<<
>>

Г. С. Батищев Деятельностная сущность человека как философский принцип

Деяние и только оно одно опре­деляет твое достоинство.

И.-Г. Фихте

Нет ничего страшнее деятельно­го невежества.

И.-В. Гёте

Философская истина, как известно, не поддается попытке схватить ее «суть» заранее, не утруждая себя восхождением по τo⅛к основно­му «зданию» или даже просто как «архитектурное украшение», привносимое вопреки внутренней «конструктивной» необходимо­сти целого.

Равным образом было бы делом неосновательным превозносить значение этого вопроса, но в то же время полагать, будто обратить философский взор на человека можно, лишь отводя этот взор от мира и отказываясь открыть в мире то, из чего челрвек на деле конституирует себя. Говоря другими сло­вами, в равной мере ложны и путь объективизма, и путь субъ­ективизма.

С одной стороны, объективизм — в лице наивно-сциентистско­го онтологизма—претендует на познание «внечеловеческого» мифа, рассматривая его совершенно безотносительно к процессу его-деятельностного освоения: вне, до и помимо этого процесса. Человек представляется ему некоей деталью наряду с прочими', неким фрагментом, которому можно «между прочим» милостиво уделить внимание после и на основе познания всего прочего.

С другой стороны, субъективизм — в лице антропологизма — претендует на решение гуманистических проблем, взятых поми­мо й безотносительно к диалектике действительности, вне дея­тельностного процесса превращения диалектики природы в диа­лектику культуры и в особенности в диалектику мышления, в его содержательную логику. Человек рассматривается им в изоля­ции от глубочайших корней, уходящих — через историю культу­ры— в универсально-всеобщие определения природы. Онтоло­гизм и антропологизм образуют две взаимно дополняющие и взаимно порождающие друг друга стороны одного и того же заблуждения, сводящегося по сути дела к непониманию того, что человек «живет миром». v

Универсально-всеобщие определения поддаются исследова­нию лишь как исторически осваиваемые человеком и становя­щиеся— по мере такого их освоения — «измерениями» мира его

* В эксплицитном выражении см.

этот тезис у Антонио Грамши в его «Тюрем­ных тетрадях» («Избранные произведения в трех томах», т. 3. М., 1969, стр. 42).

7S

деятельности. Субстанция, взятая как «чисто» природная, без культуры, еще не завершена внутри себя. Она не есть нечто ставшее и законченное. Она продолжает свре — все более дина­мичное — становление в культуре в той мере, в какой человек одновременно и принимает на себя субстанциальность природы как ее осваиватель-наследник, и достраивает ее в своем творче­стве. Поэтому нельзя понять субстанциальность, если толковать ее как саму по себе ставшую и статичную, как делающую мир исчерпавшим себя и «закрытым»; ее нельзя понять, если не видеть процесса превращения мира во все возрастающей мере в достояние человека как субъекта деятельности, если не видеть ее достраивания человеком, ее «до-развития», раскрывающего и созидающего все новые и новые ее возможности.,

Разгадка глубочайших тайн «внечеловеческого» мира Заклю­чается в деятельностном процессе его осваивательски-творче- ского «очеловечивания». Вот почему вопрос «Что такое человек?» пронизывает собой и определяет способ постановки всех без исключения существенных собственно философских проблем. Прежде всего именно в этом смысле марксистская философия и есть философия человека вся целиком, всем своим целостным содержанием, как система.

Достаточно важно усматривать верность этой аргументации также и при прослеживании ее, так сказать, с другого конца, в, обратном порядке.

- В самом деле, если философия стремится быть поисіине фи­лософией человека (а не его забвения), то она не имеет права не укоренить своего гуманизма в последовательном осмыслении всех своих существенных проблем. Она не может себе позволить беззаботно примйриться с их «агуманистической» постановкой и решением. Она не может довольствоваться теми узкосубъекти-. вистскими «аспектами», которые объективизм готов оставить вне. сферы своих интересов. Она не может пойти на обособление тем, непосредственно гуманистически значимых, от опосредствующих их понимание предпосылок, таящихся в культурно-исторической и природной действительности, в ее универсально-всеобщих опре­делениях, в ее субстанциальности.

Если гуманизм не способен найти себе основание в такого рода предпосылках и укоренить себя в них, то он вырождается в пустое морализующее пропо­ведничество, не разумеющее смысла своих собственных укра- шательски-компенсаторных фраз.

Философия призвана не переводить благие намерения и ро­мантические настроения на язык более или менее философской терминологии, а открыть и выработать в наиболее чистых фор­мах такую содержательную логику мышления, которая являет собой средоточие способности к разумному постижению и ре­шению гуманистических проблем. Философия должна дать та­кую логику, посредством которой действительный мир предста-

∣∣∣4 перед человеком как диалектнчески-динамичный в самой і пней субстанциальности Гераклитов поток, как мир проблем для человеческой культурно-творческой деятельности.

Именно марксизм дает такую логику — диалектическую ло­нжу монизма природы и истории.

11 этой логике — залог подлинности марксистского философ- | кого гуманизма и его непримиримости к какой бы то н.и было фирме идеологической мимикрии или манере отдавать дань идеологической моде или словесному маскараду филантропиче­ских утешений и обещаний. Марксистский гуманизм не имеет ничего общего с иллюзорным воспарением над действитель­ном ыо, а равно и со сведением ее к овеществленно-застывшему наличному бытию. Это — гуманизм, способный открыть и «ут­вердить правду посюстороннего мира»5. Это не гуманизм ad hoe - это гуманизм a principio.

Проблемы, определяющие область и направление теоретиче- социальной детерминации как деятельностной детерминации через целепродуцирование, через созидание идеально-предвосхищенного будущего,

Разрешение этих проблем никоим образом нельзя последо­вательно осуществить путем выбора между тезисами и антитези­сами и отбрасывания либо тех, либо других. Когда за всю пол­ноту истины выдаются одни только изолированно взятые тезисы, тогда философия низводится до уровня объективизма — в его онтологически-натуралистических или социологизированных ва.- риантах, в конечном счете до уровня теории среды.

Когда же за всю полноту истины выдаются столь же изолированно взятые, антитезисы, тогда философия впадает в субъективизм — в его моралистических, романтически-профетических и иррационали­стических BapHaH,⅛ax, в конечном счете — в волюнтаристский активизм. Действительное решение этих проблем — на пути ди­алектического синтеза, который и дает конкретность деятель-, ностной сущности человека.

■ Критика концепций, чуждых пониманию человеческой дея­тельностной сущности как принципа, в данной работе служит необходимым моментом обоснования этого принципа. Поэтому и теория среды и волюнтаристский активизм берутся здесь в логи-’ чески очищенных и доведенных до крайностей идеологических ' формах, а не в тех существенно осложненных и паллиативных модификациях, в качестве которых они представлены в истории и которые сыграли свою роль в общем прогрессе философской и научной мысли. ,

1К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 26, ч. III, стр. 516.

/. Диалектика деятельности

Для нас исходной точкой явля­ются действительно деятельные люди.

К. Маркс и Ф. Энгельс

Что такое человек? Может ли ' он «сделать* себя самого, создать

свою собственную жизнь?

Антонио Грамши

С точки зрения уже найденного философского принципа чело- lll"ll,ΓIдиалектически противоречивый процесс, т. е. не как завершенную и замкнутую в ее субстанциальности систему «данностей», а как мир проблем, решая которые, чело­век одновременно и наследует, и «достраивает»-субстанциаль­ность природы в творимой им истории культуры.

Человеческая деятельность пр е дме т на.

Предметность есть всеобщий й. если не останавливаться на опосредствующих звеньях, единственный первоисточник творче­ской сиды человеческого деяния— той подлинной силы, которая созидает исторически бесценное и непреходящее. Предметность наполняет собой деятельность и образует первейшее ее собствен­ное определение. Вопреки представлениям о некоей «чистой», непредметной «активности», деятельность не воздействует извне на предметный мир или на особенный предмет, вовсе не служит дополняющим предметность «фактором», вовсе не накладывается на предметное содержание как какая-то изначально самостоя­тельная, якобы не из этого же содержания происходящая форма. Деятельность есть такой процессу котором человек, так сказать, «отрекся»' от τord, 4τo6t>ι быть только обнаруживающим «свою» нреднайдеиную качественную ограниченность, «свою» меру и сущность, отрекся «от себя» как от определенной конечной вещи;

это —процесс, который непрерывно, шаг за шагом наполняет себя предметностью всего остального мира.

Деятельность есть способность человека вести себя не в соот­ветствии ∣c организацией своего тела, не в качестве раба «специ­фики» своего организма, а в соответствии со специфической ло­гикой каждого специфического предмета; другими словами — быть «верным» не «себе», а миру предметов, каковы они в себе, и в этой верности имманентной предметам их собственной логике впервые быть подлинным образом самим собой; быть не телом наряду с прочими телами, не конечной вещью среди прочих ко­нечных вещей, а предметно-деятельностным «существом», дея­телем.. • '

Понимание предметного характера деятельности приводит к понятию активности, совершенно отличному от обыденного и от согласующегося с ним субъективистского представления о ней как о непредметной активности. С точки зрения последнего, обо­гащение предметностью выступило бы как результат не актив­ности, а напротив, пассивности, как результат «активности» са­мих предметов, так что человек должен был бы только предо­ставлять им возможность беспрепятственно оказывать на себя влияние и улавливать его.

При таком дуалистическом разделении активности и предмет­ности обогащенность предметным содержанием представлялась бы возможной не благодаря, а лишь вопреки активности, лйщь постольку, поскольку она ограничена или сдерживает сама себя. Но на самом деле даже максимальная способность конечной вещи ассимилировать внешние влияния в своих собственных состояниях, «чутко» регистрировать действия внешних факторов и перестраивать свою «специфическую» организацию в соответ­ствии с ними — вовсе не есть путь обогащения предметностью, какова она сама по себе, в ее собственной логике, мере и сущ­ности. Ассимиляция внешних влияний внутри себя любой конеч­ной вещью — это всегда одновременно еще и трансформация этих влияний, и наложение на них печати специфической органи­зации этой вещи, как бы она сама ни изменялась.

Присущая предметной деятельности активность происходит и развивается не из собственной «видовой» специфики организма как конечной вещи, а из освоения каждого из предметов такими, каковы они в себе, каковы их меры 9и сущности. Только благо­даря предметности она позволяет человеку вырваться из непо­средственной рабской зависимости от состояний своего организ­ма и из плена его специфической организации. С этой точки зре­ния, всякая «непредметная активность» есть как раз Црямая про-

■ >

• См. Karl Marx, Friedrich Е n g е I s. Historisch-kritische Gesamtausgabe. Im Auftrage des Marx-Engels-Leπin-lπstituts lιrsg. (MEGA). 1927—1932. Abt. 1, Bd. 3, S. 88.

тивоположность той действительной, предметной и содержатель­ной активности, которая конституируется лишь путем преодоле­ния преднайденной вещной ограниченности, путем ее снятия. Человеческая деятельность настолько, aκτupnar~насколько она развитакак предметная, насколько _£ша2лбогащ,ена предмет­ность far' - -

Исходящая не из предметности, а из собственной конечной организации «активность» на деле есть продукт и характерная черта приспособительной эволюции биологических организмов, особенно на высших ступенях этой эволюции. Животные, даже столь развитые, как антропоиды, поскольку они не выходят за пределы адаптивного отношения к миру как к среде, никогда не достигают предметов в себе, в их собственной мере и сущно­сти. Все эти, свойственные животным, и любые иные способы запечатления внешних воздействий внутри специфической орга­низации конечной вещи остаются лишь формами более или ме­нее сложной пассивности, для которой предметность в себе на всегда остается по ту сторону ограничивающей специфики собст венного бытия. __

Человек отличается от адаптивного существа не тем, что име ет дело просто с более богатым многообразием «обстоятельств» а своим деятельностным отношением к ним. Это отличие резю мируется следующей альтернативой: либо давление «обстоя тельств» — то ли природных, то ли социальных — настолью катастрофично и грубо-разрушительно, что оно действительно де лает человека пассивной жертвой такого воздействия, и тогд; никакого обогащения его предметного мира не происходит; либі человек уже достаточно развит, чтобы не позволить «обстоятель ствам» просто давить на него, просто делать его функцией извн приложенной силы. Это значит, что «обстоятельства» вообще ни когда не воздействуют на человека так, как они обусловливаю природное событие, взаимодействующее с влияющими на нег факторами. Не «обстоятельства» действуют на людей, а сам: люди осваивают «обстоятельства» как предмет в его собственно логике и постольку осуществляют именно деятельностырУслови деятельности человека лишьлогда.^вообще являютс£_дЛн не условиями» -когда она сама делает их предметом, включенным eg внутренїіий диалектический П роцесстKOΓ⅞^n 11 явтягни а ет их сферу своей собственноиГактивности^ которая вырастает из пре; метностй. Деятельность человека только потому и может быт поистине прётп5гетаий;'а-не «окол(Рпрё7Гметной», не просто «взаі модействующей с предметами», что она сама себя обусловлі ваеТпр^Дмётностью.

Деятельность есть такой процесс, который никогда не ост< ется самодовлеющим, автаркичным, замкнутым, но, напротиі всегда «занят» предметным миром, стремится глубже «погрі зиться» в него и продолжить обогащение им себя. Деятельность-

это принципиально и всецело «открытый» процесс — «открытый» навстречу всему сущему и возможному, всему настоящему, прош­лому или будущему, всему развернутому в пространстве или свернутому в сущности. Она все жаждет вовлечь в сферу своего собственного движения, обратить в свое собственное достояние. Но она стремится к этому не ради переработки и переплавки все­го по образу и подобию изначально данной коне хной определен­ности, не ради наложения на предметное содержание все нивели­рующей печати одной-единственной меры и сущности, а ради об- -ретения себя во всем подлинном, неискаженном богатстве мер и сущностей мира. Она не навязывает миру унылое однообразие по заранее фиксированному масштабу, а воссоздает его как свой собственный предметный мир..

Именно потому, что человек существует не в качестве специ­фического конечного организма с единственно возможным для организма адаптивным отношением к миру как к среде, что он не автаркич'ен, а всепредметен 10и «живет» предметным миром, каков этот мир сам по себе,— именно поэтому человек активен и прогрессирует в качестве активного.

' Деятельность, понятая в этом смысле, т. е. как единство и тождество предметно-содержательной активности и принадлежа­щего активности предметного содержания, вовсе не есть ни вид, ни специфическая модификация действия. Всякое действие пред­полагает некую систему взаимодействия между вещами. Даже самая сложная по своей собственной организации «конечная» вещь при столкновении даже с самой простой вступает с нею во взаимодействие. Однако вещь никогда не может настолько адек­ватно запечатлеть на себе действие другой вещи, что при этом никак не скажется ее собственная, сугубо специфическая приро­да. Никакой след, никакая информация, никакое энергетическое воздействие не в состоянии сохранить в совершенно чистом виде свой источник во всем его своеобразии при взаимодействии вещи с вещью.

Вопреки царящему повсюду взаимодействию человеческая де­ятельность отнюдь не находится в подобном отношении «взаим­ности» со своим предметом. Иначе говоря, где торжествует ЛИіЬь «взаимность» воздействия «человека» и вещей,— там еще нет (или уже нет) подлинного человека и его деятельности. Если бы только человек’с каждым особенным предметом вступал лишь во взаимодействие, то он был бы навеки обречен на то, чтобы иметь дело исключительно с продуктами, трансформиро­ванными соответственно его собственной телесной организации,

*

10Когда Гегель замечает: «Человек как всеобщее, мыслящее животное живет в 'гораздо более широком кругу и обращает все предметы в свою неорга­ническую природу...» (Сочинения; т. II. М.— Л., 1934, стр. 483),— он делает шаг на пути к пониманию человека как всепредметного существа.

следовательно, был бы навсегда «заточён» β свою изначальную ⅛∣∣ раниченность. Действительный же человек в своей деятельно- і ти, чтобы не «портить» своего предмета, не взаимодействует с НИМ, а воссоздает его во всей особенности и конкретности, в его гобственной мере и сущности. Человек отказывается от того, чтобы «отвечать» взаимным вещным влиянием на каждую дру­гую вещь, но зато обретает целый предметный мир.

Овладение предметным содержанием основывается в своем нрбгрессе на своих прошлых результатах. Это — процесс после­довательного накопления человеческого предметного богатства, его расширения и углубления. Когда уже освоенная предмет­ность становится средством проникновения человеческой деятель­ности в еще не освоенную природу и выступает как орудие — тог­да это последнее вовсе не выступает как посредник во взаимо­действии типа «организм — среда».

Следовательно, орудие человеческой деятельности вовсе не ивляется продолжением естественно-адаптивного,, телесного ор­гана (руки, мозга) или «вооружением» такого органа. Напротив, н противоположность орудию адаптивного действия, применяемо­му высшими животными в их адаптивном поведении, орудие че­ловеческой деятельности с самого начала выключает естествен­ный орган из приспособительного видоспецифичного взаимодей­ствия с миром как средой. Орудие деятельности превращает даже естественные органы — руки и мозг — в органы, ориенти­рующиеся на отношение предметного орудия к другому предме­ту, т. е. на имманентную логику предметности, на меру и сущ­ность самого предмета. Поэтому орудие человеческой деятельно­сти может бьггь_сд,е_лано_т_олйко с помощью орудия же, когда деятельность получает возможность отправляться не от специфи­ческой организации телесного адаптивного органа, а от природы отношения предмета к предмету же — безотносительно к ограни­ченности организма и его собственных органов. Орудие челове­ческой деятельности не продолжает, не совершенств"уёт, а отри­цает в ходе антропогенеза адаптивное отношение к миру [§§§].

Способность человека жить предметным миром и обусловли­вать себя предметным содержанием в его имманентной логике в себе и для себя, а не специфической ограниченностью всего ес­тественного органического тела, конечно, совершенно преобразу­

ет и это последнее: человек утрачивает в антропогенезе поведен­ческие наследственные детерминанты, сковывающие отношение к миру заранее данным «алгоритмом» и навязывающие строго определенный способ взаимодействия с миром как средой. На ме­сто наследственных поведенческих детерминант приходит разви­тие человека как всепредметного деятельностного «существа».

Итак, человеческая предметная деятельность.находит свою логику в логике каждого особенного предмета самого по себе. Но вместе с тем эта деятельность отнюдь не есть то же самое, что бытие предмета по своей собственной логике, как в перво­зданной, девственной природе до и вне человеческой деятельно­сти. Деятельностное бытие человека вовсе не есть его способ­ность отрекаться от бытия в качестве одного «предмета» (орга­низма), чтобы становиться всего лишь другим предметом, а по­том — третьим и т. д. и т. п. (что было бы своего рода «пресуще­ствлением»). Равным образом деятельность не есть и одновре­менное самоотождествление со многими предметами, т. е. не есть некая «многопредметность». Ведь деятельность должна иметь. перед собой пред-мет как нечто такое, с чем она никоим образом не сливается и в' чем не исчезает.

Получается антиномия (первая).

Деятельность совершается и может совершаться только со­гласно логике каждого особенного предмета, но в то же время она не совершается и не может совершаться согласно логике ни одного из особенных предметов. Другими словами, человек на­ходит себя в предметном мире и только в нем одном, но отнюдь не. в качестве одного из предметов или их совокупности. Он обу­словливает себя предметностью и ничем кроме нее, Но в то же время это именно он сам себя обусловливает ею, и в противном случае она вовсе не есть для,, него пред-метность.

Разрешить эту антиномию можно, лишь установив такие-оп­ределения человеческой деятельности, в которых логика каждо­го особенного предмета выступает именно как особенная по отно­шению к ней и благодаря которым она может сама себя обуслов­ливать этой особенной логикой. Но каждое особенное выступает, как особенное только для универсальной всеобщности, для суб­станциальности. Равным образом и самообусловленность воз­можна только как присущая универсальной всеобщности и суб­станциальности. Чтобы обращаться с каждым особенным предме­том как с особенным, взятым в его собственной логике, в его им­манентной мере и сущности, И чтобы обусловливать себя им как особенным, человек должен делать определениями своей деятель­ности универсально-всеобщие определения всей действительности и принимать на себя как вершителя деятельности субстанциаль­ный характер.

Но каким образом это возможно? Прежде всего путем насле­дования этих определений и этого характера у природы.

86.

Человек — наследник природы, воспреемник результатов ее развития, ее тенденций и дремлющих потенций. Природа — его абсолютная предпосылка и абсолютное условие. Человек не толь­ко первоначально «вышел» из природы, но вместе с тем, никогда не покидая ее, он постоянно продолжает расширять и углублять свою преемственную связь с ней на всех ступенях и уровнях сво­его деятельностного прогресса. Он не только порожден природой как прародительницей, но и сам непрестанно делает ее ис­ходным пунктом и первоисточником своих новых подлинно основательных устремлений, которыми он обогащает себя как человек.

Тот, кто следует обыденно-натуралистическому представле­нию, усматривает два аспекта связи с природой: с одной сторо­ны, на него производит неотразимо сильное впечатление «при­сутствие» природы в человеке как живом теле; с другой стороны, он пытается «взять реванш», отводя всей остальной природе лишь «страдательную» роль «кладовой» возможных средств активно­сти, предоставленных на поток и разграбление. Антигуманизм этого представления нельзя скрыть никакими «подкрашивающи­ми» его. созерцательно-эстетическими компенсациями. Его надо бескомпромиссно преодолеть.

Во-первых, человек вовсе не есть своего рода "Живое естест­венное тело как «часть природы»] Даже его организм, к которо­му в известном смысле было бы применимо такое определение, верно и конкретно, постижим лишь будучи взят в контексте таких характеристик бытия человека, которые ему в качестве собствен­ных приписаны быть не могут и для которых он служит лишь «носителем». Ибо на деле не человек принадлежит своему орга­низму, а, наоборот, организм принадлежит человеку как отнюдь не единственный носитель его реального бытия.

Во-вторых, остальная, «внечеловеческая» природа — отнюдь не только «резервуар» средств человеческой активности. Человек не просто «расходует» природу, но в освоении ее многообразного особенного предметного содержания обретает свой собственный предметный мир, следовательно, самого себя как действительно­го человека. '

Однако и этого мало. Человек обязан природе еще и как ее собственная универсально-всеобщая и субстанциальная сила, на­следник ее конкретной тотальности. В этом смысле позволитель­но сказать, что человек произошел не только и даже не столько от увенчавших собой эволюцию животного царства высших ант­ропоидов, сколько от природы в целом. И только как такая уни­версальная сила самой природы, как наследник ее целостности человек способен делать всякий особенный предмет своим пред­метом, а не становиться рядом с ним, т. е. не быть вещью среди пещей. Только с позиции универсальной всеобщности и субстан­циальности он превращает непрерывно возрастающую часть

остальной природы в достояние своего собственного предметного мира и всякий раз представляет собой нечто непрерывно боль­шее, нежели любая часть природы, какой бы целостной она ни была внутри себя,— он представляет тотальность всей природы. Чтобы свести человеческую действительность к «части природы», надо было бы «остановить» деятельностный процесс ее жизни, т. е. умертвить ее. Только смерть возвращает человека природе в качестве ее собственной части наряду с прочими ее частями.

Человеческая деятельность как такой процесс, который сам себя обусловливает, сам делает своей логикой имманентную ло­гику предметов, который, коротко говоря, осваивает их, есть самодеятельность. То, что она совершается по универсально­всеобщим определениям всей действительности и что человек принимает на себя характер субстанциальности, означает не что иное, как его способность быть внутри своего предметного мира causa sut,так как он в подлинном смысле осваивает при­родную causa sui.Поскольку же человек обретает в этом насле­довании субстанциальности у природы собственную самостоя­тельность и суверенность в процессе самодеятельности, постоль­ку он есть субъект деятельности. И одновременно осваиваемое им богатство особенного многообразного содержания природы получает определение объектов его деятельности.

Таков единый процесс деятельности, осваивающей природу: насколько человек обогащает свой предметный мир, включая в него природу в качестве своих объектов, настолько он.может развиваться как субъект, и наоборот. Принципиально важно видеть, что человек обязан природе не только объектами своей деятельности, но равным образом также и своим бытием в ка­честве субъекта. Не вопреки природе, не благодаря какому-то началу, дуалистически поставленному рядом с субстанциально­стью природы, а только благодаря ей человек также и субъект.

Однако в природе непосредственно как таковой нет и не мо­жет быть места для субъекта, во всяком случае, если не про­возглашать на субстанциалистски-идеалистичеокий манер саму до- и вне-человеческую субстанцию также и субъектом. В приро­де есть место только для объектов, которые могут быть таковы­ми для деятельности субъекта. Как же человек становится субъ-' ектом, если он — дитя природы?

Завладеть природной субстанцией одним актом, так-'еказать, узурпировать ее человек не в состоянии: ее действительное осво­ение есть такой процесс, который хотя и не оставляет человека отгороженным от нее и неспособным в нее погрузиться, но вмё- j сте с тем и никогда не завершается. Более того, если бы даже^ этот процесс завершился — позволим себе такое предположе­ние — и человек смог исчерпать субстанциальность природы, все-таки проблема решена этим не была бы. Ибо только в конце процесса стал бы возможен субъект, тогда как весь ход этого

процесса уже с самого его начала Предполагает Деятельность субъекта. Наконец, и это самое важное, природная субстанци­альность со своей стороны есть отнюдь не нечто статичное, на себя самое замкнутое и завершенное, как полагает субстанциа- листокая теория среды, но есть динамический процесс незавер­шенного становления.

I Вторая антиномия, стало быть, такова:

і Человек может быть субъектом только как субстанциальная, ^универсально-всеобщая сила самой природы; но в то же время Человек не может быть субъектом в самой природе как ее соб­ственная, непосредственно природная сила. Или, иначе говоря, человек может быть субъектом только как наследник природы и ее осваиватель, но он и не может быть субъектом только как наследник природы и ее осваиватель. (Исходя из природы как таковой, в известном условном смысле можно было бы объяс­нить, что человек — и механик, и физик, и химик, и биолог, и астроном и т. д. и т, п., относящийся к особенным предметам с точки зрения универсальной всеобщности, но никак не удалось бы увидеть в механике, физике и т. п. человека-субъекта...)

Разрешение этой антиномии напрасно было бы пытаться най­ти посредством апелляции к некоей «второй природе», как тол- ⅛ куют иногда человеческое общество,— внутри первозданной соб­. ственно природы. Ибо в этом случае к мощному «магнитному полю» общеприродной детерминации присоединилось бы еще до­полнительное искусственное «магнитное поле» детерминации «второй природы», в результате чего самостятельно суверенный, самодеятельный субъект стал бы еще менее возможен.

,Человеческая действительность, которая есть также и дейст­вительность человека как субъекта, возникает только как выхо­дящая за границы природы—как особенное царство, где созида­ются принципиально новые возможности, выступающие для не­посредственной природы как таковой как невозможности, т. е. где совершается тво р ч е с те о. Человеческая предметная дея­тельность как раз и есть процесс, в котором субстанциальность природы творчески «достраивается» до невозможного в самой природе и одновременно осваивается как природная. Само осно­вание и наследование ее человеком предполагают творческое 'обогащение и «достраивание» на унаследованном фундаменте. Равным образом и творчество предполагает основание этого фундамента. Поэтому человеческая действительность — это цар­ство творческого наследования субстанциальности природы и 1одновременно наследующего ее творчества. Таково царство I культуры.

і Предметная деятельность есть строительство культуры как единство и тождество освоения и творчества.

Человек строит культуру не на руинах природы, а на природ­ном фундаменте, но это строительство вовсе не есть лишь про­

должение им непосредственно природного развития. Человек — одновременно и универсально-всеобщая, субстанциальная сила самой природы, и сила, уже не непосредственно природная. Бо­лее того, он только потому и прогрессирует как универсально­всеобщая, субстанциальная сила природы, что реализует себя в этом качестве вне власти непосредственной природной детерми­нации — как «существо» культурное, т. е. образованное всецело и исключительно культурой.

Прогресс предметной деятельности образует собой культур­но-исторический процесс. Поэтому субъект и объект деятель­ности получают определения культурно-исторических.

Совершаемый человеческой предметной деятельностью куль­турно-исторический процесс как формирующий посредством объективных (предметных) фбрм самого человека-с^б^екто, т. е. созидание субъектом самого себя посредством созидания пред­метного мира культуры, есть производство. Итоговый и главный, все в себе резюмирующий результат производства есть всегда в конечном счете именно сам человек как субъект 12. В этом смысле производство определимо также как «самоизме- нение», совпадающее с изменением «обстоятельств» и опосредст­вованное ими 13, или, другими словами, как человеческое произ­водство человеческой действительности 14.

Культурно-исторический процесс человеческого производства содержит в себе как свой снятый момент также и освоение, а именно воспроизведение природы. Этот процесс непрерывно по­глощает неосвоенную природу, вбирает ее в себя, вновь и вновь делая ее своей предпосылкой и первоисточником как богатства особенных объектов‘культуры, так и субстанциальных опреде­лений, на основе которых в творчестве прогрессирует культур­ный субъект. Вне воспроизведения природы культура невозмож­на. Но будучи всегда и повсюду альфой человеческого культур­ного мира, природа никогда не становится его омегой: человек подлинным образом углубляется в природу не на пути так назы­ваемого «возврата» к ней, не на пути бегства к ее дикой перво­зданности (имеющего на деле чисто исторический смысл), а на

,sСм.: К. Маркси Ф. Энгельс. Сочинения, т. 46, ч. 11, стр. 222.

13 См. К- Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах. Противоположность материа­

листического и идеалистического воззрений. (Новая публикация первой главы «Немецкой идеологии»). М., 1966, стр. 103; ср. также: «В самом акте воспроизводства изменяются не только объективные условия... изменяются и сами производители, вырабатывая в себе новые качества, развивая и преобразовывая самих себя благодаря производству, создавая новые силы и новые представления, новые способы общения, новые потребности и но­вый язык» (К- Маркс и Ф, Энгельс. Сочинения, т. 46, ч. I, стр. 483— 484). Та же мысль проводится и в «Капитале» (см.: К. Map,Rc и Ф. Э н г е л ь с. Сочинения, т. 23, стр. 188)..

14 См.: К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений. M., 1956⅛

стр. 593, ■

вещей. Это не украшенная человеческим именем и обликом грубо-материальная и формально-институци- илі.ная сила, но и не эмигрировавшее в самосозерцание духовное Пічтилие. Субъект — это средоточие межиндивидуальных (и именно поэтому могущих быть подлинно личностными) «сущ­ностных сил»20 человека-деятеля.

Культурно-исторический процесс производства есть общест­венно-индивидуальный процесс. Это значит, что общественная штіірня не имеет в конечном итоге иного смысла, кроме разви- ι пн субъекта, т. е. кроме развития «сущностных сил» самих че- лппсчсских индивидов21. Одновременно это значит, что индиви­ду ильное развитие человека в деятельности и есть самая глубо- ∣l∣∣∣∣ движущая «причина», толкающая вперед всемирную исто­рию, и что именно этим развитием «измеряется» и подлинным ι∣Γφll.1OM оценивается общественный прогреос22.

Итак, в своем высшем всеохватывающем резюме история їм и. лишь опосредствованный изменением объектов процесс из-

11•...Каждый индивид —это синтез не только существующих отношений, но II истории этих отношений, то есть итог всего прошлого» (А. Грамши. II іЛранньїе произведения, т. 3, стр. 45).

•"и к своему непосредственному бы­тию относиться с точки зрения этой системы, т. е. по-человече­ски. Человек таков, каким сформировала и образовала его пред­метная деятельность во взаимодействии с другими деятельностя­ми, таков, каковы его активные связи общения с другими людь­ми. Богатство и уровень его развития всецело определены бо­гатством общения, из которого он вырос34.

x"Сущность человека есть деятельность как тождество активно­сти и общения; есть деятельность его как общественно-индивиду­ального субъекта, который действителен настолько, насколько опирается на свой произведенный и воспроизведенный мир объ­ектов культуры, на результаты освоения природы и историческо­го процесса наследования и творчества. Однако мир его объек­тов культуры — предметный мир человека — в каждый момент представляет для него нечто определенное, исторически достиг­нутое и ограниченное. Это — система, таящая в себе лишь ог­раниченную «сумму» возможностей. Между тем в качестве субъ­екта человек может существовать, лишь создавая принципиаль­но новые возможности.

Итак, четвертая антиномия:

Человек обладает сущностью, которая допускает его деятель­ность в пределах системы возможностей, ограниченной всем унаследованным им богатством объектов его культуры и реали­зованным в этом богатстве уровнем его развития как субъекта, т. е. такой сущностью, которая исторически определена и огра­ничена. Но вместе с тем человек не обладает никакой определен­ной раз и навсегда сущностью с ограниченной, фиксированной, конечной системой возможностей, в пределах которой он разви­вался бы; напротив, как субъект культуры он прогрессирует, об­ретая принципиально новые, ранее не данные возможности. Ина­че" говоря, человек имеет в каждый момент исторически обуслов-

« MEGA, Abt. I, Bd. 3, S. 536.

3,К. Маркси Ф. Энгельс. Сочинения, т. З, стр. 480.

s4«...Действительное духовное богатство индивида всецело зависит от богат­ства его действительных отношений...» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах..., стр. 49).

Є6

лепную границу возможного и невозможного, но только потому ни и достигает этой фиксированной границы, что постоянно пре­одолевает, или трансцендирует, свою границу, постоянно ото­двигает ее. Чтобы обладать сущностью, он должен ее отрицать, н чтобы отрицать ее, должен ею обладать.

I Разрешение этой антиномии равносильно раскрытию челове­ческого прогресса как совершаемого «безотносительно к какому бы то ни было заранее установленному масштабу», т. е. тако- i ∣∣>, в котором человек «не стремится оставаться чем-то оконча-. К'льно установившимся, а находится в абсолютном движении і тнновления» 35. Это значит выработать совершенно иное исвое- 1образное понятие сущности: сущность человека должна состо- j игь как раз в том, что он не имеет никакой одной определенной, [ раз и навсегда ограниченной сущности. Другими словами, надо прийти к такому пониманию, согласно которому природа чело­века состоит в том, что он не имеет никакой «собственной», ко­нечной природы, которая была бы заранее данным ему масшта­бом его развития, заранее данной мерой его бытия. Задача за­ключается в том, чтобы объяснить, каким образом и почему че­ловек есть трансцендирующее «существо».

Обретать принципиально новые возможности и тем самым трансцендировать свои границы, шаг за шагом раздвигая их, че­ловек может только благодаря обогащению своего предметного мира, т. е. проникая в новую, ранее недоступную ему предмет­ность. Такое обогащение дает новое поприще и открывает новые горизонты его творчеству, всегда осуществимому лишь во взаи­мопроникновении с освоением предметности, с наследованием прошлых результатов деятельности. Однако решением пробле­мы отнюдь не была бы простая ссылка на присоединение доба­вочного объекта к человеческому предметному миру. «Экспан­сия» в область объектов ничего бы не объяснила.

Действительное отыскание неведомых «измерений», которые прежде оставались по ту сторону освоенного предметного мира человека, достижимо не как расширение «сферы утилизации», а кик процесс, сопровождаемый одновременным созиданием принципиально новых «измерений» в человеческих отношениях. Индивид вообще лишь постольку обретает предметное содержа­ние, делает его включенным в предметный мир, которым он жи­вет, и превращает его в действительность самого себя, посколь­ку он обогащает также и формы своего общения с другими инди­видами этим предметным содержанием. Деятельность может воспроизводить логику предмета лишь тогда, когда она строит одновременно и общение между индивидами, вбирающее в себя згу логику и дающее ей жизнь в освоенной, очеловеченной фор­

и К. Маркси Ф. Энгельс. Сочинения, т. 46, ч. I, стр. 476.

ме. И наоборот, прогресс общения предполагает обогащение предметного содержания, в котором оно развертывается и кото­рым наполняет себя.

s"Так проблема приводит к понятию распредмечивания. I Распредмечивание — это процесс превращения определений ' предмета деятельности в определении живой активности, логики предмета, каков o∣h в себе и для себя,— в логику действования человеческой способности; это погружение относительно «спо­койного» объективного бытия в «беспокойство» процесса субъек­тивности; это аутентичный «перевод» объекта, каков он есть в его собственной мере, сущности и т. п., на «язык» живых сущ­ностных сил субъекта и выращивание этих сил из предметных форм культуры, а в конечном счете — из природы в ее универ­сально-всеобщих и особенных определениях; это принятие чело­веком как культурно-историческим, общественно-индивидуаль­ным субъектом «эстафеты» субстанциальности, т. е. принятие на себя антиномичной проблемности и незавершенности мира; это взаимная «открытость»[35]навстречу друг другу человека и мира..

'Подвергаемая распредмечиванию предметность, какова она в себе и для себя, отнюдь не утрачивается, не «аннигилируется», но лишь снимается в своей внечеловеческой форме, в которой она остается по ту сторону деятельностной жизни определенного общественно-индивидуального субъекта, и восстанавливается тождественной самой себе внутри сферы, активности субъекта, как его собственное достояние и его собственная действитель­ность. Распредмечивание делает объект, существовавший безот­носительно к культурно-историческому общению индивидов, со­держанием их собственных форм общения друг с другом.

' Деятельность не «околопредметна», не просто подвержена влиянию предметов, но сама именно предметна, потому что не­престанно совершает распредмечивание и тем самым аутентич­но «переводит» предметность на «язык» активности сущностных сил человеческих индивидов в их взаимном общении, на «язык» общения как активности. Непрестанно открывая для себя и вби­рая в свое собственное содержание все новую и новую предмет-

„ость, человеческая деятельность превращает ее в достояние своего принципиально «открытого» социального мира как трансцендирующего процесса. По отношению к каждому совер­шающему его индивиду распредмечивание выступает как под­линное внутреннее содержание освоения и присвоения предмет­ности—не в смысле какого бы то ни было собственнического, 'отчужденного «завладения», а в смысле такого наполнения че­ловеческих способностей предметностью как содержанием87, ко­торое по самому своему существу межиндивидуально и «взаим­но». Распредмечивание—это универсальный «переводчик» при­роды и предметных форм культуры на «язык» сущностных сил общественного и общающегося с другими индивидами человека, т. е. на субъективный «язык» самих способностей как живой куль­туры. Мир являет себя распредмечиванию в своем бесконечном богатстве многообразия, в своей диалектической противоречиво­сти—как мир все новых и новых проблем для человеческого деяния.

— Однако, подвергаясь распредмечиванию, ни природа, ни культура в ее предметных формах не покидают этого, единого и единственного мира и'не переселяются в иной, «непредметный» мир. Они переплавляются в новые предметные же формы. Каж­дый шаг распредмечивания есть одновременно также и шаг об­ратного перехода чистого процесса активности в предметное воплощение. Деятельность непрестанно растворяет прочно без- Ттапичные формообразования относительно спокойного бытия, но в то же время и сама столь же непрестанно застывает и кри­сталлизуется в предметных формах, переходит в свое пребыва­ющее в относительном покое воплощение. Это запечатление жи­вой активности как процесса жизни человеческих сущностных сил в предмете, это превращение логики действования субъекта в свое предметно-зафиксированное изображение и обретение субъектом своей действительности в объектах, несущих на себе и хранящих образ его деяния, есть опредмечивание39.

«Само присвоение этих (производительных.— Ред.) сил представляет собой не что иное, как развитие индивидуальных способностей» (К. М а р к с и Ф. Энгельс. Фейербах..., стр. 94). Деятельность втягивает предметы в свой процесс, присваивает «в качестве своих собственных, одухотворенных иа вы­полнение функций, соответствующих их понятию и назначению в этом про­цессе» (К- Marx. Das Kapital, Bd. I, Berlin, 1960, S. 191). Предметы пере­стают быть лишь внешней, безразличной формой и становятся моментами деятельностного процесса а его отношении к самому себе (см.: К. Маркс нФ. Энгельс. Сочинения, т. 46, ч. I, стр. 324).

** «Во время трудового процесса труд постоянно переходит из формы беспо­койства в форму бытия, из формы движения в форму поедметности» (К. М а г х. Das Kapital, Bd. I, S. 197; см. также стр. 189). Опредмечива­ние— одно из основных понятий в «Капитале» К- Маркса. Однако систе­матическое смешение в имеющихся русских переводах «опредмечивания» с «овеществлением» препятствует пониманию его смысла и значения.

4*

Опредмечивание есть процесс самовоплощения человека как субстанциальной культурно-творческой силы, есть созидание им предметного мира своей культуры, в котором он утверждает свою субъективность тем, что обретает объективную действи­тельность самого себя как субъекта. Это отнюдь не простое из­менение вещей или оставление следов жизненного существова­ния в натуралистическом смысле. Человек опредмечивает себя как индивидуализированное социальное целое, как тотальность своей общественности, своей межиндивидуальной культуры. И ре­зультат его опредмечивания есть его произведение. Хотя ни одно частное, фрагментарное произведение не являет исчерпывающе­го предметного образа человека, все же именно в своих произ­ведениях (и нигде кроме) человек находит для себя и для дру­гих явное и предметно-фиксированное выражение того, чем он смог и сумел стать и кто он таков на деле[34][35][36][37][38].

Но человеческое произведение только потому и есть опред- меченное бытие самого человека и его продолжение, есть предметный результат производства, совершаемого культурно­историческим субъектом[39], что само это произведение находит себе продолжение и завершение в других деятельностях, в дру­гих субъектах. Процесс опредмечивания имеет не только соци­альный источник — сущностные силы общественно-индивидуаль­ного субъекта, но и социальный «адрес»: других субъектов, ко­торые распредмечивают созидаемое произведение. Более того, «адрес» процесса опредмечивания бесконечен— это не индивид или группа индивидов в их ограниченности «здесь и теперь», а индивид как олицетворение челбвечества или человечество в его неограниченном прогрессировании. Так опредмечивание делает

произведение «зеркалом» человеческого общения — предметным «зеркалом» человеческой сущности, открывающей себя навстре­чу всем тем, кто только способен увидеть в этом «зеркале» излу­чение жизни его создателя, быть может, уже угасшей в своем непосредственном бытии[40].

Процесс опредмечивания — это созидание индивидом пред­метного мира для неограниченного множества других индивидов или для некоторых из них как олицетворяющих такое неограни­ченное множество: у опредмечивания всегда есть человеческий «адресат». Это производство культурно-исторического предмет­ного источника содержания для их возможных способностей, для их развития, для всей их жизни; это созидание предметных связей общения — общественных отношений в их объективной действительности [41]. Именно своими произведениями индивид де­лает себя соавтором также и объективной системы обществен­ных связей и включается в нее. Опредмечивание есть созидание предметного тела всемирной культурной истории.

f ^ Распредмечивание и опредмечивание как противоположности не только целиком и без остатка переходят одно в другое, вза- i имно предполагая и исключая друг Друга, но вместе с тем столь \ же полно взаимопроникают, образуя подлинное тождество. I Деятельность и есть именно конкретное тождество распредмечи- і зания и опредмечивания(Entgegenstaπdlichung uπd Vergegeπ- ^sTandlichung). Тем самым конкретизируется определение дея­тельности как тождества активности и общения: индивиды вза­имно обогащают друг друга, предоставляя каждый каждому различные и своеобразные предметные содержания. Чем богаче осваиваемое предметное содержание, тем богаче спектр целост­ных, направленных каждая на особенный предмет, специализи­рованных деятельностей, взаимно друг друга распредмечиваю- щих и наполняющих новым содержанием взаимное общение. Ак­тивность каждого являет себя другим в неповторимом предмет­ном облике —как адресованное им целостное произведение (здесь речь не может идти о профессионализме как форме спе­циализации, складывающейся при расчленении самой человече­ской деятельности).

I Будучи всегда опредмечивающейся в своих произведениях, I деятельность есть производство объектов для субъектов и обла- факторы при­дают человеческим потребностям утилитарно-потребительский характер, когда они начинают казаться изначальными «параметрами» натурализо­ванной «человеческой природы», от которой якобы производна и функция «человека» в качестве «изготовителя*.

как всеобщий момент придает очеловеченный (эстетический и т. п.) характер также и потреблению. Что же касается потреб­ления в смысле чисто натуралистической утилизации, то подоб­ное 'представление о нем само есть лишь идеологический продукт специфического социального отношения — отношения полезно­сти. Чтобы понять последнее, надо первоначально от него строго отвлечься и лишь, потом вывести и объяснить во всей специфич­ности.

С точки зрения деятельностного культурно-исторического процесса, не только не остается места для возведения в принцип некоей «потребительски-изготовительской природы человека», но даже и собственно материальное производство как непосредст­венное оказывается лишь одностронним моментом. «... Всегда в качестве результата общественного процесса производства вы­ступает само же общество, то есть человек в своих общественных отношениях. Все, что имеет прочную форму,— как продукт и т. п.,— выступает в этом движении лишь как момент, как ми­молетный момент. Даже непосредственный процесс производства выступает здесь лишь как момент. Условия процесса и все то, в чем он опредмечен, сами равным образом суть моменты этого процесса, а в качестве субъектов его выступают только индиви­ды, но индивиды в их взаимных отношениях, как воспроизводи­мых ими, так и производимых заново. [Таков] их собственный постоянный процесс движения, в котором они обновляют себя постольку, поскольку обновляют творимый ими мир богат­ства» 45.

Богатство предстает как всецело принадлежащее индиви­дам и наполняющее собой их жизнь, т. е. не как консолидация могущества внечеловеческих социальных вещей и структур, а как прогресс собственных сущностных сил и отношений индивидов, как тотальность деятельного освоения и творчества, преодоле­вающего все и всякие свои ограничения и не ведающего никаких цаперед установленных критериев и масштабов46..

Один и тот же единый во всем своем многообразии деятель-^ костный общественный процесс есть одновременно и история сил индивидов, и история их общения, равно производимая самими людьми. В этом тотальном производстве людьми всей своей дея­тельности их опредмеченные и распредмеченные силы выступают, как производительные силы, а создаваемые и непрестанно вое/

*■' К. Marx. Gruπdrifle..., S. 600 (курсив мой.— Г. Б.).

* См.: К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 46, ч. I, стр. 476. «...Чело­век познан как сущность... всех человеческих отношений... История — не что иное, как деятельность преследующего свои цели человека» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 2, стр. 102). Но если только это верно, то уже нельзя изображать человеческую деятельность как пред­определяемую из недосягаемых «глубин» Общества-Среды таящимися там внедеятельностными «материальными силами».

создаваемые людьми-субъектами объективно-предметные фор­мы общения как система образуют их производственные отноше­ния. Чтобы верно понять их, т. е. чтобы понять, что «производи­тельные силы и общественные отношения—и те, и другие являются различными сторонами развития общественного инди­вида»47, надо вывести и определить их сначала как моменты культурно-исторического процесса в его целостности, а не как «факторы», действующие лишь внутри предварительно уже вы­деленной «сферы» собственно материального, непосредственно­вещного производства. Только после этого можно верно «выде­лить» также и эту сферу, а также увидеть специфическую форму, которую принимают эти силы и отношения внутри нее.

Таков путь, на котором исследование роли человека в качест­ве экономического персонажа внутри собственно материального производства не только не сводит его к Homo oeconomicus,но и дает критическое понимание последнего. Человека как культур­но-исторического трансцендирующего свои границы субъекта невозможно «заточить» внутри какой-то односторонней сферы, не отрицая в нем человека.

' Человек трансцендирует свои границы какосваиватель-творец лишь на основе и благодаря распредмечиванию им все нового и нового особенного предметного содержания, что в свою очередь предполагает распредмечивание универсально-всеобщих опреде­лений и обретение им субстанциальности. Только с такой пози­ции человек и может относиться к особенным предметам ^изнут­ри»— как собственная субстанциальная и всеобщая сила этого единственного мира, а постольку и как субъект,— а не «извне», не как всего лишь другой предмет-вещь. Но субъект действите­лен только как опредмечивающий себя, будь то деятельность пре­имущественно предметно-созидательная или преимущественно образовательная. Он находит свою действительность не помимо, не по ту сторону предметного мира, а в нем самом, (в объектив­ной системе своих произведений и связей общения, в обществе как культурно-объективной действительности. Между тем чело­век может быть субъектом, только если он не тождествен реаль­но преобразуемому миру особенных предметов, а, наоборот, противостоит каждому из них.

Итак, пятая антиномия; ***,

Человек таков, как он есть в самом реально-преобразователь­ном процессе предметной деятельности; он таков, каким он себя реально производит в мире своих особенных предметов. Но одно­временно человек не может быть в самом реально-преобразова-

*} К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 46, ч. II, стр. 214. Созданное культурно-историческим процессом «как объективные, так и субъективные условия... представляют собой лишь две различные формы одних и тех же условий» (там оке, cτtp. Э47).

тельном процессе и в мире особенных предметов универсально­всеобщей и субстанциальной, творчески-трансцендирующей си­лой. В частности, человек есть исторический результат и итог прошлого, существующий в настоящем как в наличном бытии; однако время как таковое человек делает «измерением» своей действительности, что невозможно непосредственно в реальном наличном бытии как настоящем самом по себе.

Разрешение этой антиномии — в процессе деятельности как продуцировании идеального, т. е. в деятельности как един­стве и тождестве противоположностей реально-преобразователь­ного и идеально-преобразовательного процессов.

Человек делает одни реально-преобразуемые предметы, вклю­ченные в систему деятельности, опредмеченными воплощениями реального преобразования других предметов, их «инобытием», каждый предмет для человека только потому и выступает как предмет реально-преобразовательного процесса, что его подвер­гаемая распредмечиванию имманентная логика одновременно запечатлевается вне и помимо него самого как представленная и форме реального преобразования других предметов — носите­лей этой логики — и что в форме такой представленности она пре­образуется вне и помимо него — идеально48. Посредством иде­ального преобразования особенных предметов, которые человек своим реальным преобразованием не только воспроизводит, но также и творчески продолжает, он поистине «извлекает» из пред­метов имманентную им всеобщность и создает орудия овладе­ния ею — «всеобщие» предметы, воплощающие в своей функции внутри культуры универсально-всеобщие определения всей дей­ствительности. Эти функции «всеобщих» предметов-орудий не имеют ничего общего с их естественной, природной связью и при­родным развитием их носителей, но зато в них человек утверж­дает себя как субстанциального и (на этой основе) как культур­но-исторического субъекта.

Включая предмет в систему деятельности и тем самым в си­стему своей культуры, человек населяет его огромным множест­вом идеальных значений, совершенно отличных от реального из­менения его реальной формы: предмет «означает» все то, что деятельность заставляет его «означать» в соответствии с логикой, распредмеченной в других предметах и опредмеченной в данном хотя бы фрагментарно. И только вместе со всеми этими идеаль­ными своими значениями (а отнюдь не просто как реальное тело с реальной формой) каждый предмет культуры вполне конкретен как предмет человеческой действительности, как человеческий предмет. Поэтому предметные формы культуры сами по себе — фактом своего наличия — не наследуются и не «творят» челове-

” См.: Э. В. Ильенков. Идеальное.— В кн.: «Философская энциклопедия», т. 2. М., 1962, стр. 219—227.

ческой жизни. «...Обстоятельства творят людей постольку, по­скольку люди творят эти обстоятельства»49.

В действительности наследуются лишь человеческие деятель­ности (в единстве их предметности и активности), а внутри дея­тельностей и посредством их — также и их предметное содержа­ние. Исторически-преемственная связь вообще не «замыкается» как связь порядка вещей, но лишь производится самой'деятельно- стью, которая единственно способна принять и освоить завещан­ное ушедшими поколениями богатство 'культуры, богатство ее предметных форм вместе со всеми их реальными свойствами и идеальными значениями.

t-n"^^ Человеческая предметная деятельность только тем, что она ; / продуцирует идеальное, и обретает возможность делать своими ∣i/ собственными универсально-всеобщие определения, возмож- ІІ ’» ность быть субстанциальной, а значит, быть деятельностью куль­;; / турно-исторического субъекта. Процесс, сводящийся к одним А только реальным изменениям в реальных вещах, вовсе не есть, / деятельность.

Человек вообще никогда не распредмечивает одну только реальную форму предмета саму по себе —он не просто копи­рует ее как нейтрально-натуралистический φa∣κτ, а ставит ее в контекст своей культуры и в нем идеализует ее. Поэтому рас- предметить даже «чисто» природный феномен—значит распред- метить также те реальные и идеальные значения, которые несет на себе этот феномен в контексте данной культуры как системы. Человек распредмечивает прежде всего и главным образом «мир человека»50 — современных ему субъектов, причем в той мере, в какой он распредмечивает и оживляет в себе самом все­мирную историю, итогом, которой является современность. Он формируется как человек в той мере, в какой опыт культурной истории впитан всей его жизнью и в какой уроки Былого стали достоянием его Дум. Даже способность по-человечески видеть и слышать — не готовый дар природы, а унаследованная «работа всей до сих пор протекшей всемирной истории»51. Лишь распред- мечивая историю, индивид обретает накопленную ею человеч­ность в каждом своем жизненном шаге.

Распредмечиванию не поддается ни реальная форма, изоли­рованная от ее идеальных значений, ни языковые и символиче­ские формы, изолированные от идеально представленных в них действительных, предметно-преобразовательных процессов жиз­ни. Оно предполагает единство контекста языковых и символиче­ских форм и реальной «книги человеческих сущностных сил»52, « MEGA, Abt. I, Bd. 5, S. 28.

м К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 1, стр. 414.

61К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений, стр. 594. s2Там же.

которую люди «пишут» своими предметными деятельностями, продолжая свою историческую драму.

Равным образом опредмечивание не сводимо ни к одному только реальному изменению предмета, ни к одним только язы­ково-символическим преобразованиям, а предполагает единство этих двух своих необходимых моментов в их взаимопроникнове­нии, дарующем каждому из них подлинность и смысл. Деятель­ность— это нерасторжимый союз дельного Слова и осмысленно­го Дела, являющих собой две ипостаси одного и того же неоста­новимого процесса преобразования человеческой действитель­ности.

Чтобы совершить реально-преобразовательный процесс своей деятельности, человек должен быть развит как культурно-исто­рический субъект и способен идеализовать не только свой непос­редственный предмет, но и весь его культурный и природный кон­текст, в котором он сам — поистине субъект. «... В человеке иде- ализована вся природа, с которой он имеет дело, а не только та ее часть, которую он непосредственно производит и воспроизво­дит... Без постоянно возобновляющейся идеализации реальных предметов общественно-человеческой жизнедеятельности, без превращения их в идеальное, а тем самым и без символизации человек вообще не может выступать в качестве действительного агента, деятельного субъекта общественного производства мате­риальной и духовной жизни общества, в качестве... «меры всех вещей», вовлеченных и вовлекаемых в процесс общественного производства» s3. И человек становится в самом деле «мерой всех вещей» постольку, поскольку он прогрессирует как субстанци­альная сила и как субъект, идеализовавший в себе и меры и сущности всех осваиваемых и создаваемых им вещей...

Человек одновременно вооприемлет универсально-всеобщие определения природы, делая их своими собственными, и созида­ет новые «измерения» своего культурного мира. Он достраивает в раздвинутом им пространстве природы новые сферы своего культурного «пространства». Он вырывается из слепо-стихийно­го хода естественного времени, в котором он был зажат между внезапно надвигающимся, недоступным будущим и безвозврат­но уходящим и столь же недоступным прошлым,— овладевает им. Он живет уже не в экстенсивно-естественном, а в интенсивно­историческом времени, которое настолько наполнено всем ранее опредмеченным временем деятельности, завещанным настояще­му, насколько в настоящем его распредмечивает новая деятель­ность. И он продолжает накапливать оитредмеченное время в произведениях культуры для грядущего.

wЭ. В. Ильенков. Идеальное,— «Философская энциклопедия», т. 2, стр. 225.

В своем настоящем человек не является просто функцией всех прошлых состояний в качестве их прямого естественного продол­жения. Идеализуя свой предметный мир, он строит свое буду­щее как идеально-предвосхищенное раньше, чем осуществляет реально-преобразовательное изменение в этом мире. Тем самым реальную связь прошлого с настоящим он опосредствует идеаль­но-предвосхищенным будущим. Он творит свое настоящее как реализацию идеализованного будущего. Он приходит в настоя­щее не прямо и не непосредственно из прошлого, а через само- проецирование в будущее, так что реальное наличное бытие есть лишь средство реализации идеализованного проекта—цели33я.

Человеческая предметная деятельность и есть не что иное, как непрестанный процесс целепродуцирования и целевыполне- ния. Из распредмечивания действительности вырастает способ­ность самопроецирования в будущее, которая ориентирует твор­ческий поиск и созидание принципиально новых возможностей благодаря освоению принципиально нового предметного содер­жания. Реализация этих обретенных возможностей в свою оче­редь становится фундаментом для нового самопроецирования. для нового творческого процесса продуцирования цели. Таков исторический путь человека, смысл которого—«развитие богат­ства человеческой природы как самоцель»34.

Вся специфичность социальной детерминации по сравнению с вещно-принудительной, естественной детерминацией в том и состоит, что она всецело деятельностная, повсюду «открытая» и осуществляющаяся только через целепродуцирование и целевы- полнение. Это — детерминация производства культурно-истори­ческим субъектом самого себя посредством производства своих объектов на основе освоения природы, или культурно-историче­ская необходимость. Только она, а отнюдь не непосредственно­естественная необходимость становится той, согласно которой осуществляется свобода. По отношению же к естественным не­обходимостям человеческая свобода выступает как воспроизво­дящая их внутри своей сферы в непрерывно возрастающих мас­штабах: общественный человек не подчиняется сам этим необ­ходимостям в своем целепродуцировании, не творит согласно их действию, но делает их орудиями своего целевыполнения. Не расширяя и не углубляя «поля» этих осваиваемых непосредст­венно естественных необходимостей, общественный человек не смог бы прогрессировать и в своем творческом це л еп редуциро­вании.

и* В связи с проблемой цели упомянем работы: Н. Н. Трубников. О кате­гориях «цель», «средство», «результат». М., 1967; А. С. 'Арсеньев, В. С. Библер, Б. М. Кедров. Анализ развивающегося понятия. М., 1967.

?4К- Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 26, ч. II, стр. 123.

Свобода — это не извне добываемое или привносимое условие человеческой деятельности, это имманентный характер самой деятельностной сущности человека — сущности человека как са­модеятельного субъекта. Свобода — лишь внутренняя способ­ность, адекватная уровню прогрессирующего развития и богат­ства этой сущности. Она не является ни «свободой от» чего-то, от какого-то чисто внешнего ограничения, потому что все соци­альные ограничения воспроизводятся лишь самой же человече­ской деятельности, ни «свободой для» чего-то, потому что мо­жет иметь цель только в самой себе. Человек вступает в «истин­ное царство свободы» в той мере, в какой безотносительное к ка­ким бы то ни было заранее данным масштабам тотальное раз­витие всех его подлинно человеческих сил становится само­целью5,5.

♦.» *

Философский принцип деятельностной сущности человека в его всеобщем содержании отнюдь не заменяет собой дальней­ших и в том числе специальных исследований — таких, которые способны давать конкретную картину общественно-человеческой жизни. Верно понятый, этот принцип не позволяет из него фор­мально дедуцировать или под него подгонять такую конкретную картину. Он лишь ориентирует на то, чтобы «заниматься дей­ствительной земной историей людей» и в ней самой открывать основания для своего права «изображать этих людей в одно и то же время как авторов и как действующих лиц их собственной драмы»56. Он ориентирует на революционную критичность, не останавливающуюся перед раскрытием того, как эта драма превращается в комедию или трагедию57.

1,1См.: К- Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 25, ч. II, стр. 386—387; т. 46, ч. I, стр. 476.

Трудно себе представить более четкую и откровенную характеристику свободы, выражающую утилизаторское и, по существу, нигилистическое к ней отношение, чем следующая: «Свобода есть средство или инструмент для достижения определенных целей... Век силы испытывает острую нужду не столько в свободных мужчинах и женщинах, сколько в дисциплиниро­ванных, преданных интересам общества гражданах, обладающих высоко развитым чувством ответственности» (Скотт Ни ринг. Свобода: обещание и угроза. Критика культа свободы. М., 1966, стр. 37, 188).

“ К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 4, стр. 138.

li,Выступая против подстановки сведенного к чистому Самосознанию Человека на место действительной истории действительных людей, К- Маркс и Ф. Энгельс показали всю неюритичность основанного на этой подстановке романтизирования и усладительного морализирования, не способных смо­треть суровой правде в глаза: «Философ не говорит прямо: Вы не люди. Он говорит: Вы всегда были людьми, но у Вас не было сознания того, что Вы такое, и именно поэтому Вы и в действительности не были истинными людь­ми... Он воображает, что его моральное требование к людям,—требование изменить свое сознание,— и вызовет к жизни это измененное сознание...» (К- Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 3, стр. 239).

Этот принцип доказывает свою истинность лишь тогда, когда именно сего помощью становится понятным, каким образом лю­ди, зажигающие прометеев огонь своего деяния, сами же возно­сят его на сверхчеловеческое Небо, где он, не похищенный об­ратно, становится грозно повелевающей «властью... ниспосыла­ющей им свыше дождь и солнечный свет»58. Каким образом и почему люди создавали самые косные, самые враждебные свое­му творческому деянию формы жизни — такие, которые ограни­чивают «человеческий разум самыми узкими рамками, делая из него покорное орудие суеверия, накладывая на него рабские цепи традиционных правил, лишая его всякого величия, всякой исторической инициативы»? Каким образом и почему складыва­ется «лишенная достоинства, неподвижная, растительная жизнь», которая вызывает «в противовес себе дикие, слепые и необуз­данные силы разрушения»59? Каким образом сами люди могут создавать и ставить над собой такие силы, которые отличаются «тимур-тамерлановской расточительностью в расходовании че­ловеческой жизни»60?

Это приводит к ряду проблем, главнейшая из которых — проб­лема отчуждения.

2. Человек и его отчуждение

Заколдованный, извращенный и на голову поставленный мир.

К. Маркс

Там, где видели отношение ве­щей, Маркс вскрыл отношение между людьми.

В. И. Ленин

58К. М а р к с и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 8, cτ∣p. 208.

69К. Маркси Ф. Энгельс. Сочинения, т. 9, стр. 136—І13Є.

00К. Маркси Ф. Энгельс. Сочинения, т. 23, стр. 273.

61К- М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Сочинения, т. 13, стр. 8.

113

wК. М а р к с и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 46, ч. I, стр. !01,.

,lК. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах..., стр. 92—93.

,∙ Там же, стр. 83; ср.: К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 3, стр. 360; т. 13, стр. 35; т. 23, стр. 118.

', MEGA, Abt, I, Bd. 5, S. 424.

'tК. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 13, стр. 36—36.

"• Термин экстраекция (от лат. extra — вне, во вне, iectio — бросание) вво­дится здесь как необходимый для того, чтобы дать самостоятельное фикси­рованное выражение тому понятию, которое у К. Маркса обозначается не­мецким термином Entauβerung,не смешивая его ни с отчуждением (Ent- lremdung), ни с превращением в чужое (Veraufierung).

и духовно обогащая этот мир, они материально и духовно ни­щают.

Способность людей к самоконтролю превращается в способ­ность не-человеческих сил Общества контролировать своих со­здателей и господствовать над ними; То, что люди творят свою историю, обнаруживается парадоксальным образом как нечто совершенно противоположное: всемогущая История творит лю­дей. Все возможности человеческой свободы обращаются в средства созидания ими своей несвободы. Субъект-объектное от­ношение предстает перевернутым: общественный человек осу­ществляет и утверждает себя как субъекта, наделяя своими собственными способностями экстраецированные социальные Силы. При этом не только эти созданные им Силы становятся ему чуждыми, но и сам он становится чуждым себе. Он претерпе­вает «самоутрату» не только в том, от чего «отрешается» и что «отдает» социальной «Среде», но также и в том, что остается принадлежащим ему и в чем, казалось бы, он должен находить самого себя. Так получается, что созидание экстраецированяого мира есть лишь момент созидания всецело чуждого мира. Эк- страекция оказывается лишь одним из моментов отчуждения (Entfremdung).

Так как отчуждение есть следствие разделения деятельности, то оно — по самому своему понятию — столь же исторически преходяще, как и его основание, которое.его порождает, и ни­коим образом не представляет собой изначальной всеисториче- ской сущности «человека вообще», «судьбы человека». При ка­питализме, когда дошедшее до крайности отчуждение условий труда от труда лежит в основе капиталистического способа про­изводства и когда вся система общественных отношений высту­пает как система отчужденного от самого себя труда 76, — оно все же остается следствием разделения деятельности. Отчужда­ющаяся деятельность не может быть чем-либо иным, кроме как формой осуществления разделенной предметной деятельности людей 77. В той мере, в какой разделение деятельности выраста- nСм.: К- Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 46, ч. II, стр. 347, 512; т. 26, ч. III, стр. 268.

77«...Как дошел человек до отчуждения своего τpy∂a>Как обосновано это отчуждение в сущности человеческого развития?» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений, стр. 571). В 1846 г. К. Маркс на этот вопрос находит ответ, который затем был подтверладен и обоснован всеми его дальнейшими исследованиями: «Откуда берется, что их [индиви­дов] отношения наделяются самостоятельностью по отношению к ним са­мим? что силы их собственной жизни становятся силами, господствующими над ними? Если ответить одним словом: разделение труда» (MEGA, Abt. I, Bd, 5, S. 537). В 1850—1860-х годах К. Маркс именно в этом усмат­ривает «сущность... отчужденного от самого себя труда, которому созданное им богатство противостоит как чужое богатство, его собственная произ­водительная сила — как производительная сила его продукта, его

llβ

ет до классового разделения и классового антагонизма, сам этот антагонизм выступает как выражение и результат господ­ства отчужденных социальных сил.

Проблема отчуждения разрешима только при последователь­ном исторически-генетическом подходе к ней. Это значит, что нельзя начинать сразу с феномена или с ситуации отчужденно­сти как с самодовлеющей реальности. Понять этот феномен и Эту ситуацию можно лишь в ходе теоретического восхождения от фундаментального принципа к объяснению эмпирии. Отчуж­денность вовсе не есть некое извечное и для всех равное состо­яние; она представляется фатальной обреченностью человека, чем-то вроде его «первородного греха» именно тогда, когда к ней подходят с точки зрения ею же порожденных настроений и «установок сознания». Картина изначальной «заброшенности, человека в мир «онтологических» кошмаров и безысходного тра­гизма бытия есть продукт некритического воспроизведения форм обыденного сознания, подавленного гипнотическим влиянием ситуации отчужденности.

■ Отчуждение, понятое с точки зрения его происхождения, предстает как всецело историческое дело самих же людей, а не как своего рода «первородный грех» или «онтологическая судь­ба», извне навязанная им. Не «трансцендентные» вечные причи­ны вызывают отчуждение, а лишь исторически определенная и противоречивая тенденция характеризуется тем, что «полное вы­явление человеческого Внутреннего выступает как полное опусто­шение... универсальное опредмечивание [Vergegenstandlichuлишь на основе и в пределах их отчужденных ролей, радикаль­но отделяющих их от культурно-творческого процесса. Рабочий же, творящий всю культуру в ее непрестанном развитии, «сам постоянно производит объективное богатство как капитал, как чуждую ему, господствующую над ним и эксплуатирующую его силу...» 91

Отчуждение деятельности окутывает превращенно-вещными формами саму эту деятельность: из всеохватывающего тотально­го процесса жизни всей материально-духовной культуры она превращается в нечто якобы подчиненное созданным ею квази- самостоятельным структурам. Процесс отчуждения создает да­же иррационально-превращенные формы действительных отно­шений. Результат опредмечивания человеческой деятельности при ее отчуждении тоже оказывается отчужденным. Он приобре-

и К. М а г х. Theorieπ flber den Mehrwert, ТІ. 3, S. 293.

",1К. Маркси Ф. Энгельс. Сочинения, т. 26, ч. III, стр. 541.

" К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т, 23, стр. 685; ср. там же, стр. 82. Марксизм в понимании проблемы отчуждения начинается там, где крити­чески исследуется генезис отчужденных форм из деятельности самих лю­дей.

К. Маркси Ф. Энгельс. Сочинения, т. 23, стр. 583.

тает форму, «в которой ее происхождение (из человеческой дея­тельности. — Г. Б.) и тайна ее наличного бытия замаскированы и не оставляют следов»[91]. Так возникает «отчужденное трудом, наделенное самостоятельностью по отношенйю к нему и тем са­мым превращенное формообразование...»[92]Результат теперь «явственно изъят из процесса, отторгнут от него, поставлен вне его — как предпосылка этого процесса, результатом которого он является» [93]. Результат якобы уже ничем не обязан процессу деятельности.

Иррационально-превращенная форма — это форма, «не толь­ко скрывающая свое действительное происхождение, но и отре­кающаяся от него» [94][95]. Она — как бы сама себе сущность и сама себе субстанция в своей отдельности и изолированности, в своей изъятости из тотального процесса деятельности, из органически- системного единства. «...Чем больше мы рассматриваем формо­образование в его действительном внешнем проявлении, тем больше этот процесс отвердевает, так что его условия проявля­ются как определяющие его независимо от него самого, а соб­ственные отношения участников процесса представляются им как вещные условия, вещные силы, как определения вещей...» 9e

Так отчуждение (и экстраекция) предметной деятельности «отрывает» предметность от живой активности как процесса и придает ее результату — предметному воплощению — специфи­ческую превращенную форму овеществления(Vβrdingli- chun∣g, Versachlichung) 97. В этом специфически историческом смысле социальная вещь — в отличие от предмета — есть отчуж­денный и экстраецированный предмет культуры, якобы сам по себе обладающий социальным характером, социальными свойст­вами и даже способностью детерминировать социальное пове­дение человеческого индивида.

Вещную форму К. Маркс определял как «лишенную поня­тия» 98. Предмет превращается из человеческого, из принадлежа­щего человеку его собственного предметного тела — в нечело­веческий и противостоящий, даже замещающий собой человека. Самая общественная сущность человека в ее предметном вопло­щении — богатство культуры — выступает не как имманентное его деятельному бытию, а как «нечто потустороннее, как вещь»:

«Общественная форма богатства как вещь существует вне его»99. Оно «все больше из отношения превращается в вещь, но в такую вещь, которая содержит в себе, поглотила в себя обще­ственное отношение, — в вещь, обладающую фиктивной жизнью и самостоятельностью, вступающую в отношение с самой собой, в чувственно-сверхчувственное существо» 100.

В овеществлении «наиболее ощутимым образом выступает внутренняя природа капиталистического производства, его сума­сшедший характер»101. Овеществленный мир — это мир со­циальных отношений между самими вещами, которые наделены атрибутами человеческих персон — персонифицированы. «Наде­ление субъектностью» (Versubjektivierung) 102материальных основ производства есть, по Марксу, одна из главнейших отли­чительных черт капитализма. Но это наделение вещей субъект­ностью, или их персонификация, всегда означает одновременно лишение людей их субъектности, их деперсонификацию. Сами индивиды овеществляются, низводятся до положения вещей и выполняют лишь вещные роли и функции. Поскольку складыва­ются «общественные отношения вещей», постольку одновремен­но тем самым складываются еще и «вещные отношения лиц» 103.

Отчуждение осуществляется в овеществлении как господст­во вещей. Это господство становится всеохватывающим, «...Люди оказывают вещи... такое доверие, какого они не оказывают друг другу как лицам» 104. В этом обнаруживается приписывание субъектных свойств природным предметам самим по себе, их натуралистической определенности: «...вещные условия отчужде­ны, по отношению к самому рабочему и выступают... как одарен­ные собственной волей и собственной душой фетиши..:» 105

Этот фетишистский характер есть лишь аспект и проявление овеществления. Фетишизация приобретает многообразные фор­мы: свойство быть товаром приписывается его физическому те­лу, свойство быть деньгами — золоту; способность приносить проценты — денежной сумме капитала; значения правовых, по­литических и идеологических символов — самим этим символам; свойства мышления — языку; способности человека как творче­ски деятельного.существа — его организму («гениальность — 7Π∏V природы» и т. п.). ■ - ■

•• К. Marx. Das Kapital, Bd. III, S. 621.

ιulК. Маркс и. Энгельс. Сочинения, т. 26, ч. Ill, стр, 507.

"" Там же, стр. 477.

"" См.: К. Marx. Das Kapital, Bd. HI, S. 937; К. Marx. Theorien iiber den Mchrwert, ТІ. 3, S. 491.

К. Маркс л Ф. Энгельс. Сочинения, т. 23, стр. 83; см. также стр. 124 и др.

l,"К, Marx. GrundriBe..., S. 78. «...Товары фигурируют как покупатели лю- («Архив Маркса и Энгельса», т. 11 (VII), стр. 59).

11111«Архив Маркса н Энгельса», т. 11 (VII), стр. 58 (перевод мой.— Г. Б.).

Развитое овеществление носит неизбежно классовый харак­тер. «...Господство капиталиста над рабочим есть только гос­подство над самим рабочим, наделенных самостоятельностью по отношению к нему условий его труда... есть господство вещи над человеком, мертвого труда над живым, продукта над про­изводителем» [96]. Прошлая уже опредмеченная деятельность при овеществлении выступает не как распредмечиваемый момент живого процесса новой деятельности, а как остающаяся вне сферы непосредственной активности и ее содержания экст- раецированная и отчужденная власть вещей. Все подчинено не­умолимо безличному, стандартному, действующему по образу и подобию натуралистического детерминизма ^порядку вещей» — вещному порядку. «...Живому труду противостоит прошлый труд, деятельности — продукт, человеку — вещь, труду противо­стоят его собственные предметные условия, противостоят как чуждые, самостоятельные, прочно обособившиеся субъекты или персонификации...» Овеществленная форма предстает «как тот субъект, в котором... вещи обладают собственной волей, сами се­бе принадлежат и персонифицированы в виде самостоятельных сил» [97].

Классовый характер овеществления оттеняет классовый ха­рактер самого отчуждения. Конечно, овеществление касается об­щества в целом, захватывая все классы и социальные группы. Однако оно не только не затушевывает противоположности клас­сов, но, напротив, лишь подчеркивает, насколько сугубо неоди­наковы место и роль развитого созидателя всей материально-ду­ховной культуры, с одной стороны, и утилизатора-эксплуата­тора ее — с другой. Культурный рабочий — творец ценностей — производит и воспроизводит овеществление как первичная фи­гура, тогда как капиталист, бюрократ и им подобные персонажи действуют в пределах вторичных ролей — как представители вещной власти отчужденного богатства. Сами они — лишь но­сители вещных масок, и их власть есть лишь функция от власти персонифицированных вещей над людьми. В качестве предста­вителей персонифицированных вещей они все больше становят­ся сами лишь принявшими облик живых лиц социальными ве­щами.

Правда, и рабочий — в той мере, в какой он остается в пре­делах чисто исполнительских операций системы производства или обслуживающих ее институтов, т. е. в пределах алгоритми­ческих, репродуктивных ролей, — тоже выступает как лишь вещная персонификация, вещный персонаж, а именно — как персонификация рабочей силы. «Рассматриваемый как простое наличное бытие рабочей силы, сам человек есть некий природ­ный предмет, вещь, хотя и живая, сознающая себя вещь, и самый труд есть вещное выражение этой силы» 10β. При этом труд вы­ступает «в сущности не как труд различных субъектов, а, на­против, различные работающие индивидуумы выступают как простые органы этого труда» 109. Однако в той мере, в какой рабочий — вопреки своей вещной роли — все-таки осуществляет деятельность как процесс созидания общественного богатства человеческой действительности, этот культурно-развитый рабо­чий противостоит вещным персонажам как субъект производст­ва, т. е. противостоит социальным вещам, как человек — власти отчужденных сил.

Рассмотрим ближе эти классовые противоположности, эти противостоящие друг другу классово-определенные фигуры про­цесса отчуждения и овеществления.

На полюсе результатов процесса отчуждения и овеществле­ния стоят вырастающие из этого процесса вторичные фигуры. Они живут всецело в пределах иррационально-превращенных феноменов, которые совершенно лишены следов порождающего их деятельного процесса,— в мире социальных вещей как единственном мире. «В формах проявления, отчужденных по от­ношению к внутренней связи и, если их взять изолированно, не­лепых, они чувствуют себя как рыба в воде»110. Этой практиче­ской нелепости и иррациональности они не замечают, так как их обыденный рассудок скроен адекватно этому чисто вещному миру. Все это повседневное безумие на голову поставленного мира для них тем более кажется само собой разумеющимся, «естественным» и «нормальным», чем более скрыта от их рас­судка подлинная диалектика процесса деятельности, т. е. чем более отчужденным от этой диалектики и внешним становится их овеществленное бытие. «Отделенное от своей внутренней сущности массой невидимых опосредствующих звеньев формо­образование становится все больше наделенной внешним бытием формой, или скорее формой абсолютного наделения внешним бытием...» 111

'•* К. Marx. Das Kapital, Bd. I, S. 21(1.

"■ К. Маркс и Φ. Энгельс. Сочинения, т. 13, стр. 17.

"" К, Marx. Das Kapital, Bd. III, S. 829.

,t,К, Marx. Theorieπ fiber den Mehrwert, ТІ. 3, S. 483. He следует смешн- плть понятие наделения внешним бытием (Veraufierlichung) и понятие превращения в чужое(Veraufierung), которое выражает лишь юридиче-

Чем полнее эти персонажи вживаются в свои вещные роли, тем адекватнее они представляют вещную власть отчуждения и тем более монолитным и «цельным», так сказать, «однознач­ным» становится каждый из них в своей обезличенности и обес- человеченности. Чем последовательнее такие персонажи отож­дествляют себя со своими ролями и масками, тем успешнее они могут функционировать в системе чисто внешних вещных отно­шений ll2.

Однако среди самих вторичных фигур, т. е. среди вещных персонажей, существует еще и внутреннее «разделение труда»— целая иерархия четко распределенных функций, особенно раз­витая в эпоху монополистического и бюрократически-монопо- листического капитализма. Там существуют своего рода «низы» и «верхи»: с одной стороны, многочисленные исполнительные персонажи — всяческие утилитарно-институциальные служби­сты и охранительно-карательные функционеры (включая также почтенную группу надежно-продажных специалистов «умствен­ного труда» — идеологов); с другой стороны — элита «воротил» делового и чиновно-казарменного мира, которые грозно пове­левают своими слугами всех рангов и видов.

Присмотримся сначала к этим своеобразным «низа.«». Здесь толпятся персонажи, которые в течение всей своей «жиз­ни» вращаются среди готовых форм, поведения и сознания. Они застают эти формы как уже созданные Обществом, как готовый вещный Порядок и лишь «подгоняют» сёбя к их требованиям, прилаживаются к ним, натаскиваются и обретают «умение жить». Все их функционирование — чисто репродуктивное, как если бы Общество было «второй» Природой. Предметным со­держанием, каково оно в себе и для себя, они не наполняют свою жизнь, а остаются вне его, рядом с ним. Ибо они не жи­вут предметно-содержательными творческими задачами, через котовые только и можно войти во внутреннее, интимно сокровен-

ский феномен передачи или отторжения. Тем более недопустимо смеши­вать с последним понятия отчуждения (Entfremdung) и зкстраекніїи (EnitauBerung). Только с буржуазно-торгашеской точки зрения «отчужде­ние» есть просто утрата частнособственнического контроля вследствие продажи, отказа от владения или применения одного из известных Остапу Бендеру 400 способов «отъема». На деле же, по существу, «свой» в ча­стнособственническом смысле предмет, конечно, уже тем самым не менее отчужден, чем «чужой». В акте перехода предмета к другому собственни­ку лишь завершается его экстраекция: «Экстраекция первоначальной то­варной формы завершается превращением товара в чужой» (К. Маг х. Das Kapital, Bd. I, S. Т13). Равным образом обратный акт —собственни­ческое «присвоение» — отнюдь не есть ликвидация отчуждения, как это ка­жется самодовольному обывателю в момент утилизации добытой им вещи.

112 При абстрактно-вещных отношениях происходит не только утрата лично­стного облика и подлинного лица, но и сращение с безличной маской (см.: К о б о А б э. Чужое лицо.— «Иностранная литература», 11967, № 12, стр. 81'— 82, 91—92 и др.). ■

ное содержание человеческой культуры. Для них мир — это не диалектически-конкретный и открытый, вечно живой Гераклитов поток, а мертвый и закрытый вещный порядок, замкнутая абст­рактно-фиксированная, прочная система ставших структур. Для них это не мир проблем и задач, зовущих к творческому поиску и деянию, а мир заданий, сумма требований и алгоритмов гото­вого и непререкаемого Порядка вещей. Сквозь «корку» внешне­вещного бытия они не пробиваются к предметности как таковой.

Их отношение к культуре — не деятельно-распредмечиваю- щее ее, а приспособительское, утилизаторское, конформистское. Это — отношение, в котором всякая конкретность выступает не сама по себе, а лишь будучи подмененной внешне-вещным опре­делением ее через эффект для заранее данной операции. Пред­метность оказывается для них скрытой под маской специфиче­ского отношения полезности[98], а сами они выступают — как утилизаторы и эксплуататоры предметного содержания. Но так как никакое предметное содержание не может быть непосредст­венно «дано», а может быть лишь освоено и воспроизведено де­ятельностью, то утилизация и эксплуатация его вещными пер­сонажами в их репродуктивном поведении всегда есть так или иначе утилизация и эксплуатация ими самой человеческой дея­тельности.

Вещные персонажи-конформисты неизбежно паразитируют ’ на человеческом деянии, на творчестве, на действительном раз­витии сущностных сил живых личностей. Навыки, привычки, по­требности, умения, желания и т. п. у этих пер.сонажей выступа­ют не как их культурные способности, а как способы утили­зации чужих способностей. Это — лишенные творческого и лич­ностного характера, враждебные творчеству и личностям стан­дартно-безличные нормы-алгоритмы. Поскольку и динамика происхождения этих норм для вещных персонажей совершенно скрыта, эти нормы просто берутся или навязываются как гото­вые, несомненные, предопределенные. Это — те «естественные», «нормальные» и «единственно возможные» рельсы, на которые они поставлены и по которым катятся до самого конца своей «жизни».

Они в сущности — конечные автоматы, человекообразные устройства, запрограммированные на определенное поведение и определенные формы сознания. Быть личностями — для них некое «нарушение» и «отклонение» от естественного, вещного

порядка. Они всецело захвачены одними лишь превращенно- иррациональными, внешне-вещными формами. Они погружены в фантомальный мир. «Не человек творит в этом мире, а его творят, не он думает, а за него придумывают разные дела мощные, хорошо организованные системы. Придумывают... если нужно, и его самого» [99].

Вещные системы — практически вездесущие и идеологически всевидящие, все и вся контролирующие — кажутся последними и в конечном счете единственными движущими силами: это они манипулируют индивидами, то выталкивая их на сцену громких событий, то убирая прочь. Сверхчеловеческие Вещи и Порядки, Авторитеты и Воли, Цели и Нормы властно определяют каждый шаг и каждое намерение конформистских персонажей [100]. Инди­вид всегда и всюду находит себя всецело погруженным в эту со всех сторон замкнувшуюся вокруг него и пронизывающую его вещно-социальную Среду, которая делает свою — не его — Ис­торию, ставит свои — не его — Цели, сама выполняет их и несет ответственность, а индивида использует всего лишь как мелкий подсобный инструмент. Человека тут нет. Человек тут не при чем. Ему тут просто-напросто негде быть.

Вот эту самую картину мертво-вещного мира, в котором нет места для творчества, свободы и суверенности познающего и нравственного разума личности, и принимает за картину дейст­вительности объективистски-субстанциалистская теория сре­д ы. В своем предельно последовательном варианте, который здесь рассматривается, эта теория перестает быть исторической формой поиска философской истины и становится идеологически адекватной мироощущению «замурованных» в вещный мир кон­формистских персонажей, образующих «низы», «дно» вторичных фигур процесса отчуждения.

Теория среды не знает иной действительности, кроме отчуж­денной, внечеловеческой ее формы, в которой она является взо­ру конформистских пешек-марионеток. За определения объек­тивного и объективно-необходимого она принимает и выдает иррационально-превращенное, внешне-овеществленное и экстрй- ецированное «объективное» и соответствующее ему фатально- «необходимое». Она принимает и выдает за человеческую свобо­ду лишь сознание и сознательное подчинение натуралистически истолкованной фатальной необходимости. В своей космически- онтологизаторской схематике она сводится к поучению о том,

каков именно тот законченный и замкнутый Миропорядок, к ко­торому надлежит приспособиться и приладиться, приняв его как единственно разумный и несомненный. Она претендует на то, чтобы быть Наиболее Общей Инструкцией, ниспосылаемой от имени вещного Миропорядка смиренным обывателям...

Однако присмотримся и к другому типу вторичных фигур процесса отчуждения — к тем, которые, возвышаясь над всей их иерархией, образуют элиту «воротил большого бизнеса» и чи­новно-казарменных заправил. Здесь подвизаются существа, еще более далекие от действительного предметного содержания и творческого духа человеческой культуры — еще более далекие потому, что они стоят не только совершенно вне творчески-лич- постного деяния, но к тому же еще и над ним. Они имеют дело с творческой культурой и с субъектами предметной деятельно­сти через посредство всех своих исполнителей, над которыми они возвышаются в иерархии вторичных фигур. Поэтому они еще более отдалены и еще более чужды внутренней диалектике лич­ностных сущностных сил. У этих воротил и заправил одно-един- ственное отношение ко всей материально-духовной культуре че­ловечества — отношение как к средству утилизации, развитое ло логического конца и предстающее как отношение эксплу­атации.

Внутри собственно материального производства эксплуата­ция, являющаяся актуальным проявлением и «действием отчуж­дения»116, выражается в присвоении производимой трудом при­бавочной стоимости, что и исследовал К. Маркс в «Капитале». В присвоении прибавочной стоимости эксплуатация получает также количественную определенность и предстает как эксплуа­тация определенной степени. Однако за этим количественным соотношением стоит отношение использования, или полезности. Надо обнажить эту всеобщую внутреннюю сущность эксплуата­ции, чтобы понять, что она означает для развитой творчески-дея- тельной научно-художественной культуры и для человеческой сущности.

Обращение с культурным богатством с точки зрения полез­ности, или утилизации, состоит в том, что это богатство берется нообще не в его собственном, конкретном, особенном предмет­ном содержании, а лишь как носитель полезности в смысле по­лезного эффекта, лишь как средство для внешних целей. Ко все­му прикладывается мера, чуждая конкретности,— абстрактно­всеобщее мерило полезности. Чисто эксплуататорское отношение к человеку как носителю рабочей силы, как средству, служаще­му вещам и порядкам, экстраполируется на весь мир. Все в ми­ре — только голое средство, только объект для утилизации.

,lβК. Marx. Theorien uber den Mehrwert, ТІ. 3, S. 492.

Мир — не что иное, как гигантская кладовая, арсенал или ре­зервуар полезностей, предоставленных на поток и разграбление.

Капитализм есть царство всесторонней эксплуатации и из­влечения полезного эффекта: здесь господствует «всеобщая проституция... Выражаясь, более вежливо: всеобщее отношение полезности и пригодности для утилизации»[101][102]. Для «воротил и заправил» нет ничего высокого и достойного самого по себе, все есть только более или менее полезное средство для их вещного отчужденного богатства или для их власти. «Подобно тому как основанное на капитале производство создает, с одной стороны, универсальную промышленность... так оно, с другой стороны, создает систему всеобщей эксплуатации природных и человече­ских свойств, систему всеобщей полезности, в качестве носитель­ницы которой даже наука выступает точно так же, как и все фи­зические и духовные свойства человека; и в то же время здесь ничто, кроме этого кругооборота общественного производства и обмена, не выступает как само по себе высшее, как само для себя оправданное... Природа становится всего лишь пред­метом для человека, всего лишь полезной вещью; природу пере­стают признавать для себя сущей силой, и даже теоретическое познание ее законов выступает лишь как хитрость...» 1,8

Хитрость, практическая и идеологическая изворотливость — вот что заменяет утилизатору отсутствующие у него творческие способности. Хитрость — это умение эксплуатировать любую че­ловеческую деятельность совершенно безотносительно к ее со­держанию и смыслу, да и самого человека — как голое средство. В качестве такого средства используются также и развращен­ные интеллектуальные силы, привлекаемые поощрением «по стоимости» к «участию» в своих делах воротилами и заправила­ми[103]. Тогда как для разума предмет содержателен и подлежит распредмечиванию в его имманентной логике, для хитро­сти предмет как средство утилизации не обладает никакой само­стоятельностью— он абсолютно пластичен и податлив. Дейст­вие над предметом выступает не как движущееся по логике предмета, т. е. не как предметное, а как извне привходящее, внешнее, чуждое — как акт утилизации, накладывающий на предмет свою собственную определенность. В наиболее чистом виде этот утилизаторский акт выступает как «произвол».

«Произвол» вовсе не есть высшее развитие человеческой ак­тивности. Напротив, он есть ее вырождение. Как «произвол» выступает отчужденная форма активности, которой наделены те

вторичные фигуры процесса отчуждения, которые сами пред­метное содержание не преобразуют и не способны к этому, но персонифицируют отчужденную целостность многих деятельно­стей как систему. Чем негативно «свободнее» от предметного содержания утилизаторские хитрые приемы, чем они более пу­сты, тем скорее они выступают именно как «произвол», как не­обусловленная «воля», как ^чистый акт» и т. п. Эти персонажи вовсе не потому «заправляют» в любой сфере общественной дей­ствительности, что они обогатили свои сущностные силы, свои способности, а потому, что они вовсе не обременены такого ро­да богатством. Они не потому «ведают» наукой и искусством, что постигли их, а потому, что обладают отчужденной формой командования ими сверху и утилизации для своих целей.

Хотя на самом деле эти «избранные» вещные персонажи не обладают никакой собственной мощью, никаким собственным богатством, а только эксплуатируют отчужденную мощь и от­чужденную форму богатства, для них самих картина представ­ляется как раз обратной, так сказать, перевернутой. Ежедневно и ежечасно воспроизводящие в конечном счете всю отчужденную систему ее первичные фигуры, чья деятельность — единствен­ный подлинный источник отчужденного богатства и отчужден­ных социальных сил, т. е. стоящие вне иерархии творцы всей материально-духовной культуры, с точки зрения «верхов» пред­ставляются всего лишь орудиями или подсобными инструмента­ми их («верхов») собственной активности. Сама же эта актив­ность— якобы никому и ничем не обязанная — выступает как детерминирующая и все «нижестоящие» свои «органы», и под­линную предметно-содержательную деятельность.

Воротилы и заправилы — это тоже вещные персонажи, но в отличие от своих «нижестоящих» исполнительских службистов и аккуратистов, которым алгоритм их функционирования дик­туется извне и сверху, эти элитарные персонажи не осознают и не замечают детерминации собственной воли. То, что они долж­ны совершить как «командные устройства», персонифицирующие целостность отчужденных систем, не выступает для них как ка­ки я-то предметная логика, а кажется им непосредственным по­рождением их изворотливости, хитрости и т. п. Они тем самым наделяют свою волю сверхъестественной «сотворяющей» силой. «У буржуа есть очень серьезные основания приписывать труду сверхъестественную творческую силу»120 и отрицать субстанци­альность природы как первоисточник не только объектов куль­туры, но и способностей субъектов. Вот почему даже подлинное творчество выглядит для буржуа и аналогичным образом для бюрократа как всего лишь выполнение их собственной «непред- мі'Тіюй» активности.

129

Наиболее четкое выражение эта тенденция получает в моно­полистическом государстве, к которому еще в большей степени, чем к классическому буржуазному, можно отнести слова Марк са: его, государства, «сверхъественное господство над дейст­вительным обществом... фактически заменило собой средневеко­вое сверхъестественное небо с его святыми» 121. Эта тенденция стала почвой для идеологического культа произвола — то ли под названием «чистого акта», то ли «иррационального порыва» и т. п.

«Так как бюрократия есть по своей сущности «государство как формализм», то она является таковым и по своей цели... Дух бюрократии есть «формальный дух государства». Она превра­щает поэтому «формальный дух государства», или действи­тельное бездушие государства, в категорический императив. Бюрократия считает самое себя конечной целью государства... Она вынуждена... выдавать формальное за содержание, а со­держание — за нечто формальное... Бюрократия есть круг, из ко­торого никто не может выскочить. Ее иерархия есть иерархия знания. Верхи полагаются на низшие круги во всем, что касается знания частностей; низшие же круги доверяют верхам во всем, что касается понимания всеобщего, и, таким образом, они вза­имно вводят друг друга в заблуждение.

...Всеобщий дух бюрократии есть тайна, таинство. Соблюде­ние этого таинства обеспечивается в ее собственной среде ее иерархической организацией, а по отношению к внешнему ми­ру— ее замкнутым корпоративным характером...Авторитет есть... принцип ее знания, и обоготворение авторитета есть ее образ мыслей. Но в ее собственной среде спиритуализм превра­щается в грубый материализм, в материализм слепого подчине­ния, веры в авторитет, в механизм твердо установленных фор­мальных действий, готовых принципов, воззрений, традиций... ее бытие есть канцелярское бытие...Действительная наука пред­ставляется бюрократу бессодержательной, как действительная жизнь — мертвой, ибо это мнимое знание и эта мнимая жизнь принимаются им за самую сущность...

Если бюрократия, с одной стороны, есть воплощение грубо­го материализма, то, с другой стороны, она обнаруживает свои столь же грубый спиритуализм в том, что хочет все сотворить, т. е. что она возводит волю в causa prima (первопричину.—Ред.), ибо ее существование находит свое выражение лишь в (такой.— Г. Б.) деятельности, содержание для которой бюрократия полу­чает извне... Для бюрократа мир есть просто объект его дея­тельности» 122.

Бюрократический «шеф» есть индивидуальное воплощение

li, ιK. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Сочинения, т. 17, стр. Б44.

112К. Маркси Ф. Энгельс. Сочинения, т. 1, стр. 271—272, 273.

отчужденной силы безличного вещного порядка — «Дела». «Это как бы большая пружина, вращающая... кабинетами, бумагой, машинистками и даже самим шефом». Шеф же — «чистый фан­том, поселившийся в живом теле. От человека тут только био­логия; на месте сознания — средоточие типовых решений и све­дений». Он совершенно исчерпывается готовой вещной ролью, но именно поэтому неисчерпаемо самодоволен, самоуверен и оптимистичен в своей единственно возможной «правильности»: «Он оставляет приятное впечатление своей общительностью, хо­рошим настроением». Он абсолютно верен своей роли: «Он ви­дит только то, что заранее может и хочет увидеть... слышит толь­ко то, что хочет услышать...». «...Ему предоставлена возможность логично и последовательно творить «добро», невзирая на воп­ли «издержек производства», потому что он знает, что они пой­дут на пользу целому, и, не спрашивая их мнения, — они слепы и не видят своего же блага, а он прозрел, — он запускает их в машину «дела». Его уверенность теперь уже непоколебима... убеждение в том, что «так надо»... не только утешает, но при­дает бодрости, возвышает в собственных глазах, укрепляет в сознании высокого и недоступного простым смертным бремени...он замыкается в себе как готовый, новый, непроницаемый, со всех сторон обоснованный и добродетельный гражданин «нового порядка», провозвестником которого он и является среди расте­рянного человечества. Это стерильно-идеальное существо — одно из самых страшных созданий современного буржуазного мира» l23.

В неумолимо прямолинейном и однозначном поведении эли­тарного «руководящего автомата», наделенного способностью прозаически трезво творить безумие произвола, реализу­ется практически тот самый «чистый акт», к которому иррацио­налистические проповедники «активизма» приходят через свои теоретические блуждания. Таков подлинный герой «непредмет­ний» активности в предельно законченном варианте: он весь в од­ном неколебимо-решительном «прямом действии»; он не только отвергает сомнения и «отклонения», но и не способен к ним; проблемные противоречия и саморефлексия — это не для него; чтобы навязать миру свою волю, он пробивается вперед любой ценой, безжалостно прямой и твердый, как меч... Пусть погибнет мир, но победит его цель\Actus purus — превыше всего!

Волюнтаристский активизм в своем наиболее последова­тельном, доходящем до «крайних» выводов варианте уже не мо­жет быть исторической формой познания философской истины it низводит себя до чисто идеологической концепции, адекватной мироощущению «всемогущих» элитарно-эксплуататорских «вер-

t,∙ П. В. Пал невский. Фантомы.— «Новый мир», 1902, № 6, стр, 231, 234— 235. 237—238; ср. «Литература и новый человек». М.. 1963, стр. 208 —213.

хов», громоздящихся над всей прочей иерархией вторичных фи­гур процесса отчуждения. Эта концепция встает на позицию от­чужденной от всякого содержания, предельно бессодержатель­ной всеутилизаторской формы активности, для которой мир есть только фон для нее самой и в самом себе есть нечто ничтожное. Она берет эту активность не как имманентную человеческой предметной деятельности, а как вырастающую из персонифика­ции социальных вещей отчужденную и экстраецированную вещ­ную активность, в которой представлена противочеловеческая власть вещей над людьми.

Эта активность как ничто другое враждебна и губительна для подлинно человеческой активности, имманентной культурно­творческой жизни человека и его личностному Я. Активизм подменяет содержательную свободу пустой формой негативной свободы от всякого предметного содержания, от всякой детер­минации, от всяких необходимостей, от какой бы то ни было ло­гики. Это не положительная свобода развитых сущностных сил человека, а искусственно созданный отчуждением «вакуум» сил для произвола, утилизующего утраченную людьми их собствен­ную мощь — мощь, которая лишь демонстрирует потерю ими са­мих себя.

Все сущее для активизма — только средства и органы, инст­рументы и орудия иррациональной воли, все только служебно и определимо лишь через свою служебность. Но положительное служение органов и орудий оправдано* может быть только су­ществованием сопротивления со стороны какой-то отрицательной активности, т. е. чего-то враждебного. Активизм нуждается в том, чтобы распалять свой пафос безудержного прямого дейст­вия и свою фанатическую одержимость опасностью вражеского противодействия и злокозненности. Подчинение мира утилиза­ции для своей собственной пользы активизм должен оправды­вать гибельностью противостоящего ему вредоносного начала. Он нуждается во враге — коварном и близком, всегда присутст­вующем где-то рядом, всегда готовом к любому злодейству 124. Поэтому активизм дополняет систему служебной покорности и манипулируемости атмосферой мстительно-свирепой ненависти и воинственности.

Активизм лишь тогда вполне «активен», когда он милитари­зуется и когда его взвинченное проповедничество в каждом же­сте и слове разносит вокруг себя лязг и бряцанье, демонстрирую­щие его всесокрушительную готовность. Повсюду — фронт, все— солдаты, все — только оружие. Ничто не ценно само по себе, ιa,∙ «Ему непрестанно нужно иметь перед собой врага» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 8, стр. 399). Эта мысль Маркса, хотя и была высказана по частному поводу, однако может быть понята в более общем смысле.

все значимо только для «нанесения ударов» и «ведения огня». Все, что не посвятило себя безраздельно «боевой» задаче «рас­топтать и уничтожить», уже тем самым служит врагу. Так вся об­щественно-человеческая жизнь оказывается подвергнутой то­тальной и тоталитарной мобилизации 12s.

Однако разгул иррациональной воли, которой «все дозволе­но», уже самим своим торжеством завоевательных акций отри­цает видимость анархической «недетерминированности». Чем свирепее все растаптывающая и не знающая границ активность, тем суровее и жестче тот Порядок, в форме которого вскоре за­стывает и кристаллизуется ее «стихийное» движение. «Бунтарст­во и смутьянство» само сковывает себя цепями казарменно-ка­зенной дисциплины, и чем оно беспредметно-разрушительнее, тем безусловнее торжество авторитарного подавления «свое­волия».

Так законченный активизм, выступающий с проповедью «не- обусловленности» и необузданного «субъективного произвола», переходит в свою собственную противоположность — закончен­ные конформизм и фатализм, требующие беспрекословного по­виновения и преданности Порядку вещей. Активизм и есть на де­ле не что иное, как тайная оборотная сторона фаталистически- конформистской теории среды, ее скрытая от непосвященных «эзотерическая истина». Активизм есть элитарная. идеология вождизма. Обращаться к «широкой публике» эта идеология по­зволяет себе лишь в критически-кризисные моменты, когда элита сама заинтересована в максимальном разрушении существую­щего порядка вещей и изничтожении его носителей грубо-на­сильственным, «смутьянски-бунтарским» способом. Стало быть, активизм — это еще и конформизм эпохи потрясений и ниспро­вержений, призванных укрепить или обновить власть отчужден­ных сил классово-антагонистического общества. Это — филосо­фия реакционных «революций».

Равным образом, конформистски-фаталистическая теория среды есть не что иное, как обуздывающий консервативный «ак­тивизм» для масс, призванных смиренночюкорно «функциониро­вать» в пределах стабильной системы отчужденных отноше­ний126. Теория среды — это «экзотерическая истина» активизма, его последнее слово после завершения им оргии буйств и разру-

l!SКак показывает история, активизм, кончающий самой свинцово-мрачной милитаризацией всего и вся, начинает с выспренних фраз и помпезных обещаний. Однако уже в этих фразах всегда звучат профетизм, карнаваль­но-дионисические «порывы» и тупая ненависть к интеллектуальной «услож­ненности» культуры, особенно к ее непосредственному носителю — интел­лигенции. Об отношении технократов к интеллигенции см. Е. Гнедин. Бюрократия двадцатого века.— «Новый мир», 1966, № 3.

”• Самодержавное хозяйничанье элиты предполагает под нею достаточно «инертное общество* (см.: Р. Миллс. Властвующая элита. М., 1959).

шений, когда «иррациональная воля», наконец, окаменевает в готовых структурах монолитного вещного Порядка.

у Итак, теория среды как идеология смиренного конформизма.'и активизм как идеология воинствующего «носорожества» не только подают друг другу руки, но предстают как две стороны одной и той же гнусности в мире отчуждения и дегуманизации. Поэтому они не способны — ни каждая из них порознь, ни в эк­лектическом сочетании друг с другом — служить преемниками даже того историко-культурного наследия, которое в свое время смогло развиваться в пределах первоначальных вариантов объ­ективистской теории среды и субъективистской теории активиз­ма. В своем завершенном и уже вполне идеологизированном ви­де они неизбежно предают это наследие и становятся бесплод­ии и нигилистическими.

Единство этих двух концепций состоит вовсе не только в том, что как идеологические формы они родственны по своему про­исхождению и своей роли в процессе отчуждения. Их единство заключается также и в имплицитной логической связи их фунда­ментальных принципов «социальной среды» и «чистой активно­сти». В самом деле, с одной стороны, допущение «социальной среды» как внедеятельностной действительности, которая имеет только объектный характер, уже тем самым отнимает у актив­ности ее предметное содержание и создает почву для толкова­ния ее как внешней для него. С другой стороны, допущение непредметной «чистой активности», которая имеет только субъ­ектный характер, уже тем самым отрицает принадлежность со­циально-культурного предметного мира деятельностному процес­су и создает почву для толкования его как внедеятельност- ного.

' Эти два принципа, два лжепонятия — близнецы и порожде­ния одного и того же извращающего рассечения предметной де­ятельности на внедеятельностную среду и внепредметную актив­ность. Такое рассечение умерщвляет действительную, диалекти- чески-конкретную тотальность, в которой субъект деятельности и ее объект образуют процессирующее тождество противополож­ностей (непрерывно обогащаемых освоением природы и основан­ным на нем творчеством культуры). Такое рассечение ставит по разные стороны одной и той же непереходимой логической про­пасти лзее-объект в виде «социальной среды» и ллсе-субъект в виде «чистого акта». Единая целостная истина подменяет­ся сразу двумя заблуждениями: объективизмом и субъекти­визмом.

Раскрытие истинной диалектики деятельности, диалектики субъекта и объекта возможно не иначе, как в теснейшем союзе и взаимодействии с самой последовательно революционной кри­тикой мира отчуждения и дегуманизации — классово-антагони­стического общества. А это означает обращение к скрытым от

ПбйерхйОстйбгд B30βa йсточййкаМ Отчужденных сйл — к сйМбМу культурно-созидательному процессу предметной деятельности, претерпевающему разделение и расчленение. Это означает об­ращение не ко вторичным, более или менее эксплуататорским фигурам процесса отчуждения, представляющим результаты это­го процесса, а, напротив, к тем первичным его фигурам, в дея­тельности которых черпают силу отчужденные формообразо­вания.

Диалектика субъекта и объекта раскрывается не в иррацио­нально-превращенном и внешне-овеществленном, «на голову по­ставленном мире» l27, в котором функционируют эксплуататор­ские хищные химеры и их чиновно-казарменные службисты всех рангов и видов, а в действительном предметно-деятельном осво­ении природы и строительстве всей материально-духовной куль­туры. Ключ к объяснению генезиса и структуры отчужденного социального — и целого и его частей —в процессе социального созидания, субъект которого в конечном счете и есть класс- деятель по преимуществу, класс всеобщепредметной деятель­ности освоения и творчества. Таков развитый, культурный рабочий класс, включающий в особенности свои наиболее образованные интеллектуально-творческие силы ,28.

Рабочий класс, соответствующий этому понятию, есть отнюдь.переходный лункт, не предпосылка, а, напротив, лишь послед­нее слово исчерпывающего себя капиталистического и вообще классово-антагонистического общества, итог «предыстории чело­вечества». Как класс, несущий в себе все пронизывающее про­тиворечие процесса отчуждения и определяемый в своем движе­нии этим противоречием, он выступает самым революционным образом — против отчуждения как такового — и способен шаг за шагом преодолеть его полностью и без остатка.

Проблема сущности и природы развитого рабочего класса — что проблема субъекта коммунистического преобразования мира.

lj,К- М а р к с и Ф. Э н г ел ь с. Сочинения, т. 25, ч. II, стр. 398.

'**.Интеллигенция, пока и поскольку она идеологически или технически при­служивает иерархии вторичных фигур и сама более или менее.включена в нее, еще не стала достаточно развитой, внутренне образованной, творче­ской, а потому и сознающей себя в качестве подлинно рабочей интелли­генции. Точно так же и рабочий класс, пока и поскольку он еще противо­поставляет себя интеллектуально-развитым, культурно-творческим силам, сам еще не сформировался, еще не развился как культурно-деятельный, интеллигентный рабочий класс. Отношение рабочего класса к социалисти­ческой интеллигенции — это его отношение к самому себе, а именно — к своим собственным наиболее зрелым силам, адекватнее и полнее всего воплощающим его классовую сущность и его устремление к окончатель­ному преодолению всякой, а равно и своей собственной классовости, к устранению всякого отчуждения.

3. Гуманистическая революционность

Общество отчужденного челове­ка есть карикатура на его дейст­вительное общество.

К- Маркс

Мир не удовлетворяет человека, и человек своим действием решает изменить его.

В. И. Ленин

Только подлинно человеческое предметно-преобразовательное материально-духовное производство может давать соки как сво­им надстройкам, так и «пристройкам», своим паразитическим, чуждым творчеству наростам. Но лишь развитый рабочий класс 129поднимается до сознания, что отчужденное богатство и отчужденное социальное целое есть его собственное создание, его продукт. Это — «великое сознание» (enormes Bewuβtsein) 130.

Культурно-развитый рабочий своей деятельностью воспро­изводит всю систему разделения, отчуждения и овеществления человеческой деятельности. Для него противоречия этой систе­мы— его собственные противоречия, мучительно ощущаемые им, пронизывающие собой его мышление, его личностное Я. «Его де­ятельность оказывается... мукой, его собственное творение — чу­ждой ему силой, его богатство — его бедностью, сущностная связь, соединяющая его с другим человеком,— несущественной

При раскрытии понятия рабочего класса важно ориентироваться именно на деятельностное, а не на утилизаторское отношение его к культуре. Послед­нее характерно для конформистского «тоже трудящегося» мещанства. «Мещанство... 'искажает все, накопленное человечеством; философия, ис­кусство, гуманность, революционные идеалы — все гибнет, все превра­щается в пародию на самое себя, чуть только к нему прикоснется мещан­ство...» (Л. Чуковская. «Былое и думы* Герцена. M., 1966, стр. 87). Человеческая культура в руках мещанства вырождается в так называе­мую массовую культуру, отличающуюся чисто вещным, утилитаристским способом функционирования. Современная «массовая» культура ориенти­руется на инерцию общества, а не на его динамику, предполагает и укреп­ляет конформизм потребителя по отношению к существующей действитель­ности, становится наркотиком, приводит к пассивности и безразличию (см. «Проблемы мира и социализма», 1965, № 7, стр. 40). Мещане «взяли от человеческой цивилизации только то, что есть в ней повторительного и утилитарного, механического и прикладного. Они стоят около челове­чества, как Вагнер около Фауста, но разница в том, что они удовлетво­ряются этим и их не гложут никакие сомнения». Они лишили человеческую культуру «всего, что в ней было человеческого, и усвоили только ее ого­ленно-практическую, утилитарную, техническую сторону*. «...Страшнее все­го для нас, людей, не их численность и сила, а их торжествующая над всем неполноценность» (Карел Чапек. Война с саламандрами.—Сочине­ния, т. 5, стр. 236, 237).

130К. Ма гх. Grundriβe.,,, S. 366.

связью... его жизнь оказывается принесением его жизни в жерт­ву, действительность его сущности — недействительностью его жизни, его производство — производством его небытия, его власть над предметом — властью предмета над ним, а сам он, господин над своим творением, оказывается рабом этого творе­ния» . Он одновременно является и субъектом и сам лишает себя определений субъекта, и творцом богатства культурно-лич­ностного развития и создателем отчужденной формы этого богат­ства, обезличивающей индивидов и низводящей их до уровня вещей. Производя и воспроизводя систему разделения деятель­ности, отчуждения и вещных отношений, он испытывает ее дей­ствие как уродующее и калечащее его. То, что «независимость лиц друг от друга в системе восполняется всесторонней вещной зависимостью» 132, он воспринимает как нетерпимое «заточение» в вещные структуры, которые отгораживают его от других людей вместо того, чтобы соединять с ними и открывать им его действи­тельную сущность. Сам процесс творчества — процесс созидания новых возможностей свободы и открытия новых «измерений» че­ловеческой действительности — превращается в процесс созида­ния им новых пут и цепей, новых оков и новых «нечеловеческих» структур, враждебных творчеству и свободе. Он в каждом шаге своей деятельной жизни стоит лицом к лицу с этим трагическим •для него противоречием. И именно поэтому он оказывается при­званным разрешить это противоречие и революционным путем преодолеть всю систему разделения и отчуждения деятельности. Он становится потенциальным творцом той «более высокой общественной формы, основным принципом которой является полное и свободное развитие каждого индивидуума» 133,— ком­мунизма.

«Объективные закономерности противоречивы—такова главная закономерность исторического развития». История — «не река, которая несет в одном направлении все, что есть на ее поверхности», а «сложный водоворот, в котором действуют са­мые разные, противоборствующие силы. Они крутятся и сталки­ваются... одни бурлят у самой поверхности... другие «тайно» под­рывают берега в глуби...» 134Чем более развитыми становятся творческие силы культурного, зрелого рабочего класса, тем ос­новательнее их работа, адекватно не выразимая поверхностно­суетными симптомами. Отчуждение есть для этого класса нечто по самому существу своему преодолимое, лишенное независимо­го от него источника и почвы. Мощь стоящих над ним грозных химер и их прислужников выступает как то, чем он сам их наде-

MEGA, Abt. I, Bd. 3, S. 536.

'"К. Marx. Das Kapital, Bd. I, S. 113.

imК. Маркс и Φ. Энгельс, Сочинения, т. 23, стр. 606.

Л. А. Л е б ед ев. Чаадаев. М., 1965, стр. 105.

лил. Нет больше несомненного господства над ним завершенного и прочного вещного Порядка. Нет больше Истории, которая са­ма собой вершится так, как ей «положено». Нет больше Судьбы, которую надо только узнать и полюбить. Фетиши рухнули. Остал­ся сам общественный человек-деятель, человек-творец.

Развитый, поднявшийся в своем образовании, все более ин­теллигентный рабочий класс как раз тем и отличается от всех других классов, что он воплощает в себе в наибольшей мере все­общечеловеческую деятельностную сущность и противоречия ее прогресса. Он наиболее революционен вовсе не потому, что он — якобы лишь выражение радикальнейшего опустошения, разло­жения и полной утраты человеком самого себя, т. е. результат падения индивидов до уровня настоящих ничтожеств — до став ших «ничем». Те, кто воплощал бы в себе человеческое «ничто», своим торжеством могли бы осуществить лишь разрушительно­абстрактное отрицание всего мира культуры и столь же абст­рактное и всенивелирующее отрицание человеческой личности, МОГЛИ'бы только завершить и довести до последней степени гнус­ность классово-антагонистического общества. Всеобщее распро­странение нищеты и ничтожности лишь воскресило бы «всю ста­рую мерзость» [134][135].

Предельно чуждый подлинному коммунизму, преодолевающе­му всякое отчуждение, «грубый», «казарменный коммунизм» нигилистичен и реакционен, будучи ориентирован на явно добур- жуазные формы, восстанавливающие «азиатский способ произ­водства». Он выражает позицию тех, кто «не только не возвы­сился над уровнем частной собственности, но даже и не дорос еще до нее» 13s. Он доводит до крайности превращение человека в принадлежащую отчужденному экономически-хозяйственному организму вещь, полезную этому организму в качестве инстру­мента: его принцип — «производить для общества как можно бо­лее и потреблять как можно меньше» [136].

Идеологией этого реакционно-нигилистического стремления вернуть историю культуры на уровень, равный уровню мститель­ного «ничтожества», становится воинствующий иезуитизм, выда­ющий себя за «революционность». Циничный портрет такого ие- зуита-«революционера» принадлежит М. А. Бакунину:

«Революционер — человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанности, ни собственно­сти, ни даже имени... Он знает только одну науку — науку раз­рушения. Для этого и только для этого он изучает механику, фи­зику, химию, пожалуй, медицину. Для этого изучает денно и нощно живую науку — людей... Нравственно для него все, что

Способствует ТОржестйу революции... Суровый для себя, ой Дол­жен быть суровым и для других. Все нежные, изнеживающие чув­ства родства, дружбы, любви, благодарности должны быть задав­лены в нем единою холодной страстью революционного дела... Стремясь хладнокровно и неутомимо к этой цели, он должен быть готов и сам погибнуть и погубить своими руками все, что мешает ее достижению». «Мера дружбы, преданности и прочих Обязанностей в отношении к... товарищу определяется единствен­но степенью его полезности в деле всеразрушительной... практи­ческой революции». «Он не должен останавливаться перед истреб­лением положения, отношения или какого-либо человека, при­надлежащего к этому миру... результатом... будет бесследная гибель большинства и настоящая революционная выработка не­многих». «Наше дело — страшное, полное, повсеместное и беспо­щадное разрушение... Мы соединимся с лихим разбойничьим ми­ром, этим истинным и единственным революционером...»

«...Стенька Разин, который поведет народные массы... будет...Стенька Разин коллективный... я под этим разумел., организа­цию, сильную своей дисциплиной, страстной преданностью и са­моотвержением своих членов и безусловным подчинением каж­дого всем приказаниям и распоряжениям единого комитета, все­знающего и никому неизвестного. Члены этого комитета... как иезуиты... В комитете, равно как и во всей организации, мыслит, хочет, действует не лицо, а только коллективность... Всякий но- ный член вступает в нашу организацию свободно, зная, что, всту­пив в нее раз, он принадлежит уж ей, не себе... вступая в нее, каждый должен знать, что он отдает себя ей, со всем, что у него есть сил, средств, уменья и жизни, безвозвратно... Серьезный член общества убил в себе самом всякое любопытство и пресле­дует его беспощадно во всех других... он не ищет и не хочет знать ничего, кроме того, что ему необходимо для лучшего ис­полнения возложенного на него дела. Он говорит о деле только с тем и только то, что ему приказано говорить; и вообще он со­образуется безусловно и строго со всеми приказаниями и ин­струкциями, полученными им свыше... Такая железная и безус­ловная дисциплина... есть необходимый залог относительной безличности для каждого члена, условие, sine qua поп общего торжества... И все покоряются его («диктаторского руковод­ства».— Ред.) авторитету... Кто не за нас, тот против нас. Выби­райте» 138.

1:1* цит по кн. К. Маркси Ф. Энгельс. Сочинения, т. 118, стр. 415, 416, 417, 4118, 4120, 401, 432, 403. Здесь не место рассматривать все позднейшие симп­томы «иконоборчества», к которым приходит активизм. Напомним только о небезызвестном в свое время курсе на «расцвет всех цветов», цель ко­торого оказалась состоящей в том, чтобы обеспечить наиболее полную «прополку»... «Обоснование такой прополки было предельно четким: от­сутствие «правильных» взглядов равносильно отсутствию душні

В противоположность такого рода реакцИойгіо-раз^уіІійІ'бЛЬ- ным, бунтовщически-нигилистическим элементам коммунистиче­ский революционер отнюдь не представляет собой «ничто» челове­ческой культуры. Напротив, он — самый сокровенный внутренний дух этой культуры, ее живая деятельностная душа, человеческая сущность человеческого мира. «Революционная сила, чтобы быть способной снять старое и создать новое целое, сама должна зак­лючать в себе противоречие старого целого» [137].

Коммунистически-революционный, культурно-развитый рабо­чий класс как раз и заключает в себе противоречие всего обще­ства отчуждения. Он призван спасти человечество от дегумани зации. Поэтому его борьба есть «общее дело всех людей, пере­росших буржуазный строй», переросших именно своей способ­ностью выступить против отчуждения как такового. Борцы за коммунизм «революционизируют общество и ставят отношения производства и форму общения на новую основу,—а такой осно­вой являются они сами в качестве новых людей...» [138][139].

Для подлинных коммунистических борцов революция — не мстительный бунт, а творчеоки-критический процесс, главное со­держание и смысл которого составляет их самоизменение посредством изменения ими социальных предметных форм своей деятельности («обстоятельств»). Основательность этого процесса — не в торжестве «дна», ставшего «верхом», а в том, что он делает своим принципом то, что.«корнем для человека является сам человек», что «человек — высшее существо для че­ловека» 14,. Его основательность в том, что он делает «самоцелью тотальность развития, т. е. развития всех человеческих сил как таковых, безотносительно к какому бы то ни было заранее уста­новленному масштабу» .

Коммунистическая революция есть прежде всего и главным разом процесс коммунистического самоперевоспитания творцов, процесс сбрасывания ими с себя всей «старой мерзо­сти». Это — «возвращение человека к самому себе как человеку общественному, т. е. человечному»143, возвращение из расщеп­ленности, разорванности, самоотрешенности и самоотчужденно- сти, это—«^подлинное, присвоение человеческой сущности чело­веком и для человека»144. И следовательно, это — гуманистиче- ски-образовательный процесс, т. е. процесс конституирования в адекватных себе формах собственно человеческого производ­ства и перенесение цели созидания с вещного богатства на раз­витие человеческих способностей, человеческих сущностных сил 14?.

Коммунистический борец—это борец за человечность, каж­дый раз неповторимую и бесконечно сложную. Никакое дело не может быть коммунистически-революционным, если оно антигу­манистично, если оно губительно для культуры, если оно ставит­ся людьми над собой и другими: если сами люди становятся средствами и жертвами фетишизированных Порядков и Норм. Тот не коммунист, кто предательски отрекся от собственной ответственности за истинность и справедливость всего того, что Гворится им или при его участии, с его согласия или в соответст­вии с одобряемыми им идеями. Тот не коммунист, кто самостоя­тельность и суверенность своего нравственного разума (т. е. мыс­лящей, рефлектирующей и критичной совести) отчуждает от себя вовне, наделяя тем самым бесконтрольной самостоятельностью и суверенностью институциальные формы вместо самого себя 14e.

к. М а р кс и Ф. Эн г ел ь с. Из ранних произведений, стр. 588.

Там же.

См.‘ об этом подробнее в статьях автора данной работы: «Современные проблемы воспитания в свете ленинских идей».— «Воспитание школьни­ков», 1967, № 2; «Гуманизм Марксовых принципов коммунистического воспитания».— «Воспитание школьников», 1968, №№ 4 и 5.

lwЧеловеческий мыслящий разум есть не только способность субъекта, на- іправлен'наїя на то, чтобы знать и понимать объект, но в своем высшем призвании— способность через реальное освоение, знание и понимание объекта утвердить субъектность. Разум —■ не только способ знать и пони­мать объективное, но и способ быть субъектом — сущностная сила чело­века. Постигая предметность как человеческую предметность, как мир своей культуры, разум открывает в ней деятельностное бытие многих ду­ховных центров этого мира культуры, многих личностных. Я, а самого себя — как принадлежащего действительному процессу человеческого само- соэидания, творческому процессу становления духовной суверенности. Как внутренний момент духовного самоопределения разум познающий есть также и нравственный разум. Это не какой-то другой, а один и тот же человеческий разум, развитый до полноты этической культуры, не изу­родованный овеществлением и не выродившийся в бездуховный и безраз­личный сциентистски-конформистский рассудок. Однако в своей непосред­ственности, в индивидуальном самовосприятии и самосознании (интро­спективно) нравственный разум дан как совесть. Тот, кто останавливает-

Тот nejcθMMyιin(⅛, кто не Подвергает всегда внойь й вновь критиче­скому суду своего нравственного разума все и всяческие цели и планы, порядки и нормы. Вне человека и без человека, вне по­стоянного человеческого контроля и гуманизирующего творческо­го обновления они не обладают и не могут обладать ни истин­ностью, ни добром.

Для коммуниста верность своим принципам и нормам не су­ществует вне и безотносительно к верности самих принципов и норм. А они верны только в процессе их выработки и проверки, конкретизации и развития, 'критического пересмотра и обновле­ния, т. е. только как живые, человеку принадлежащие и служа­щие, человеком одухотворяемые и изменяемые. Человек предает свою человеческую сущность, когда превращает какой бы то ни было полученный результат — пусть самый выдающийся и цен­ный— в раз и навсегда готовый стандарт жизни, в рутину. Он лишает себя человеческого достоинства, когда становится эпиго­ном самого себя или других, механическим повторителем, вер­ным и суеверным рабом однажды сформулированных принци­пов, однажды созданных порядков и норм. Истина гиб­нет, если ее фанатически отстаивают, если ее втискивают в формулу—заковывают в жесткие кандалы догмы и поклоня­ются ей. Ибо она живет только в диалектическом процессе не­устанного преодоления человеком своей ограниченности и сама есть именно процесс. Чем дальше от примитивности уходит чело­вечеокая история, тем преступнее становится всякий фанатизм и слепота, готовностьпринимать на веру готовые идеи как раз и на­всегда единственно истинные и следовать готовым решениям как единственно справедливым.

Коммунисты — это те, «за которых можно ручаться, что они ни слова не возьмут на веру, ни слова не скажут против сове­сти...» 147Для коммунистов истина как живой творческий про­цесс— превыше всего, превыше всякой заранее предусмотрен­ной пользы, всякой наперед заданной служебности. И в этом — их глубочайшая принципиальность, их подлинная партийность —

ся на точке зрения непосредственной и нерефлектирующей совести, вместо того чтобы ставить превыше всего нравственный разум, ставит превыше всего лишь его непосредственную психологическую данность. Тогда полу­чается, что творческий критический процесс остановлен в простом акте суда совести, которая выступает как некое абсолютное, изначальное до­стояние человека. Однако дело заключается не в том, чтобы отказаться от бессовестного рассудка, а в том, чтобы преодолеть в разуме его бессо­вестность, его голую техничность и служебность, тем самым освобождаясь от противопоставления нравственности ее собственному свету. «Конфликт между совестью и разумом (рассудком) свидетельствует о грубой необ­разованности человека как в интеллектуальном, так и в собственно нрав­ственном отношении» (Я. А. Мильнер-Иринин. Этика или Принципы истинной человечности. М., 1963, стр. 133; см. также сб. «Актуальные проблемы марксистской этики». Тбилиси, 1967, стр. 281).

147В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, т. 45, стр. 391. [141]

артийность суверенно постигающего правду действительности азума. А ведь разум и есть «та универсальная независимость 1ысли, которая относится ко всякой вещи так, как того требует Сущность самой вещи»148. Чтобы правда открывалась во всей полноте и целостности, не отредактированная никакими ни зло­козненным, ни благонамеренным субъективизмом, чтобы она не только не несла печати предвзятых соображений полезности и служебности, но и сама полностью определяла их понимание,— «правда не должна зависеть от того, кому она должна слу­жить» 149.

Борьба за коммунизм есть борьба за то, чтобы каждый из людей стал личностью. Подлинные революционеры-коммунисты относятся к действительности предельно критично и самокри­тично — как теоретически, так и практически. Они «возращают- ся к тому, что кажется уже выполненным, чтобы еще раз начать это сызнова, с беспощадной основательностью высмеивают по­ловинчатость, слабые стороны и негодность своих первых по­пыток...» 150И без этого не может быть прогресса на пути к ком­мунистической общности.

Человек ответствен. И хотя сфера его ответственности в каж­дый момент ограничена, как ограничены его деятельные способ­ности, однако ее границы непрерывно раздвигаются вместе с развитием самого человека как субъекта предметной деятель­ности, вместе с усложнением общественных связей и опосредст- вований, с возрастанием влияния и умножением последствий его дел. И если эта сфера оказывается неизменной, фиксирован­ной. или даже ограниченной «исполнительством», то, значит, че ловек утратил свою целостность, самостоятельность и суверен­ность. Значит, он переложил на кого-то или на «что-то» свою ответственность и отказался от контроля над последствиями своей деятельности. Замыкаясь в однозначно определенной «кле­точке» и оставляя вне ее пределов все те проблемы, о которых «не ему судить, не ему решать», он становится «рычагом» поль­зующихся им безликих отчужденных сил. Он как бы пытается практически опровергнуть тезис, что человек есть творец и «автор» своей общественной истории,— он не желает брать на себя такое «авторство». Но на деле он по-своему продолжает ее «творить»: он и ему подобные сами же выращивают над собой иерархию функционеров, которые, принимая на себя ответст­венность за других, за маосу, лишь концентрируют в себе и реа­лизуют эту массовую безответственность. Произвол отчужден­ных сил есть всецело продукт такого отречения от ответствен­ности и контроля. Об этом говорит вся история классово-антаго­нистического общества.

l4∙ К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 1, стр. 7.

'** В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, т. 54, стр. 446. ,wK∙ Маркс нФ. Энгельс. Сочинения, т. 8, стр. 123.

Коммунистическое воспитание и есть воспитание всецело и реально ответственных людей-личностей — таких, которые не отчуждают от себя, не передоверяют никаким безличным силам ни одной из сторон своей суверенной деятельной жизни. Это вос­питание целостной общественной самоответственности человека.

Человек всей своей жизнью делает себя обязанным понимать действительный смысл и значение своей деятельности. Он обязан разумным взором видеть всю полноту логики своей деятельности со всеми ее связями и опосредствованиями, прямыми и косвен­ными влияниями и последствиями. Он должен знать, что он на самом деле творит в этом мире, и отвечать за это. И не имеет права прятаться от правды в утешительных идеологических ми­фах. Коммунизм предполагает мужество человечеокого нрав­ственного разума.

* * *

Принцип деятельностной сущности человека резюмирует са­мый последовательный гуманизм подлинно марксистской фило­софии. Этот принцип— исток гуманистической революционности всего коммунистического мировоззрения. Однако никакой прин­цип— даже самый лучший и вернейший—ничего не гарантирует заранее, сам собой, автоматически. Никакой принцип не избав­ляет от необходимости вновь и вновь встречаться лицом к лицу с противоречиями действительности как диалектического процес­са, от необходимости учиться на уроках истории. «...Теперь мы уже знаем, какую роль в революциях играет глупость и как него­дяи умеют ее эксплуатировать» [142]. История учит, преподает уроки и заставляет жестоко платиться за недостаток критической реф­лексии, за узость мысли и пренебрежение интеллектуальностью. История учит подлинному коммунизму.

<< | >>
Источник: Проблема человека в современной философии. ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА» МОСКВА - 1969. 1969

Еще по теме Г. С. Батищев Деятельностная сущность человека как философский принцип:

  1. 2. Развитие института прав человека и гражданина
  2. Проблема человека в современной философии. ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА» МОСКВА - 1969, 1969
  3. § 1. Сущность прав граждан
  4. 3. Принципы административного права
  5. 1.Сущность административного процесса
  6. Конститутивные и регулятивные принципы персональных финансов[17]
  7. 2. Принципы административного процесса
  8. § 2. Сущность производства в суде надзорной инстанции
  9. Глава I. Правовая сущность и значение производства в суде надзорной инстанции
  10. 1. Понятие и принципы государственной службы
  11. § 1. Генезис принципа зависимости в теории и международной практике
  12. Леббок Джон. Начало цивилизации и первобытное состояние человека: Умственное и общественное состояние дикарей. Пер. с англ. / Под ред. Д. А. Коропчевского. Изд. 3-е. —М.,2011. — 384 с., 2011
  13. 32. Приватизация жилых помещений: понятие, правовое регулирование, принципы, условия, оформление.
  14. Рагулин А.В.. Трактат об Обращении 32-х, принципах, дискриминации и демократии в российской адвокатуре: монография. (пре- дисл.: Г.Б. Мирзоев, послесл.: А.В. Воробьев) - Москва.: Российская академия адвокатуры и нотариата, Евразийский научно-исследовательский институт проблем права,2019. - 584 с., 2019
  15. Интерпретация как перевод понятого