<<
>>

РЕЛИГИЯ: ВОССТАНОВЛЕНИЕ РАСПАВШЕЙСЯ ЦЕЛОСТНОСТИ

Наука, религия и церковь

Общечеловеческую значимость религий невозможно оценить, если не рас­сматривать их в самом широком культурном контексте. Учет современной гло­бальной ситуации, устоев народной культуры, гармонии дикой природы позво­ляет не допустить отрыва оценок религии от общего хода развития Жизни на земле.

Как и во имя чего зарождаются религии, какую роль играют они в судьбе человека, общества, человечества?

В общем, они возникают во спасение. И именно поэтому в эпоху глобаль­ного системного кризиса, когда всё на свете оказалось в опасности — душа, здоровье, личность, социум, дальнейшее существование Homo sapiens, продол­жение жизни на земле - религии привлекают такой болезненно острый интерес. Человек принимается искать - себя, гармонию со всем Существованием, уте­рянный рай земной и загадочный рай небесный. А религия даже по самой эти­мологии своего названия это восстановление связи: приставка «ре» означает возвращение, корень «лига» — это связь.

И далеко не все религии связаны с верой в бога - всемогущую антропо­морфную внеприродную, надприродную личность. А если это не так, то буд­дизм - религию без бога - пришлось бы исключить из числа не только мировых религий, но и из списка религий вообще; но здесь хоть самого основоположни­ка, великого духовного учителя, можно выдать за бога, а как быть с индуист­ской Адвайтой, где ни Шанкара, ни Рамакришна или Вивекананда уж никак не сойдут за богов? И как быть с учениями Льва Толстого, Порфирия Иванова, Виссариона, Раджниша, Анандамурти, Шри Чинмоя?

А если возможны религии без бога, то не столь уж кощунственным стано­вится и вопрос, - а возможны ли религии без церкви? Ответ и здесь такой же положительный. Да причем здесь вообще церковь? Это же всего-навсего бю­рократическая (точнее - иерократическая) надстройка над духовностью. Конеч­но, ни одна сколько-нибудь массовая религия не может обойтись без налажива­ния контактов между далекими друг от друга единоверцами, без организации распространения своего учения, которое каждый неофит считает лучшим на свете (иначе зачем он присоединился именно к этой религии?), в общем, без множества привходящих моментов, которые свойственны скорее не религии, а просто жизни в организованном обществе, в том числе и жизни верующих.

Но возникающий аппарат, неуклонно растущий, как это и свойственно каждому аппарату, постепенно забирает в свои руки власть над теми, кому он должен был бы служить и в чьей жизни должен был бы играть подчиненную роль. И организованная религия перестает отвечать своему изначальному предназначе-

нию; потерявшийся человек начинает искать другую, но традиционный выбор не так уж и велик, и потому в наше кризисное время наблюдается настоящий взрыв появления новых конфессий, сект и учений.

Вполне понятно, что в религиозном экстазе, в отключении от реальностей окружающей скверны жизни человек спасает душу. И что в формировании своего ближайшего социального окружения, в общине своих религиозных еди­новерцев он возрождает утраченную справедливость общественного мироуст­ройства, тоже не требует особенных доказательств. Но какова связь между рели­гией и природой?

Да такова же, как и между всеми прочими распавшимися в нашей извра­щенной цивилизации субстанциями внутреннего и внешнего человеческого существования: «Религия... есть защитная реакция природы от разлагающей силы ума», - настаивает Анри Бергсон [3, с. 130].

Конечно, это защитная реакция не природы, отделенной от человека, то есть реакция не окружающей среды, — нет, природы, охватывающей весь мир, в том числе и внутренний мир человека, или другими словами, это защитная ре­акция Абсолюта, того Всеединства, из которого человек выпал.

«С тех пор как существуют люди, у них всегда была наука в самом ее про­стом и широком смысле.... Но дело в том, что область знания вообще всего че­ловечества так многообразна,... что человек теряется в этой многочисленности существующих и в бесконечности возможных знаний, если у него нет руково­дящей нити, по которой он мог бы располагать эти знания, распределять их по степени их значения и важности.... И потому в древние времена... высшая муд­рость людей всегда состояла в том, чтобы найти ту руководящую нить, по кото­рой должны быть расположены знания людей: какие из них первой, какие из них меньшей важности.

И это-то руководящее всеми другими знаниями зна­ние люди всегда называли наукою в тесном смысле...

Такова была наука Конфуция, Будды, Моисея, Сократа, Христа, Магомета и других; наука такая, какою ее разумели и разумеют все люди, за исключени­ем нашего кружка так называемых образованных людей... Без науки о том, в чем назначение и благо человека, не может быть никаких настоящих наук и ис­кусств...» [41, с. 349—350]. «Все живые люди задают себе вопрос: как помирить свое требование блага личной жизни с совестью и разумом» [41, с. 352].

Этот пламенный призыв Льва Толстого переосмыслить роль науки в об­ществе оказал сильное влияние на европейскую мысль, его цитировал, выражая полное согласие, Анри Пуанкаре, но... Эстетику он поставил выше этики, глав­ный критерий оценки науки для него - интеллектуальная красота, а не мо­ральная польза. Именно в стремлении ученых Запада к логико­математическому совершенству научных конструкций видел он причины всех побед Европы над «варварами», ее власти над всем миром.

«Несомненно, такого рода триумф вызвал бы ужас у Толстого, который ни за что не признал бы, что он может быть действительно полезным» [32, с. 15]. Что ж, спустя сто лет можно бесстрастно констатировать, что Толстой был дальновиднее, чем Пуанкаре, что человечество и природа платят в конце вре­мен непомерно высокую цену за триумфы европейской науки.

Понятно, что Л. Толстой назвал настоящей наукой религию, великие ду­ховные учения. Конечно, это не наука в привычном для нас современном смыс­ле, это скорее теория познания, познания того мира, за пределы которого не вы­веден сам человек. Но в чем отличие толстовской «науки в самом ее простоїм и широком смысле» от того, что признают наукой другие, ее отличие от того, что сам Лев Николаевич иронично называл «научной наукой»? Достаточно бес­спорно — «научная наука» объективна, для нее есть истина там, где нет любви.

Во взаимоотношениях науки и религии надо разбираться снова и снова, особенно сейчас, в эпоху глобальных кризисов.

В общем, между этими сферами человеческой деятельности чаще отмеча­лись конфликты, чем взаимопонимание, назвать хотя бы Дж. Бруно, Галилея, Вольтера, П.А. Кропоткина... Вот и Лев Толстой предельно однозначно проти­вопоставляет религию как «настоящую» науку ложной — «научной» науке. Но противопоставление это проводится совсем на другом уровне, оно гораздо глубже.

Прочие упомянутые примеры относятся к расхождениям скорее не религии и науки, а церкви и науки. Вспомним знаменитый «обезьяний процесс» в Аме­рике двадцатого века, когда речь шла о запрете преподавания в штате Теннесси теории происхождения человека от обезьяны, или не менее знаменитое стихо­творное «послание о дарвинисме» другого графа Толстого, Алексея Константи­новича, к начальнику Главного управления по делам печати М.Н. Лонгинову.

Абсолютное большинство протестов светской науки против религии долж­но быть переадресовано. Не религия виновата в произволе, подавлении и прочих запретах свободной мысли, а церковь. Та самая, которой и религия не нужна, и для которой сам бог не указ.

Ф.М. Достоевский в «Братьях Карамазовых» ставит предельно жесткий мысленный эксперимент. Христос снова пришел на землю. XVI век, Испания. Всеми узнанный, он явился в Севилье, где накануне в великолепном аутодафе, в присутствии короля, двора, рыцарей, кардиналов и прелестнейших дам ad majorem gloriam Dei, к вящей славе господней, была сожжена чуть не целая сотня еретиков. Народ окружает его, он исцеляет больных, воскрешает умер­шую семилетнюю девочку. Все поют ему: «Осанна!»

Нет никаких сомнений и у великого инквизитора. Но он приказывает стра­же арестовать господа бога и затем навещает его в темнице: «Зачем же ты при­шел нам мешать?... Завтра же я осужу и сожгу тебя на костре, как злейшего из еретиков» [13, с. 294].

...Купец Абрам решил по совету друга-христианина сменить религию. И вот поехал он в Рим, чтобы поучиться вере у папы, кардиналов и прочих наставни­ков. И вывел он, не мог не вывести, категорическое заключение — все они пого­ловно чревоугодники, забулдыги, развратники, и распутничают они открыто, впадая и в грех содомский, и без протекции непотребных девок или непотреб­ных мальчиков никакое дело в Ватикане нельзя решить, и торгуют они всем на свете - кровью человеческой, имуществом церковным, должностями духовны­ми, отпущениями грехов. Эти пороки и еще худшие пороки - если только могут

быть худшие — процветают настолько, что папский Рим показался иудею гор­нилом адских козней.

И если, подвел он окончательный итог, несмотря ни на что христианская религия все шире и шире распространяется по земле, значит, есть в ней дух свя­той, настолько могучий, что он способен уравновесить и перевесить любые церковные извращения. «Я долго и упорно не желал стать христианином и про­тивился твоим увещаниям, а теперь я прямо говорю, что непременно стану хри­стианином. Идем же в церковь, и там ты, как велит обряд святой вашей веры, меня окрестишь» [5, с. 49].

Давайте и мы вслед за Абрамом вынесем за скобки все церковно­чиновничьи извращения, будем иметь в виду только истинную сущность ду­ховных учений. Попробуем осмыслить взаимоотношения религиии науки.

...При всем своем разнообразии религии сами собой разделяются на два главнейших класса. Одни принижают человека до уровня червя и раба, другие возвышают его до уровня бога. Религии закона и религии благодати — так обычно называются эти множества.

Возьмем в руки первоисточник. Ветхий завет, - почитайте Исход, Второ­законие, 1-ую и 2-ую Книгу Царств... В жилах стынет кровь от протокольно точных описаний немыслимых зверств.

Бхагван Раджниш так оценил облик ветхозаветного бога: «Ваши теологи пытались изобразить бога как величайшего садиста, бросающего людей в ад, в огонь, в кипящую смолу... Ему нужно лечиться у психиатра» [29, с. 55].

Что ж, человек всегда творил бога по своему образу и подобию: «Идеал, которому обыкновенно поклоняются все, и мужчины и женщины, - это то, что имеется в них самих, и каждый проектирует свой идеал во внешний мир и пре­клоняет перед ним колена. Вот почему жестокие люди считают Бога кровожад­ным; они воплощают в нем свой собственный идеал. По той же причине добрые люди имеют очень высокое представление о Боге; их идеал, конечно, очень сильно отличается от идеала первых» [10, с. 135].

Многое в этой тонкой проблеме становится ясным после ознакомления с трудами Б.П. Вышеславцева: «Противопоставление закона и благодати, закона и любви, закона и Царства Божия проходит чрез все Евангелия... Религия закона разделяет людей на чистых и нечистых в силу соблюдения внешних норм» [11, с. 17]. Религия благодати, религия любви никак не связывает человека, оставля­ет его полностью свободным. Если любишь, зачем тебе закон?

Закон есть всего-навсего обратное зло, доказывает Б.П. Вышеславцев; нель­зя заставить или запретить любить. Если человек идет на самопожертвование ради любви, ради спасения ближнего, зачем ему нужен закон, зачем ему любые внешние проявления принадлежности к какой угодно религии? «Бог есть лю­бовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем», — говорил святой апостол Иоанн в своем первом соборном послании (1 Иоанн 4:16). Когда чукча Амвраоргин отдает чужим для него русским, находящимся под угрозой голод­ной смерти, своих кровных совсем ему не лишних восемьсот оленей, или когда член общины ессеев дарит нуждающемуся все свое достояние, оставляя себе

предельно необходимый минимум, какие им еще нужны всесожжения в жертву богу?

Закон же оставляет очень опасную своими последствиями лазейку. Сыны Израилевы, «когда они читают Моисея, покрывало лежит на сердце их» (2 Кор. 3:15). Есть «два завета: один от горы Синайской, рождающий в рабство» (Гал. 4:21). Откуда же рабство, покрывало? А вот откуда, — «закон... преподан чрез Ангелов, рукою посредника» (Гал. 3:19).

Вот в чем причина! Каким бы божественным ни был закон, записывает его рука посредника, отсюда и все человеческие интересы, политика, конъюнктура, отсюда и все зло, вся злоба и жестокость! И Б.П. Вышеславцев ставит послед­нюю точку на религии закона: «Бог закрыт для сердца человека, отделен заве­сою Закона. Нет отношений дружбы и сыновства, а есть отношение Законодате­ля и подданного, Владыки и раба. Раб боится взирать на Господина и лишь слышит его голос в императивах Закона» [11, с. 19].

Закон обращен к разуму, потому его воздействие на человека невелико. Благодать божия воспринимается нами непосредственно, бессознательно, всей душой, всем сердцем, и потому способна очень сильно преобразить человека.

И очень тонко чувствует разницу между религией закона и религией благо­дати наша молодежь. Вот откровения первокурсницы Наташи Малеевой:

«Я решила быть посмелее с собой и покопаться в своих мыслях. Последнее занятие (у нас был семинар о науке и о мире, который эта наука для нас строит - Ю.С.) окончательно подвело меня к черте, за которой нужно или верить слепо и не раздумывая в "неоспоримые" истины, или поразмыслить и придти к своему личному выводу. Я решила последовать второму пути.

Что же для меня есть Бог и вера?

Этот вопрос меня мучил долгое время. С одной стороны, моя верующая мама, для которой церковные истины непоколебимы, а с другой стороны мой внутренний голос, терзаемый противоречиями этой "непоколебимости". Нако­нец я взяла в руки книгу "Совет идущему в церковь" и поняла, что именно меня так настораживает. Того Бога, в которого "положено" верить, нужно бояться! "Бог - страх", — какая-то странная формула. По логике вещей, Бог - это друг, наставник, которому можно без утайки все рассказать, не боясь осуждения, спросить совета. Я же не боюсь своих друзей, так почему же я должна бояться гнева Господнего? Не понимаю я также и изнуряющие посты во славу Господ­ню. Получается, что если ты любишь Бога, то должен обязательно истощать се­бя. И почему с Господом нужно общаться через молитву? Когда я читаю молит­ву, то вопреки всем стараниям я ничего не чувствую, ни страха, ни благоговей­ного преклонения. Ничего. Как будто сухарик жую. Гораздо больше ощущений у меня, когда я без молитв, а запросто веду беседу со своей душой, с Богом "внутри меня". Я думаю, что каждый человек, обратившись к своему внутрен­нему Богу, сможет решить все свои проблемы: дать ответ на вопрос, спросить себя, раскаяться в чем-то, но это может произойти лишь тогда, когда человек в это верит и хочет этого. Бог не должен пугать, он должен притягивать добром и светлой мудростью...

Почему же я хочу чему-то, во что-то, в кого-то верить? Просто без веры в нашем мире не выжить! Я верю в Бога, чтобы было легче справляться с трудно­стями, я верю в себя, в свои способности, чтобы добиться в жизни чего-то суще­ственного (хотелось бы сделать этот мир чуть-чуть лучше), верю в людей, пото­му что... потому что верю.

Очень часто в последнее время задумываюсь о монашеской жизни. И хотя я уверена, что никогда не осуществлю свои задумки, мне представляется это весьма заманчивым. Уйти от мирской жизни в монастырь где-нибудь в лесу, и чтобы непременно было озеро и скала. Потом я стала думать. А почему вдруг в 17 лет меня одолевают такие идеи? И поняла! Я бегу от жизни!! От той жизни, где люди живут деньгами, вещами, властью, где люди лицемерны и во всем ищут выгоду за счет других, а эти другие за счет других и т. д.

Но я не просто бегу от жизни, я бегу от себя! Той, какой сделала меня эта жизнь. Я ведь ничем не лучше всех тех людей. Поэтому и всплыл в моем созна­нии этот монастырь на берегу озера, как спасательный круг для души. Это убе­жище от мира денег и выгоды.

Но я никогда не осуществлю свои замыслы, не хватит мне смелости уйти от себя.

Я уже давно поняла, что от жизни мне нужно. Власть, власть и еще раз власть. Но не ради денег, а ради благодеяний. Но если в конечном счете мое же­лание станет реальностью, не стану ли я такой же, как и нынешние властители мира, хватит ли мне духу и совести, душевных сил противостоять этому натис­ку?? Не знаю, и одновременно боюсь ответа на этот вопрос. Власти хочет тот, кто боится. И я боюсь, боюсь, что жизнь пройдет напрасно, и я не смогу ничего сказать людям, что-то сделать существенное. Но я буду продолжать верить в Бо­га в моей душе, в людей и в жизнь» [25, с. 70-71].

Религия благодати способна преобразить человека.

Когда женщина, дотронувшись до одежды Иисуса, сразу излечилась и воз­несла благодарность Сыну Человеческому, он ответил: «Вера твоя исцелила те­бя!»

В. Джемс приводит рассказ скромной страдалицы, подвергшейся репресси­ям в эпоху Людовика XIV за принадлежность к гугенотам. Ее раздели, привяза­ли к столбу и начали с яростью сечь розгами. Она не издавала ни единого стона. Палачи рассвирепели и усилили истязания до самого последнего предела. Она что, бесчувственная, не ощущает боли? - выходили они из себя. «Но могла ли я кричать от боли, если я испытывала неизмеримое счастье от одной мысли, что я должна вытерпеть все ради моего любимого Бога?» [12, с. 223].

За религиозные истины люди всегда были готовы идти на плаху, на костер, за научные истины никто расплачиваться жизнью не будет. И вряд ли здесь есть исключения. Обычно как пример научного подвига приводят несгибаемость Джордано Бруно, который предпочел сгореть, но не отречься. Но его мировоз­зрение - не объективно-научное, а как раз религиозное, оно вдохновлено лю­бовью ко всем миру; богом для Джордано была вся Вселенная, в которой все одушевлено и все соединено. А Галилей, предтеча объективной науки Нового времени, во всеуслышание отрекся от коперниканской системы, признав вра-

щаюшуюся Землю неподвижной, и промолвил про себя: «А все-таки она вер­тится!» Да и то, как выясняется, в этой, ставшей стереотипом всей нашей ци­вилизации, хрестоматийной сцене поведения Галилея на суде инквизиции пре­обладает скорее анекдот, чем факт.

Религиозная истина — это естина жизни, живого организма, это просто жизнь как она есть, научная же истина, если и она тоже естина, то только ес­тина мертвого механизма, это что-то придуманное, искусственное, синтетиче­ское.

И если вера в бога, в свою божественную душу формирует внутреннюю гармонию, то такая возрожденная душа получает возможность восстановить гармонию и с природой внешней. Человек верующий приобретает способности, которые часто называют неестественными, сверхъестественными, хотя на самом деле совсем наоборот - самые что ни на есть естественные человеческие спо­собности, утерянные в процессе «цивилизованного развития», другими словами, в результате неизбежной деградации души и тела человека, вступившего на путь цивилизации и разрушения гармонии.

Credo quia absurdum - верую, ибо абсурдно - часто цитируют Тертуллиа­на, обычно осуждая его и опровергая. А ведь он прав! Если ты к своему знанию, полученному путем непосредственного, целостного восприятия, хочешь доба­вить малую толику анализа, на всякий случай проверить, а нет ли здесь какой- нибудь несуразицы, самомалейшего абсурда, то ты сим деянием закладываешь аккуратный кирпичик динамита в свою волшебную постройку, основанную на безоглядном доверии. И всё, твоя постройка разлетелась в пыль и прах.

Если истина - это естина, все же так просто! Мы сначала сделали мир ес­тественный логичным миром, мы загромоздили естество, природу своими тех­ническими конструкциями, блоками, сборками, деталировками, и вот мы все комбинируем, монтируем, перекомбинируем, чем дальше, тем больше отгора­живая себя от изначальной недеформированной природы. А если разгрести все искусственные нагромождения, избавиться от этого объективного рациональ­ного знания, ложного знания, заставляющего нас видеть мир разделенным, зна­ния, закрывающего своими покровами мир как он есть, тогда мы и увидим его, каким он был до нашего вмешательства, и каков он есть до сих пор, уви­деть естину этого мира. Освободившись от ложного знания, мы получаем под­линное знание, знание о том, что мир един, и что мы с ним составляем единое целое.

И настоящее-то чудо вовсе не в том, чтобы вернуть свое утраченное боже­ственное совершенство. Это-то как раз и есть норма, обыкновенное существова­ние. Нужно было совершить чудеса, чтобы все это утратить, чтобы потерять самих себя. Но Homo oiconomicus свершил это чудо.

Тем не менее многое из ранее существовавшей естины еще сохранилось.

Если ты любишь свое дело, ты весь сосредоточен на нем, ты собираешь во­едино все свои способности и возможности, и ты творишь чудеса из самого за­урядного материала. И откуда что берется, ведь ни в болванке того не бывало, ни от тебя никто не ожидал такого творческого потенциала! Любовь — основа творчества.

Другой пример. Война. Родина в опасности. Обыкновенные люди соверша­ют чудеса героизма. Бухгалтер становится полководцем, тракторист идет гру­дью на пулемет. Любовь к Родине делает героев из людей, за которыми и ни один из самых близких не числил таких задатков, и ни сам человек о том ни сном ни духом не догадывался.

Бог даровал заурядному человеку незаурядные возможности? Ну, хорошо, можно и так говорить. Но ведь такое происходит и с атеистами! Если это бог, то только тот самый, который всегда в тебе, царство божие, которое внутри вас есть. Всегда есть. Бог - это твои же неотъемлемые внутренние резервы, о кото­рых ты не догадываешься до поры. Только любовь пробуждает твои незауряд­ные способности, любовь творит чудеса, и чего же может быть непонятного в формуле: «Бог есть любовь»?

Религия мобилизует твои силы, привлекая внутренние резервы, наука мо­билизует чужие силы, заставляя их служить твоим извращенным потребно­стям.

Каким же образом наука увеличивает силы человеческие? Одни силы при­роды ты используешь против других сил, ты заставляешь работать на себя ло­шадь, ветер, огонь, ты преодолеваешь силу тяжести за счет силы пара, враже­скую оборону взрываешь силой атома, благосостояние цивилизованного мира обеспечиваешь за счет ресурсов нецивилизованного мира, все человечество превращаешь в паразита, живущего за счет природы. Всюду покорение, прину­ждение, и насилие, насилие, насилие без конца и края. Однако... Штык, может быть, вещь и хорошая, но на нем нельзя сидеть. Западная цивилизация слишком засиделась на штыках. И как же из-за такой недальновидности не стрястись апокалиптическому катаклизму?

Итак, человек никогда не жил без науки, настоящей науки о том, что же для человека благо. Благо же в любви. Любовь соединяет - человека с природой, и не позволяет ему становиться покорителем, завоевателем природы, запрещает ее грабить; человека с человеком, и не поощряет алчности, не дает богатеть, де­лая ближнего бедным; человека со своей душой и телом, одаряя его божествен­ным совершенством и всемогуществом. «Научная» же, объективная, рацио­нальная, наука разделяет все и вся, она противопоставляет человека природе и объявляет его хозяином природы; вносит раскол и ненависть в общество, разде­ляя его на бедных и богатых; зароняет диссонанс в душу, приводит к рассогла­сованию всех возможностей и способностей человека, превращая его в импо­тента и лишая его счастья и блаженства.

К религии людей подталкивает стремление к нравственному самосовер­шенствованию. «Царство Божие внутри вас», - уверял Иисус. Так-то оно так... Царство божие внутри нас, соглашался русский граф и генерал-губернатор М.М. Сперанский, да нас-то самих там нет [14. Т. 1. Ч. 1, с. 24]. Вовне устремился че­ловек, к материальному, грубому, низменному, в алчности своей забыл о душе. Найти в себе божественную составляющую, свое alter ego, лучшее «я» - это подсознательное стремление никогда не умирало в человеке.

И не столь уж и редки случаи, когда человек под знаком этого устремления полностью перерождается.

Пример «второго рождения» приводит В. Джемс [12, с. 228-229]. Англий­ский шахтер Ричард Уивер был простым, ну, очень простым парнем, он много пил и с удовольствием ввязывался в любую драку. Но вот он переродился. Жена нарадоваться не могла его христианскому смирению и терпению.

В новом своем качестве спустился Ричард в очередной раз в шахту и уви­дел, как его давний недруг Том пытается отнять тележку у подростка.

- Ты не должен этого делать, Том! — елейным голосом произнес новообра­щенный последователь евангелического учения. На что Том отреагировал по рабоче-крестьянски, то есть послал его чистейшим английским матом куда по­дальше. И все-таки, Том, не отбирай тележку, повторил Ричард, преграждая ему путь. Если хочешь, можешь меня ударить, добавил он. Том уважил просьбу тру­дящегося. Можешь ударить меня еще раз, произнес Ричард и подставил другую щеку, вернее, скулу, потому что где это видано, чтобы шахтеры обменивались пощечинами, как виконты или маркизы? Шесть раз ударял Том и по правой, и по левой скуле. Наконец сдался, высказал все, что он думает об этой тележке, и об этом свихнувшемся трудящемся, и об его матери и бабушке.

Дома жена, увидев распухшую физиономию Ричарда, заплакала, думая, что ее возлюбленный снова взялся за старое. А когда Ричард рассказал ей обо всем, она еще раз расплакалась, на этот раз от радости.

На следующий день в том же забое Том первый сказал: «Здравствуй», об­ращаясь к Ричарду, и вымолвил смущенно: «Простишь ли ты меня за то, что я тебя ударил?» Я простил тебя, и пусть простит тебя бог, было ответом. Враги пожали друг другу руки и разошлись по своим рабочим местам.

Примерами перерождений полна вся религиозная литература. Самой из­вестной является история, приключившаяся с евреем Савлом из города Тарса, непримиримым врагом христианства, принимавшим участие во многих избие­ниях и казнях первых христиан. И вот, когда Савл шел из Иерусалима в Дамаск, его вдруг ослепил пронзительно яркий свет, оглушил гром небесный, и послы­шался ему голос: «Савл, почто ты меня гонишь?» Замертво упал жестокий гони­тель, а когда пришел в себя, стал другим человеком.

...Когда вспоминаешь историю Ричарда Уивера, апостола Павла, других «двидж», как их называют в Индии, дважды рожденных, становится понятным изречение: «Если кто не родится свыше, не может увидеть царства Божия» (Ио­анн 3:3).

Но если душа в своем расширении становится безграничной, то у двух лю­дей не может быть разных душ. Вот почему справедлива странная поговорка: «Чужой боли не бывает!» Вот почему на теле Рамакришны вспухали синяки и кровавые рубцы, когда у него на глазах били другого! Вот в каком смысле надо понимать загадочные слова Иисуса: «Я и Отец - одно!»

И те, кто поднялся до самых немыслимых вершин в своей вере, - святые люди. Их немного, их не может быть много, и нельзя требовать, нельзя ожидать от каждого человека, даже - от каждого вступившего на путь духовного совер­шенствования, чтобы он стал святым. Но если в обществе, в стране есть святые, если несмотря на видимую всеобщую деградацию, они все же появляются, - у такого общества, у такой страны сохраняется надежда на будущее.

Святые, в общем-то, не должны заниматься какой-то эффективной общест­венной деятельностью, они просто должны быть. Католики чтут память Марга­риты-Марии Алакоквийской. Если проанализировать ее социальную роль, мож­но сказать, что она тунеядствовала, никакого продукта не производила, ни мате­риального, ни интеллектуального. Она ничего не умела, ни к чему не была спо­собна [12, с. 230, 277, 278]. Она просто любила бога и людей. Когда в монасты­ре она получала назначение в лазарет, она оказывалась не в состоянии выпол­нить самые простейшие фельдшерские или ассистентские функции. Она просто любила людей и плакала от умиления. Она готова была вылизывать языком са­мые отвратительные язвы грязных бродяг, и она это действительно делала, но ей этого не поручали и этих занятий не поощряли. Когда ее посылали на кухню, у нее все из рук валилось, и пользы от ее беспомощных попыток тоже не было ни­какой. Она по-прежнему только плакала от любви и умиления.

Даром ела свой хлеб Маргарита-Мария? У святых иное, высшее предназна­чение. Такие люди появляются среди нас, чтобы мы не оскотинились в своем материализме, эгоизме, алчности и потребительстве. Они - живое напоминание: есть, есть иной мир, высший мир, есть бог, он в нас, и если вы хоть немного продвинетесь в сторону возвышенного, духовного, человечество будет спасено.

Возрождение социальной и экологической гармонии

«Покайтесь, - читаем мы в бесчисленных изданиях и переизданиях Еванге­лия, - ибо близится Царствие небесное!» Именно это, как уверяют нас все хри­стианские церкви, говорил Иоанн Предтеча.

«Покайтесь, ибо близится Царствие небесное», — принял эстафету из рук своего предшественника и Иисус. Как «покайтесь» было переведено слово «те- шува» еврейского оригинала. И принят этот вариант перевода во всех англий­ских, французских, русских переводах и т. д. и т. п. А теперь выясняется, что тешува означает «вернитесь». «Вернитесь, сады Эдема все еще ждут вас,... двери рая будут открыты для вас» [30, с. 325]. Еще недалеко ушли вы от царства небесного, от потерянного рая... Такой перевод я нашел у Бхагвана Раджниша [33. Т. 1,с. 76].

В моих построениях все сразу стало на свои места. Да, существовал на зем­ле рай гармонии между человеком, его душой и телом, его совестью и внутрен­ним голосом, его внутренним Я, его ближними и дальними, окружающей его природой, зверями и птицами, дремучими лесами и травинкой самой маленькой, рай чукотской и даосской культуры, рай любой народной культуры, не нару­шенной потребительской цивилизацией. А потом все рухнуло. Главное - было! И к этому раю надо вернуться, пока не поздно.

Но можно ли доверять в столь важных вопросах европейской культуры ин­дийскому гуру?

И именно в этот период сомнений попала мне в руки книга Мартина Бубе­ра, многие годы жизни посвятившего изучению феномена христианства с точки

зрения иудаизма. И у Бубера «тешува» - вернитесь! [7, с. 244-245]. А это уже серьезно.

И, оказывается, еврейские пророки еще за тысячу лет до Иисуса призывали: «Тешува!» Вернитесь, ибо, как мы можем понять в наше время, они предостере­гаЛи, - к глобальному экологическому кризису придете, атомной войне и все­ленскому социальному взрыву! Что, недопустимая модернизация библейских призывов? Как сказать... Пожалуй, так же модернизирует древнюю историю и Мартин Хайдеггер, когда утверждает, что атомная бомба взорвалась в поэме Парменида.

Иоанн Креститель знал, о чем говорил, призывая к возвращению, потому что реализацию на земле этого царства добра, любви, нестяжательства и заботы обо всем окружении человека он наблюдал в общине ессеев.

И чтобы вернуться, нужно прежде всего отказаться от алчности, от стрем­ления к максимизации прибыли, то есть от единственного стимула человеческой деятельности, возведенного на престол современной либеральной экономикой.

«В течение какого-то времени мир мог задаваться вопросом, станет ли он христианским или неоплатоническим» [3, с. 66]. Причина — в том, что и в уче­нии Иисуса, и в учении Плотина чрезвычайно сильны мотивы деятельности ду­ши человеческой, ее стремления к воссоединению с мировым духом, к раство­рению в Едином.

Но все же А. Бергсон явно преувеличивает воздействие учения Плотина на потенциальных последователей. Чтобы получить всемирное признание, для религии недостаточно быть учением о душе, она должна иметь мощнейшую социально-экологическую программу. И именно этот-то элемент практически полностью отсутствовал в неоплатонизме.

Для основоположника же главной мировой религии добро и любовь были не пустыми абстракциями, с которыми мог бы согласиться каждый и которые легко было исполнить, оставляя в обществе все как есть, неравенство и жесто­кость, стяжательство и алчность.

Религия восстанавливает прежде всего связи человека с человеком, - воз­рождает социальную гармонию. Наиболее религиозные натуры, самые тонкие чувствительные души очень остро чувствуют греховность богатства, неравенст­ва, несправедливости.

Учитель Вивекананды, Рамакришна, испытывал ожог при соприкосновении с золотом. Даже если до него во сне дотрагивались монетой, у него сами собой напрягались руки и все тело охватывал паралич [38, с. 124].

И другие воплощения бога небесного - Иисус, Будда — и все великие свя­тые — Франциск Ассизский и Мансур аль Халладж, Лао-цзы и Ле-цзы, Амос и Исайя и многие другие - не менее однозначно отвергали богатство, неравенство и несправедливость. Блаженство нищеты проповедовали европейские «младшие братья» - францисканцы, бродячие дервиши - мусульманские монахи, буддий­ские бхикшу в убогих оранжевых одеждах с деревянными чашами для подая­ния, индуистские саньясины - неимущие отшельники, повсюду ищущие истину и бога.

Достижение социальной гармонии восстанавливало связи между людьми, нарушенные ненавистью и озлобленностью. Человек снова начинал стремиться к человеку, сразу же формировались общины, в которых люди радовались друг другу. Избавленные от злобы и недоверия, борьбы и конкуренции, они вместе наслаждались небом и солнцем, приходом весны и зелеными всходами на полях. Нигде нет столько песен и танцев, столько вдохновения и творчества, сколько в религиозных общинах. Люди здесь не деформированы эгоизмом, с их души спа­дает короста лжи, обусловленности организованным обществом, они естествен­ны, и они счастливы, потому что изначально же человек был создан для счастья.

Задолго до Иисуса ветхозаветные пророки несли народу слово бога, осуж­дающего несправедливость, алчность, стяжательство, они-то и сохраняли иде­алы суровой простоты кочевого прошлого древних семитов.

Первым был пастух Амос: «Алчущие поглотить бедных и погубить ни­щих..., чтобы покупать неимущих за серебро и бедных за пару обуви, а высевки из хлеба продавать. Клялся Господь славою Иакова: поистине во веки веков не забуду ни одного из дел их!» (Амос 8:4,6,7).

Ту же идею проводил в том же VIII в. до н. э. Исайя: «Горе вам, прибав­ляющие дом к дому, присоединяющие поле к полю, так что другим не остается места, будто вы одни поселены на земле» (Ис. 5:8).

В религиозной литературе известна «Книга Еноха», где «седьмый от Ада­ма» высказывается в том же тоне: «Горе вам, презирающим хижину и наследие ваших отцов! Горе вам, сооружающим дворцы потом других! Каждый камень, каждый кирпич в них есть преступление!» [35, с. 148].

В трудах Александра Меня есть упоминание о религиозном направлении, известном под названием «эбионим Ягве», - «бедняки Господни». Они вдохнов­лялись пастушескими идеалами простоты и свободы, для них угнетатель, веро­отступник и «пожиратель бедных» нередко были представлены в одном лице. Такие бедняки господни обычно группировались вокруг храма [28, с. 104-105].

Очень многое в еврейской религиозной истории осталось за пределами библии. Как не вошло ни в Ветхий завет, ни в Талмуд упоминание о секте иу­дейской, ставшей впоследствие христианством - главной мировой религией, так не найти в священных писаниях и преданиях сведений еще об одной секте - ес- сеях. Самоназвания ессеев - община бедных, бедняки господни, Новый союз или Новый завет, простецы, сыны света. Они встают рано утром, и как только увидят восходящее солнце, простирают руки к небу и молят о благоденствии, истине и прозорливости. Затем они принимаются за работу и трудятся до заката, при этом они азартно соревнуются, не обращая внимания ни на жару, ни на хо­лод, ни на какие угодно другие трудности. Будучи сторонниками малых потреб­ностей, они отвергают расточительность как болезнь души, и это действительно избавляет ессеев от болезней тела. Физический труд обязателен для каждого, и питание у них общее. Они регулярно обмывают все тело холодной водой. Здо­ровый образ жизни и чистая совесть даруют им долголетие, многие живут по сто лет.

Скудное питание и тяжелая работа не воспринимались высокодуховными людьми как наказание господне, наоборот - как истинное наслаждение, как

блаженство. Многие из них отказывались принимать пищу от восхода до захода солнца, считая, что для удовлетворения телесных потребностей существует темное время суток, а светлое надо посвятить более возвышенным деяниям. Не­которые же приходили в такой восторг, что не вспоминали о еде и по три дня и больше.

Занимались они земледелием, скотоводством, пчеловодством, ремеслом, - добычей соли и асфальта в Мертвом море, выделкой кож, производством шер­стяных тканей, - но, пишет Филон Александрийский, - «у них вы не найдете ремесленника, изготавливающего луки, стрелы, кинжалы, шлемы, панцыри, щи­ты, и вообще никого, делающего оружие, орудие или что бы то ни было, служа­щего для войны.... Нет у них и тех мирных занятий, которые легко ведут ко злу: так, они даже во сне не знают ни крупной, ни мелкой, ни морской торговли, ибо отклоняют от себя побуждения к корыстолюбию.... У них нет ни одного раба, но все они свободны, взаимно оказывая друг другу услуги. Они осуждают гос­под, владеющих рабами, не только как людей несправедливых, оскверняющих равенство, но и как нечестивцев, нарушающих закон и установления природы, которая, подобно матери, всех породив и выкормив равным образом, сделала людей законными братьями не только по названию, но и в действительности» [1, с. 373-374].

В их уставе говорилось: «Все те, кто добровольно изъявляет готовность придерживаться истины Бога, должны принести в общину Бога все свое знание, всю свою силу и все свое имущество» [1, с. 378].

«Свидетельством свободы, - пишет Филон Александрийский, - является их образ жизни. Никто из них не имеет ничего собственного: ни дома, ни раба, ни земельного участка, ни скота, ни других предметов и обстановки богатства. Все внося в общий фонд, они сообща пользуются доходами всех. Живут они вместе, создавая товарищества, и все время проводят в работе на общую пользу.... Еже­дневно питаясь вместе за общим столом, они радуются одномутгтсгму же... Об­щим у них является не только стол, но и одежда...» [1, с. 373-374].

А вот какими увидел их Иосиф Флавий: «Платье и обувь они меняют лишь тогда, когда прежнее или совершенно разорвалось, или от долгого ношения сде­лалось негодным к употреблению. Друг другу они ничего не продают и друг у друга ничего не покупают, а каждый из своего дает другому то, что тому нужно, равно как получает у товарища все, в чем сам нуждается; даже без всякой вза­имной услуги каждый может требовать необходимое от кого ему угодно» [44, с. 151-153].

И несмотря на режим наибольшего неблагоприятствования, община бедня­ков господних просуществовала более двухсот лет.

Учение ессеев многие исследователи считали поразительной для своего времени попыткой осуществления смелой социальной утопии - организации коллективистского строя жизни. Вот уж с чем согласиться я никак не могу. Чи­тая рассказы об ессеях, я постоянно вспоминал то чукчей, коряков, эскимосов, ирокезов, то левеллеров, францисканцев, духоборов, то даосов, буддистов, пер­вых евангельских христиан, то последователей Иванова, Виссариона, Саркара...

даже наших недавних предков, скажем, людей XIX века. Наших современников глобальный экологический кризис подталкивает к решению: потребительство - зло, сверхпотребительство, алчность, жажда обогащения - смертный грех, по­тому что именно они истощают природу, окончательно уничтожают и без того нарушенное равновесие биосферы.

Но неужели Иисус предвидел наши проблемы, нынешние кризисы, и в сво­ем учении пытался предостеречь нас с вами от этого трагического развития ци­вилизации? Именно так, на то и существуют провидцы, чтобы провидеть, для того и пророки, чтобы предупреждать духовно неразвитых людей за многие ве­ка до катастрофы.

Итак, богатство есть зло. Что же остается? Остается бедность, нищета. Но ведь бедность - это горе, лишения, страдания! Отнюдь нет, доказывает Иисус. Нищета — это радость, это блаженство! «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное» (Мф. 5:3).

Правда, с этим стихом как раз и связано наибольшее количество искажаю­щих интерпретаций: нищие духом - смиренные, презревшие гордыню человече­скую; и к осуждению богатства и прославлению нищеты в смысле низкого уровня обладания материальными ценностями это высказывание не имеет ника­кого отношения.

Имеет. И у Александра Меня [28, с. 105] на этот счет есть утверждение окончательное и предельно однозначное. «Нищие духом» - это те самые «эбио- ним Ягве», бедняки господни, это нищие ради духа, отказавшиеся от материаль­ных богатств ради богатств духовных, то есть все наоборот, это богатые духом, но бедные материально.

Ессеи называли себя так же — бедняки господни, и они находили блаженст­во в нищете.

В евангелии от Фомы та же заповедь блаженства изложена без вариантов: «Иисус сказал: Блаженны бедные, ибо ваше - царство небесное» (Глава 59).

И у апостола Иакова читаем: «Не бедных ли мира избрал Бог быть богаты­ми верою и наследниками Царствия, которое Он обещал любящим Его?» (Иак. 2:5).

Согласно А. Бергсону, стих третий из пятой главы Евангелия от Матфея звучит так: «Блаженны нищие по велению своего духа» [3, с. 62] Вполне со­звучно с прославлением нищеты и другое высказывание Иисуса: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут; но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребля­ют и где воры не подкапывают и не крадут» (Мф. 6:19,20).

И лишь измена князей церкви высоким идеалам христианства привела к то­му, что принципы справедливости и братства оказались начертанными на враж­дебных церкви знаменах [27].

Во времена Ивана Грозного был знаменит философ-еретик Ермолай-Еразм, который проповедовал: «"Аще и богатею, а любовь творю"- се ложь есть, не­возможно бо обоего сего творити. Богатый же всяк несть чист перед Богом». И вообще, где были дворяне, когда Адам пахал, а Ева пряла? [18, с. 45].

Украинский философ Григорий Сковорода провозглашал:

Кому меньше в жизни треба,

Тот ближе всех до неба [40. Т. 2, с. 134].

Насколько же ближе? До полного совпадения с богом.

И Порфирий Иванов говорит практически то же самое: «Бога делает бед­ность сознательная» [16. Т. 2, с. 237].

Лев Толстой доказывал, что безнравственно обладать вещами, недоступ­ными другому [41, с. 278]. Благотворительность же лишь приятно щекочет нравственную тупость богатого человека, умножая ему удовольствия среди океана окружающей нищеты [21, с. 321].

О том же - заповеди буддизма, христианства, ислама... Главные специали­сты по устойчивому развитию — Будда, Иисус, Мухаммед, Лев Толстой и Пор­фирий Иванов.

Но вот ведь что непонятно. Ну хорошо, нищета необходима, чтобы не пере­расходовать природные ресурсы, ну, придется нам подтянуть пояса, потерпеть, но при чем здесь блаженство? Не издевательство ли связывать с нищетой бла­женство?

Нет, блаженство нищеты так и надо понимать - совершенно буквально. Иисус предлагает нам радоваться нищете.

«Не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела ваше­го, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело - одежды?

Взгляните на птиц небесных: они не сеют и не жнут, не собирают в житни­цы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?

Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хоть на один локоть?

И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: не трудятся, не прядут;

Но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как вся­кая из них» (Мф. 6:25-29).

Попробуем осмыслить, что же рекомендует нам Учитель. Не трудиться! Почему? В этой рекомендации есть глубочайший экологический смысл. Любой труд, любое производство — это всегда производство из чего-то, а из чего имен­но? Из природы, больше брать неоткуда. Что бы мы ни делали, это всегда пре­вращение живого продукта природы в мертвую вещь - одежду, дом, орудия труда, предметы обихода.

Берите пример с птичек и с цветов! Они же ничто живое не превращают в мертвое, и как красивы при этом и как радуются жизни! И если уж вы не можете совсем обойтись без истребления природы, постарайтесь хоть истреблять ее по­меньше! Низкий уровень потребления и есть нищета, и вот посмотрите, как ра­дуются жизни птички и цветочки, обходящиеся совсем без разграбления приро­ды!

Соломон для еврея - олицетворение богатства, роскоши и могущества, но разве он умел так радоваться жизни, разве он так радовал окружающих? А чему же радуются птички, цветочки? Да все той же неразграбленной природе, сол­нышку, ветру, дождичку, щебетанию друзей и грациозному колебанию стебель­ка рядом! И чем больше омертвленного богатства, дворцов, городов, дорог, ма­шин, мебели, предметов роскоши, украшений, тем меньше чистой воды, неот-

Ни для какого времени нельзя считать необычным существование оазисов изначальной райской гармонии. Как бы ни свирепствовала в насилии, в уничто­жении царства божия бездуховная потребительская цивилизация, окончательно­го успеха она никогда не была в состоянии добиться.

И Иисус перенял эстафету благовествования от Иоанна Крестителя, много­му научившегося в общине ессеев. Начинал он, конечно, с призывов к любви. Но от заповедей любви невозможно не перейти к постановке и решению соци­альных проблем. «Не любящий брата пребывает в смерти.... Любовь познали мы в том, что Он положил за нас душу Свою: и мы должны полагать души свои за братьев. А кто имеет достаток в мире, но, видя брата своего в нужде, затворя­ет от него сердце свое, как пребывает в том любовь Божия?» (1 Ин. 3:14,16,17). «Если брат или сестра наги и не имеют дневного пропитания, а кто-нибудь из вас скажет им: "идите с миром, грейтесь и питайтесь", но не даст им потребного для тела: что пользы?» (Иак. 2:15,16).

Но и этого мало, благотворительность не решает никаких проблем, она ос­тавляет все как было, в мире продолжает властвовать голод, смерть, несправед­ливость и озлобление. Нужны более радикальные решения.

Нужно перераспределение: «Ныне ваш избыток в восполнение их недостат­ка; а после их избыток в восполнение вашего недостатка, чтоб была равномер­ность. Как написано: "кто собрал много, не имел лишнего; и кто мало, не имел недостатка"» (2 Кор. 8:14,15).

Все удивительно просто, — чтобы не было бедных, надо, чтобы не было бо­гатых. И равенство - вовсе не в том, чтобы все стали богатыми. Богатство Иисус проклинает настолько безоговорочно, что его проклятия невозможно истолко­вать как-то иначе. «Горе вам, богатые! ибо вы уже получили свое утешение. Го­ре вам, пресыщенные ныне! ибо взалчете» (Лк. 6:24,25). Трудно богатому войти в царство божие; легче верблюду пролезть в игольное ушко, чем богатому войти в царство божие.

«Ученики ужаснулись от слов Его. Но Иисус опять говорит им в ответ: де­ти! как трудно надеющемуся на богатство войти в Царствие Божие!» (Марк 10:24). Даже помышление о богатстве - тяжкий, непрощаемый грех. Потому, как говорится в старой христианской формуле, - не согреши ни словом, ни де­лом, ни помышлением.

Никаких компромиссов с совестью не признавал Иисус. Нельзя быть бога­тым и добрым, отвергал он слащавую сказку о милосердном богаче и благодар­ном ему бедняке. Нищий Лазарь, мечтавший о крошках со стола богача, после смерти был вознесен ангелами в рай, богач же был низвергнут в ад. Не за то, что был жадным и злым, за то лишь, что оставался богатым, в то время как рядом жили бедные. Праведность и богатство несовместимы: «Не можете служить Бо­гу и мамоне» (Лк. 16:13).

Апостол Павел повторяет дважды: «любостяжание, которое есть идолослу- жение» (Кол. 3:5) и «любостяжатель, который есть идолослужитель, не имеет наследия в Царстве Христа и Бога» (Еф. 5:5).

С точки зрения проблем нашего времени призыв к низкому уровню потреб­ления, к нищете, гораздо более понятен, чем во времена Иисуса, чем во времена

равленного воздуха, травы, цветов, зверей и птиц, тем дальше от дома, от чело­века все то, что ласкает глаз и радует душу.

Чукче, потребляющему во много раз меньше европейца и японца, все эти блага дарует природа просто так, бесплатно, - даром. Даром божиим. Чукча по­среди своей тундры — такой же нищий в сравнении с японцем, как полевая ли­лия по сравнению с Соломоном. И он точно так же, как лилия полевая, не дол­жен ни прясть, ни трудиться, чтобы получить эти блага и блаженствовать на ло­не природы, наслаждаясь покоем, чистой водой и чистой совестью. А совесть его чиста перед природой, потому что чиста вокруг природа, потому что не на­нес он ей ни малейшего вреда своим потребительством.

И никто ему не завидует, потому что никого он не обделяет, не объедает, и никому он не завидует, потому что рядом такие же блаженствующие нищие; ни социального расслоения, ни озлобления, ни угрозы для жизни и радости, и ни­кто тебя не ограбит, никто не обокрадет, потому что как можно украсть то, чего нет? — и ничто вокруг не омрачает незамутненной радости. До чего же хорошо кругом, когда ни у тебя нет никакого богатства, и ни у кого вокруг, и птички щебечут рядышком, и лилии полевые колышутся под ласковым ветерком! Бла­женны нищие в своем вечном божьем царстве процветающей природы, соци­альной гармонии и духовной радости!

А какое блаженство в богатстве, которое вечно крадут и грабят, и ест его и ржа, и моль, и спать спокойно оно не дает, и совесть нечиста у его владельца, ибо кто же видывал праведное богатство? Все богатства - неправедные!

Счастлив был нищий чукча посреди вечных снегов своего белого безмол­вия, счастлив был нищий ессей в окружении любимых и любящих, таких же не­имущих, как и он сам, друзей. А вот счастливый богач — все равно что добрый злодей, все равно что светлый мрак.

И не только в этих крайностях утверждается истина, не только абсолютно бедные несравненно счастливее фантастически богатых, но и просто - более бедные счастливее более богатых. В странах Юго-Восточной Азии недавно про­водился опрос общественного мнения, - счастливы ли вы? Наибольшее количе­ство положительных ответов получено отнюдь не в самой богатой стране, Япо­нии, совсем наоборот - в самых бедных странах, в которых доход на душу насе­ления в несколько раз ниже, чем в Японии. И вот ведь какой парадокс выявляет­ся попутно - душа-то не потребляет материальных ценностей, правильнее в ка­честве потребляющей единицы населения взять желудок или живот. «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (Мф. 16:26).

Теперь самый трудный, наверно, вопрос - хорошо, в саду Эдемском, у чукчи в тундре, у ессея на берегу Мертвого моря все было хорошо, все обитате­ли рая здесь блаженствовали в нищете, в равенстве и братстве, в свободе, при полном отсутствии конкуренции, без страха за свою жизнь и собственность. Но как быть нам, обыкновенным, нормальным, не райским людям?

С этим вопросом и подошел к Учителю богатый юноша. Что делать?

«Иисус сказал ему: если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах» (Мф. 19:21).

По поводу именно этой евангельской притчи существует не меньше извра­щающих интерпретаций, чем по поводу блаженства «нищих духом». Эти ин­терпретации удивительно тонко анализирует В.Ф. Эрн [47].

Говорят, - ведь Иисус не требовал обязательно раздавать своего богатства, он оговаривал - «если хочешь быть совершенным». А если не хочешь, тогда не надо и продавать. И пусть все остается как было - и богатство, и нищета. Что и требовалось доказать. А еще более виртуозные интерпретаторы добавляют, - так как считать себя совершенным является признаком гордыни и противоречит христианскому пониманию смирения, то раздавать нищим не только не надо, но даже и предосудительно.

Между тем у Иисуса все здесь прозрачно ясно, как и во всех других прит­чах. Хотеть совершенства еще не значит быть совершенным, ибо «если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, - нет мне в том никакой пользы» (1 Кор. 13:3). Раздача имения - условие только необходимое, но далеко не достаточное для достижения совершенства. Но хотеть совершенст­ва должен каждый христианин, иначе какой он христианин? Значит, раздача имущества безусловно обязательна. Вот и вся логика.

А самое-то главное - ничего особенного тут и нет. И только для «цивилизо­ванного» человека, для члена общества свободной рыночной конкуренции эта притча содержит что-то неприемлемое и неприятное, требующее опровержения. Во все века и у всех народов, не утративших воспоминаний о райской гармонии, раздача имения была вполне обычным делом.

Кратет Фиванский был очень богатым человеком. Но вот что говорит он в одном из своих произведений: «Хочется праведным стать и такое добыть мне богатство, чтоб к добру привело, делая лучше людей» [2, с. 164]. И Кратет предпочел заиметь богатство на небе, отказавшись от земного богатства. Он продал все свое достояние, получилась громадная сумма денег - двести талан­тов, это пять тонн серебра, и раздал все свои деньги. Кратет стал абсолютным бедняком, питался подаяниями, жил где придется.

Зато он приобрел несметные духовные богатства, прежде всего абсолютную свободу, он перестал быть рабом своих вещей, он приобрел громадный автори­тет и любовь своих сограждан. «Всех дверей открыватель», он был желанным гостем в любом доме, везде его ждали, слушали его советы, просили высказать свое мнение по поводу чужих для него семейных проблем. Он разрешал споры и конфликты, примирял врагов, он упрекал, никому не причиняя боли.

И вот оно, блаженство нищеты: «Кратет, у которого только и было, что ни­щенская сума да плащ, всю жизнь прожил, шутя и смеясь, как на празднике» [2, с. 169].

Иные времена, иные лица, но... те же нравы. XIX век, алеуты и эскимосы. Когда эскимос начинает сильно богатеть, он созывает сородичей на пиршество, и когда гости насытятся, он раздает им все свое имущество. Белые этнографы наблюдали, как на Юконе одна алеутская семья раздала десять ружей, десять полных комплектов меховых одежд, двести ниток бус, множество одеял, десять волчьих шкур, двести бобровых шкур и пятьсот горностаевых. После этого хо­зяева сняли с себя праздничные одежды, отдали их гостям, и одевшись в старые

меха, обратились к гостям с краткой речью, говоря, что они теперь стали беднее любого из них, но приобрели их дружбу. Этот праздник стоил им пятнадцати лет трудов, экономии и лишений, но подарил им честь и уважение, к ним обра­щались за советом и помощью [19, с. 103].

...Третий век после Рождества Христова. Египет. Очень богатый юноша, унаследовавший значительное состояние, пришел в храм и услышал притчу Ии­суса «Если хочешь быть совершенным...» Воспринял он эту рекомендацию аб­солютно буквально, и безо всяких колебаний: «А не сочтут ли это за гордыню?». Он захотел стать совершенным и раздал все свое имение. После этого он ушел на берег Нила и стал жить в пещере, постигая в посте и молитве пути дальней­шего духовного совершенствования. Юношу звали Антоний, после стали назы­вать его Антонием Великим, и когда у него появилась огромная масса последо­вателей, то тем самым было положено основание христианскому монашеству.

К Антонию обращались больные, заблудшие, он исцелял, наставлял, обод­рял. Слава о нем достигла далекой Византии, сам Константин Великий в пись­мах называл его своим отцом. Умер Антоний в стопятилетнем возрасте, всеми любимый, уважаемый и прославляемый.

Когда говорят о христианском отношении к собственности, то нельзя огра­ничиться обсуждением только нестяжательства, необходимо упомянуть и безза­ботность. Это принципиальный момент.

«Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний день сам будет заботить­ся о своем: довольно для каждого дня своей заботы» (Мф. 6:34).

Когда отмечают беззаботность дикарей, всегда звучат осуждения. Осуждать Иисуса Христа не принято, значит, надо эту его неудобную заповедь обойти, постараться не заметить. Но вот я заметил, что с ней делать? Разве и в самом де­ле беззаботность, безответственность не предосудительны?

Беззаботно хапать у природы, не думая, что будет завтра, по принципу «по­сле нас хоть потоп», — безусловно предосудительно. Но если чукча, или ессей, или Кратет Фиванский, или любой из нищих апостолов Иисуса не наносят ущерба ни природе, ни людям, если они ко всему относятся с любовью, разве не ответит им тем же природа, разве не пригреет любой и каждый добрую душу, усталого путника, который весь светится изнутри? Этого же не может быть, это противоестественно!

«Не берите с собой ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха. Ибо трудящийся человек достоин пропитания», - напутствовал Иисус апостолов (Мф. 10:9,10).

А после он спрашивал их: «Когда Я посылал вас без мешка и без сумы и без обуви, имели ли вы в чем недостаток? Они отвечали: ни в чем» (Лк. 22:35). Доб­ро никогда не останется без вознаграждения.

И когда чукча бережно, нерасточительно относится к родной природе, име­ет он право рассчитывать на ответную любовь? Он и рассчитывал, у него не бо­лела голова об завтрашнем дне - пусть об этом природа думает! - он мог полно­стью отдаться радости дня сегодняшнего, веселиться и наслаждаться благами природы, блаженствовать на ее лоне. И оборачивалась такая беззаботность, сиюминутность вечностью. Чукча, или ессей, или русский крестьянин имели

право не задумываться о будущей экологической катастрофе; из их образа жиз­ни, из их поведения глобальный кризис не проистекал. Их беззаботность не на­рушала ни природную, ни социальную, ни духовную гармонию - так веселись, пляши и пой, блаженствуй, как птичка, как ребенок, и наслаждайся по праву всеми благами мира!

Будьте как дети, призывал Иисус взрослых серьезных людей, и это тоже очень неудобная для интерпретации заповедь. И насколько она, кстати говоря, расходится по своей тональности с ветхозаветными канонами, тяжелыми, суро­выми, настоятельными, которые внушать - как кол на голове тесать! Можно представить Моисея изрекающим такую сомнительную истину?

Вот Иисус отвечает на вопрос учеников: «Истинно говорю вам, если не об­ратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18:3).

А ведь и правда, ребенок беззаботен, незлопамятен, он всегда живет одним моментом и умеет им наслаждаться, он никогда не возьмет больше, чем ему нужно сейчас, сей момент. Можно представить, что он нанесет ущерб природе, ближнему, кому угодно? Нет же! А испытывать блаженство он умеет? Еще как! На зависть любому взрослому. Ну чем же он не райский человек? Взрослому у него и надо поучиться. А когда чересчур серьезный, ужасно озабоченный взрос­лый станет как ребенок, это и будет для него самого райское блаженство, безо­пасное для всякого окружения. Вот вам и рай, какого же рожна еще надо, о чем еще мечтать?

И народы, не потерявшие гармонии с природой и со своей душой, не разу­чившиеся радоваться солнышку, ветерку, щебетанию птиц и цветению полевых лилий, европеец как раз и называет младенчествующими. И восточные филосо­фы тоже понимали истинную мудрость детства. «Старый ребенок», - называл сам себя Лао-цзы, и так же называли его другие.

Ребенку никогда не придет в голову продавать, покупать, точно так же как и обитателю сада Эдемского, чукотской тундры, ессейской общины. Такое же однозначно отрицательное отношение к торговле и у Иисуса. Единственный случай, когда добрейший Учитель, не признающий никакого насилия, вышел из себя и принялся бить людей бичом, сделанным из веревок, опрокидывать столы и рассыпать деньги по полу, - связан с торговлей в храме. Продающих и поку­пающих Иисус сравнивал с разбойниками.

Другая история, но тут она вроде бы не касается торговли, изложена в еван­гелии от Луки. Хозяин пригласил дорогих гостей на ужин, но один не пришел, потому что он приобрел землю, и нужно было срочно пойти смотреть ее, другой купил пять пар волов, и так далее. Пришлось хозяину зазывать на пир случай­ных прохожих. Заканчивается притча знаменитой формулой «много званных, но мало избранных».

А вот в евангелии от Фомы притча та же, но конец у нее более понятный: «Покупатели и торговцы не войдут в места моего Отца» (Глава 68). Похоже, что по каноническим евангелиям прошлись редакторские ножницы. Евангелие от Фомы, пролежавшее в земле более шестнадцати веков, избежало редактирова­ния. Оно было случайно обнаружено в египетском поселке Наг-Хаммади только в 1946 году среди рукописей секты ессеев.

И потому в нем есть и другие сенсационные формулировки, которые долж­ны были бы содержаться в канонических евангелиях, но почему-то там отсутст­вуют. Известно резко отрицательное отношение христианства к ростовщичест­ву, но в писании никакой критики денежных махинаций вы не найдете. С чего же все пошло? Устное предание не обладает такой силой, формирующей тради­ции, причем традиции далеко не бесспорные и явно неудобные для сильных ми­ра сего.

Так вот, у Фомы: «Если у вас есть деньги, не давайте в рост, но дайте... от кого вы не возьмете их» (Глава 99). А остатки этой заповеди, но уже без упоми­нания ростовщичества, можно найти и в признанных церковью текстах: «Вся­кому, просящему у тебя, давай, и от взявшего твое не требуй назад. И если взаймы даете тем, от которых надеетесь получить обратно, какая вам за то бла­годарность? ибо и грешники дают взаймы грешникам, чтобы получить обратно столько же.... Взаймы давайте, не ожидая ничего; и будет вам награда великая, и будете сынами Всевышнего» (Лк. 6:30,34,35).

Конечно, домыслить можно и осуждение ростовщичества: если уж не надо требовать назад столько же, сколько дал взаймы, тем более нельзя брать с долж­ника сумму с лихвой. И все же логика не обладает такой категоричностью, как прямой текстуально оформленный запрет. Всегда, если понадобится, появится виртуозное объяснение, поверх логики ляжет сверхлогика.

И все же, насколько резкое отвержение товарообменных рыночных отно­шений! Прямо как у эскимосов континентальной Канады: если у тебя взяли ко­пье и не вернули, значит, оно твоему ближнему нужнее, чем тебе! Если же ты не можешь без него обойтись, сделай себе новое. Ведь практически, буквально то же самое говорит и Иисус, только вместо копья надо поставить любой иной предмет или сумму денег; и тогда, за такое внимание к нуждам ближнего, за предпочтение интересов ближнего своим собственным, великая награда ждет тебя - всевышний признает тебя своим сыном!

Можно дать и иную, терминологически более современную формулировку: основой социальных отношений признается не эгоизм, как для нынешней «ци­вилизации», а альтруизм. Но это все же слабая компенсация утери прямого осу­ждения ростовщичества. Где документ, отменяющий проценты с долга? Нет до­кумента, а мораль, она и есть мораль, никто же не против. Мораль для внеслу­жебного употребления, а в банке, извините, денежки на бочку! И с оговоренны­ми в векселе процентами...

...Основоположник христианского монашества Антоний Великий был не первым, откликнувшимся на призыв Иисуса: «Пойди, продай имение свое и раз­дай нищим».

Началось с «ловцов человеков», первых последователей Учителя. Апостол и евангелист Матфей, едва заслышав зов Истины, бросил свое грязное дело мы­таря, раздал нищим все имущество и последовал за Иисусом; он сопровождал Сына Человеческого по Галилее и Иудее, распространяя благую весть о прише­ствии царства божия. Та же история повторилась и с другими апостолами.

После распятия Иисуса ученики сначала возвратились в родную Галилею, но затем собрались все вместе в Иерусалиме, вокруг храма, образовав там пер-

вую общину евангельских христиан. Жили, конечно, по заповедям Иисуса, сви­детеля вечности.

«У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ни­чего из имения своего не называл своим, но все у них было общее» (Деян. 4:32).

Вот и в «Учении XII апостолов» говорится: «Разделяй все с братом твоим и не говори, что это твоя собственность, ибо если вы имеете общение в бессмерт­ном, не тем ли паче и в смертных вещах...» [47, с. 207].

«Не было между ними никого нуждающегося; ибо все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного

И полагали к ногам Апостолов; и каждому давалось, в чем кто имел нужду» (Деян. 4:34,35).

Стремление множества уверовавших во Христа к единению несомненно. Многие захотели стать одним, иметь одно сердце и одну душу. А что разделяет людей больше, чем собственность? Прежде всего, человек отделяется от всех, заявляя: «Это — мое, и следовательно, не ваше». И далее, человек особенно отде­ляется от тех, кто имеет не столько, сколько он.

На более бедных он смотрит сверху вниз, не пуская их в свой круг общения, да и подозрение возникает, не будут ли они просить у него или укорять его не­праведностью владения. А уверенности в справедливости обладания у него нет, да и быть не может. Если богатство наследственное, то грабительский, воров­ской характер собственности может обнаружиться в совсем не забытых семей­ных преданиях о происхождении имущественного изобилия. Если оно нажито своими усилиями, то перед глазами тем более встают чужие беды, слезы, потери и проклятия. Потому что каждый в глубине души понимает, что искусство бога­теть — это всегда искусство делать ближнего бедным. Ну зачем имущему про­буждение всяческих неприятных ощущений в той области, где помещается ду­ша, к чему беспокойство?

А более богатые не пустят его самого в свою среду, и с этим опять-таки связаны обиды и унижения.

Нет, неуютно душе в разделенном, расколотом обществе; слишком много злобы и ненависти порождает имущественное неравенство, устает человек, ка­менеет душой и расслабиться ему хочется, отмякнуть, отдохнуть в кругу своих. Как хорошо, когда все вокруг тебя свои, и нет никого обиженных и завидую­щих; как прекрасна жизнь, когда все тебя любят и когда ты сам понимаешь, что не любить тебя не за что, когда ты не выпадаешь из гармонии существования, и всё тебя радует, всё несет тебе добро и ты несешь всему добро.

И сколько же благ духовных дарит освобождение от рабства вещей! Низкие потребности позволяли тратить на работу всего несколько часов в день, осталь­ное посвящалось самосовершенствованию - молитве, благотворительности, ду­ховному общению.

Все члены общины жили в одном квартале, обедали за общим столом, «принимали пищу в веселии и простоте сердца» (Деян. 2:46).

«Согласие между ними царило полное, не было догматических споров, не было ссор из-за первенства, - пишет Э. Ренан. - Нежное воспоминание об Иису­се объединяло всех. Живая и искренняя радость наполняла все сердца.... Эти

первые два, три года были как бы земным раем, воспоминание о котором всегда преследовало христианство во все времена и к которому оно тщетно стремилось вернуться» [34, с. 78-79].

Итак, снова достижение рая, снова потеря, и снова все тот же призыв тешу- ва!

Но насколько близко было первоначальное христианство к идеалам чукот­ских, эскимосских, ессейских общин! Одинаковой была забота о дальних, то есть о не членах общины, или, вернее сказать, для чукчи, эскимоса, ессея и хри­стианина не было дальних, все люди были близкими, родными. Одинаковой бы­ла анархия, то есть безначалие, отсутствие иерархии, управления, принуждения. Одинаковым было и единственное наказание - исключение из общины, которое не грозило никакими материальными потерями. Но как тяжело переживалась потеря возможности общения с родными и близкими во Христе! Отлучение ка­залось смертным приговором, и иногда в самом деле приводило к смерти от тоски и неутешного горя.

«Религии, — считает Э. Ренан, — обязаны своим происхождением скорее социальным, чем теологическим основаниям» [34, с. 100]. То есть стремлениям к восстановлению распавшихся связей между людьми, к общению, образованию общины, гармоничного общества, для которого все - свои, близкие и родные: «Мы никогда не поймем, как счастливы были верующие, соблюдая священные правила, которые поддерживали свободу без всякого ее стеснения и одновре­менно делали возможным соединение общественной жизни с частной. Это была противоположность наших искусственных, лишенных любви обществ, в кото­рых тонкая душа так часто чувствует себя ужасно одинокой. В этих маленьких уголках, называемых общинами, атмосфера была тепла и задушевна. Всех со­единяла общая вера и общие упования» [34, с. 108-109].

Продолжим знакомство с историей европейской праведности. «Первобыт­ное христианство можно... определить как обширный союз бедняков, как ге­ройскую борьбу против эгоизма, покоющуюся на мысли, что каждый имеет пра­во только на самое необходимое, что излишек принадлежит тем, которые ничего не имеют» [34, с. 111]. За два-три года община сделала удивительные успехи. В ней насчитывалось уже несколько тысяч верующих.

Само появление праведных людей целительно действовало на окружаю­щих.

«Руками же Апостолов совершались многие знамения и чудеса,... а народ прославлял их.

Верующих же более и более присоединялось к Господу, множество мужчин и женщин.

Так что выносили больных на улицы и полагали на постелях и кроватях, дабы хотя тень проходящего Петра осенила кого из них.

Сходились также в Иерусалим многие из окрестных городов, неся больных и нечистыми духами одержимых, которые и исцелились все» (Деян. 5:12-16).

Но... как говорится в сказках, долго ли, коротко, но все рухнуло. Защитники «общечеловеческой» цивилизации при этом обычно оговариваются, - само, мол, рухнуло, потому что есть мечты, утопии, но есть и реальность, а она вроде бы не

соответствует нашим розовым измышлениям, она обязательно суровая, раз она реальность.

П.А. Кропоткин ответил однажды на стандартное утверждение об естест­венном распаде всех общинных новообразований, - это все равно, что называть естественной гибель ста тысяч солдат на поле боя [20, с. 437]. Общинные идеа­лы никогда не уничтожаются сами по себе - их уничтожают!

«Первосвященник же и с ним все, принадлежащие к ереси саддукейской (саддукеи - правящая духовная аристократия в Израиле. - Ю.С.), исполнились зависти,

И наложили руки свои на Апостолов, и заключили их в народную темницу» (Деян. 5:17,18).

Христианам пришлось бежать. В изгнании и рассеянии евионитская цер­ковь, признает Э. Ренан, производила сильное впечатление: «Упорство, с каким она придерживалась Иисусова парадокса о благородстве и счастьи нищеты, имело в себе что-то трогательное. В этом, может быть, и заключалась высшая истина христианства, посредством которой оно приобрело успех и посредством которой оно переживет само себя. В некотором смысле мы все, ученые, артисты, священники, имеем право называть себя евионитами, пока остаемся бескорыст­ными работниками. Друг правды, красоты и добра никогда не признается, что он получает за это вознаграждение. Произведения духа не имеют цены: челове­чество не может дать просвещающему его ученому, поучающему его нравст­венности священнику, очаровывающим его поэту и художнику ничего, кроме милостыни, совершенно несоразмерной с тем, что оно от него получает. Тот, кто продает идеи и считает себя вознагражденным, тот очень скромен. Гордый еви- он, считающий царство небесное своим, смотрит на часть, выпадающую на его долю в этом мире, не как на плату, а как на грош, опускаемый в руку нищего» [36, с. 60].

Этот островок Истины расширялся и распространял свою духовность. «Христианство было прежде всего громадной экономической революцией. Пер­вые стали последними, а последние первыми. Это было, действительно, осуще­ствление царствия Божия», — пишет Э. Ренан [36, с. 322].

Христианство здесь вполне прониклось мыслью, что богатый, если он не отдает своего излишка, заедает чужое. К V веку в Восточном Средиземноморье почти совсем не осталось богатых [37, с. 325]. У богачей, принявших христиан­ство, было очень трудное положение среди новых единоверцев. Им долго не могли простить их греха прежнего богатства — смотрели на них пренебрежи­тельно и с подозрением. Согласно учению Иисуса Христа, царствие небесное могло открыться для них только после искупления мученичеством или добрыми делами.

Чем же привлекло богатых учение Иисуса о блаженстве нищеты? Тем, что богатство не принесло им ничего, кроме страдания, разочарований и душевной пустоты.

Время расплаты за попрание природной и социальной гармонии наступило впервые, когда античная цивилизация достигла пика своего могущества. Пика достигла и развращенность высшего света имперского Рима. Уже не было таких

противоестественных наслаждений, которыми не пресытились бы могуществен­ные патриции, не было таких пороков, которые не достигли бы высшей степени изысканности, невозможно стало придумать более грандиозных и расточитель­ных пиров, триумфов, празднеств.

«Лукулловы пиры» стали воплощением крайней роскоши — в домах знати стремились переплюнуть друг друга. Ели буквальным образом «в три горла», - к столу подавали гусиные перышки, чтобы, пощекотав ими в глотке, вызвать очищение желудка и освободить место для новых, еще не испробованных яств. Мальчики для постели и трагические артисты, исполняющие роль женщины не на сцене, а в спальне, - всего этого было уже мало, властители сами «выходили замуж» за своих конюхов и стражников, требуя, чтобы их мужья удовлетворяли с ними свою чувственность как можно грубее. Император на арене, одевшись в шкуру зверя, насиловал привязанных девственниц. В цирке на потеху публике людей бросали на растерзание львам, поджаривали на раскаленных добела же­лезных креслах, рвали тело крючьями, растягивая казнь на многие часы и даже дни. И все было мало, мало, мало... Для подхлестывания чувственности, для пробуждения творческого вдохновения понадобилось уже поджигать Рим и со­зерцать огненную стихию.

Невозможно стало и больше развратить чернь подкупами и подачками. Не было и более продажной власти. Цезарь, аристократ-авантюрист, вступил в сго­вор с двумя богатейшими римскими ростовщиками, Помпеем и Крассом («пер­вый триумвират»). Философ-моралист Сенека нажил спекуляциями 300 мил­лионов сестерций, сказочное состояние, небывалое даже для того отвыкшего удивляться времени [17].

Идти дальше по пути материализма было некуда, нельзя было и мечтать о большем богатстве и могуществе. И стало окончательно ясно, что никаких радо­стей при таких устремлениях не получишь, — ничего кроме опустошенности, тоски, растерянности. Жизнь потеряла всякий смысл.

И потому Иисус со своими парадоксальными идеями о блаженстве нищеты нашел огромное множество искренних последователей среди разочарованных в богатстве римлян.

На землю Римской империи вернулась любовь, вернулись взаимопомощь, общинность, коллективизм, люди снова стали видеть в ближнем друга, а не вра­га или конкурента. «Мы, связанные друг с другом телом и душой, признаём общность имущества, - писал христианский философ II века Квинт Септимий Тертуллиан, — всё у нас общее, за исключением жен» [17, с. 389].

Христос стал истинным спасителем заблудившегося человечества. Конечно, властолюбие и сребролюбие не было вырвано с корнями, конечно, папы рим­ские и их духовные дети время от времени поднимались до высот разврата, дос­тигнутого их античными учителями, но заповеди доброго нищего Иисуса никто не был в состоянии ни отменить, ни подменить.

Нечто подобное происходит и в наши дни. Всемогущество Pax americana точно так же предвещает его полный крах, как это было и с Pax romana.

Социальную гармонию первых христиан унаследовали наши сектанты- духоборы.

Как отмечали чиновники, у них царило «даже в ссылках редкое согласие и любовь в общежитии между собою» [18, с. 264]. «Образ их жизни основан на честнейших правилах и их попечение относится ко всеобщему благу, и спасение они чают от добрых дел» [24, с. 58]. Эталоном для них была община, существо­вавшая при апостолах.

«Нет у них ни в чем раздела или щота, и все их имение общее есть... И кому в чем нужда, то берет как собственное свое» [18, с. 262]. Но именно такими бы­ли имущественные отношения и у континентальных эскимосов Канады и у на­ших амурских и уссурийских гольдов! Излишки, созданные собственным тру­дом, не продавались, подлежали раздаче бедным. В каждой их деревне были «странноприимные дома», общественные амбары с хлебом, который в неуро­жайные годы раздавался всем голодающим, стекавшимся изо всех окрестностей.

«Земля - Божия; она создана для всех равно. Князья и помещики ограбили народ, завладев столько земли.

Неужели император сотворил землю, что называет ее царской?

У христиан все должно быть общее, ни у кого своего ничего нет. Господь создал все равно, как для правительства, так и для меня одинаково» [6].

Точно такими же были стремления к возрождению справедливости и у рус­ских староверов.

«Казалось, что первые века христианства ожили в истории новых исповед­ников истинной веры. Бунт нескольких фанатиков принял характер большого народного движения, предназначенного действительно распространиться с не­удержимой силой» [8, с. 300].

Беспоповское Выговское общежительство полумонашеско-

полукоммунистического толка принесло благоденствие бедному и густонасе­ленному району; высокий уровень благосостояния был здесь достигнут несмот­ря на частые в этих суровых краях неурожаи. В скиту всё, кроме личной одеж­ды, было в общей собственности. Обязательный для всех, вдохновенный и са­моотверженный труд, малые потребности, исключавшие роскошь и излишества, обеспечили накопление запасов, и потому в голодные годы устремлялись на Выг толпы голодных, получавших здесь пропитание. Администрация Выгов- ской общины была выборной; здесь были открыты школы для несовершенно­летних и взрослых, где готовили писцов, учителей и иконописцев и куда со всей страны стекались дети раскольников [18]. И даже Петр I, олицетворявший в глазах староверов Антихриста, дал им «свободу жить в той Выговской пустыни и по старопечатным книгам службы свои к Богу отправлять» [4, с. 72], - на­столько экономически крепким показалось ему зловредное общежительство. И он не ошибся - пустынники оказались способными без отрыва от собственного производства и восхваления бога исправно нести барщину на двух царевых железоделательных заводах, вносить сполна все требуемые подати и еще сверх того присылать от избытка душевного подарки: то живых оленей или их туши, то дичь, то коней. И это в скудной приполярной местности!

Мало того, в 1716 году раскольников обложили двойным налогом, чтобы вынудить их к переходу в церковное православие, а не перейдут, так пусть и от

этого государству будет выгода! Тех же, кто платить не согласится, на катор­гу!

Хозяйство Выговской старообрядческой общины процветало два века, пока в середине XIX века оно не было ликвидировано, а его население не было пере­ведено в категорию государственных крестьян.

Душа и ее участь при усложнении социальной структуры

Все социальные теории мертвы, сказал Бхагван Раджниш, и был, конечно, прав. Точно так же и все асоциальные теории мертвы. Нельзя ничего упускать в гармонии Абсолюта.

Но Иисус не был Карлом Марксом первого века, «теория» Иисуса не была только социальной, как не была она и асоциальной. Социальным аспектам мы уделили уже много внимания. Слишком много, - скажут критики. Возможно. Но это потому лишь, что ранее им уделялось как раз слишком мало внимания.

«Теория» Иисуса, если она религия, должна быть прежде всего учением о душе. Учение распятого Христа именно таким и было. Давайте сосредоточимся на наименее избитых аспектах христианского учения о душе, на тех, где Иисус максимально приближается к общевосточным, прежде всего китайским и ин­дийским, традициям. Будем вести речь о растворении в гармонии Абсолюта, об устранении трагического первичного разделения Всеединства на субъект и объ­ект, на мое личное Я и противостоящее мне безликое, чуждое и враждебное Оно.

В древней русской традиции всегда существовало понимание соборности души. Душа — моя индивидуальная, неповторимая, сугубо личная душа, собор­на, то есть собирательна, она охватывает своими заботами и своей любовью все- все на свете. И личное самосовершенствование — это расширение соборности души.

Восходящая эволюция человеческого духа совершается только по одному пути, пути личного нравственного самосовершенствования, это высшая потреб­ность всецелой и абсолютной жизни. Если раньше человек, как духовный центр мироздания, обнимал своей душой всю природу, любил, понимал ее, жил с ней одной жизнью, то теперь, закрыв свою душу, обнаружил, что находится в чужом и враждебном мире. Задача любви в воссоединении: мужчины с женщиной, че­ловека с людьми, человека с миром, с природой — органическим телом человека, со всем космосом. Так излагает позицию В.С. Соловьева В.В. Зеньковский [14. Т.П.Ч. 1, с. 50].

Близкая интерпретация соловьевского отношения к Всеединству у А.Ф. Ло­сева. Любовь - это мистический принцип, преодолевающий любые помехи в де­ле воссоединения индивидуального человека с его естественным дополнением, женщиной, общественного человека с обществом, универсального человека со всей природой мира, этим органическим телом человека [23, с. 88].

И существует много стадий возрождения твоего истинного Я:сначала ты восстанавливаешь свое семейное Я, далее - свое социальное Я,общечеловече­ское Я, абсолютное Я.

Ведь есть дегенераты, которые не любят даже ту, с которой, как нынче модно выражаться, занимаются любовью. Немного более совершенны люди, го­товые идти на самоограничение, самопожертвование во имя любимой, но спо­собные бросить своих детей. Еще шире душа у того, кто не пожалеет себя ради семьи. И конечно, намного совершеннее - герои, которым за державу обидно: жила бы страна родная, и нету других забот. Но есть и такие, кто не может оста­вить без внимания слезинку самую малую любого ребенка в любой части света. Однако и они не самые совершенные, потому что у буддистов существует тре­бование ахимсы - невреждения всему живому на свете. И все же и это не пре­дел соборности души, потому что еще шире - весь мир, Абсолют, Бог.

И искупление греха, по-английски atonement, - тоже восстановление цело­стности. Само слово «atonement» (искупление) выражает эту идею, ведь этимо­логически оно происходит от «at-onement», что на среднеанглийском означало «единение, слияние, объединение» (основа - корень «опе», один, единый) [45].

Таким образом, и искупление греха, и духовное самосовершенствование, и исцеление — это восстановление целостности.

И человек чувствует всей душой свою оторванность, отделенность от всего мира, когда он недодает любовь и заботу хоть самомалейшей частице Сущест­вования.

«Я и Отец — одно», — за это утверждение был распят Иисус. Оно и в самом деле кощунственно звучит для иудея, не слишком понятно оно и для нас. воспи­танных культурой Запада, основанной на логике, на разделении.

Иегова Ветхого завета — бог, стоящий вне всего, выше всего, и быть сыном его, единым с ним, сливаться с ним - значит посягать на то, что человеку, рабу божию, не дано. Человек и бог несравнимы, грань между ними непереходима, разделение абсолютно.

Мне кажется, и традиция христианства (христианской церкви, а не учения Иисуса!) не далеко ушла от такого понимания. Бог един, но в трех лицах: бог отец, бог сын и бог дух святой, - совершенно непонятная формула, но ты и не должен понимать, ибо таинство сие велико есть. Пади ниц в смирении перед не­постижимостью божией. Ну, при таком подавлении человеческой свободы лю­бая формула сойдет... Но почему избрана именно эта?

Только в таком узком смысле дозволено понимать слияние послушному прихожанину храма господня. Я, то есть Иисус Христос, и отец мой небесный - одно, а вот ты, смиренный грешник, и отец небесный - совсем разное, и не вздумай приближаться к божественному триединству, не посягай на свою долю в единстве с богом.

Между тем, подчеркивал ли сам Иисус свое принципиальное отличие от простых смертных, от земного человека? Нет, совсем наоборот.

Вот обращается к нему некий человек: «Учитель Благий!» Иисус поправля­ет его: «Почто называешь меня благим? Никто не благ, как только один Бог».

С другой стороны, Иисус всячески поощряет стремление учеников к со­вершенству, и никакого предела этому совершенству он не назначает: «Да буде­те сынами Отца вашего Небесного... Итак, будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный» (Мф. 5:45,48).

Своим ученикам он говорит, сравнивая себя с ними: «Ученик не бывает выше своего учителя; но, и усовершенствовавшись, будет всякий, как учитель его» (Лк. 6:40). То есть, - делай, как я, и сам будешь как я. А так как он сам и отец - одно, то... «Не написано ли в законе вашем: "Ясказал: вы боги"»? (Ин. 10:34). А в законе было написано и сверх того: «Я сказал: вы — боги, и сыны Всевышнего - все вы» (Пс. 81:6). То есть сыновья отца небесного.

И что надо делать, каких высот необходимо достигнуть, все перечислено подробно, и ничего неисполнимого для человека в требованиях Иисуса нет - со­блюдайте заповеди блаженства, возлюбите ближнего, как самого себя, будьте как дети, любите врагов, не противьтесь злому, и...

«Подражайте мне, как я Христу», - призывает апостол Павел (1 Кор. 4:16).

Правда, по этому вопросу, понятно, самому принципиальному и далеко не­бесспорному, и у евангелистов есть разногласия. Первые три евангелия, от Матфея, Марка и Луки, или, как их называют вместе, синоптические, то есть в максимально возможной степени документальные, изображают нам Иисуса со вполне узнаваемым человеческим обликом. По этим-то свидетельствам, Иисус, понимая, конечно, свое различие с учениками, не считает дистанцию между со­бой и ими непреодолимой.

Но уже у Иоанна Иисус - гораздо больше бог, чем человек, и гораздо боль­ше бог, чем в трех предыдущих евангелиях, и дистанция между ним и людьми абсолютно непреодолима. Если иудеи распяли Иисуса за то, что он признал себя богоравным, Иоанн готов распять любого человека, вознамерившегося срав­ниться с Иисусом.

Кто из них прав? Достаточно общепризнано, что у синоптиков все описано попросту, привносить что-то они не считали себя вправе, да им, по их низкому интеллектуальному уровню, это было и не под силу. Не таков Иоанн, в его еван­гелии много философствования, он очень умный, он глубоко уверовавший, фа­натично уверовавший, он явно считает необходимым усилить повествование, в его текстах простоты-то как раз, безыскуственности, и не хватает. Потому его описания и не вызывают такого доверия, как евангелия синоптиков.

Иисус у Иоанна говорит: «Я есмь дверь; кто войдет Мною, тот спасется» (Ин. 10:9) и еще: «Я есмь путь, и истина, и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня» (Ин. 14:6).

У синоптиков же: «Толцыте, и отверзется вам, ищите и обрящете» (Мф. 7:7). Никаких ограничений - только через единственную дверь, - нет, толцыте, где стоите, в любом месте, дерзайте, не ждите поводыря, исполните только то, что необходимо исполнить каждому, желающему попасть в царство вечной гармонии.

Понятно, что ни для кого из них путь к царству божию не кажется коротким и легким. Такое не каждый понедельник случается, и далеко не каждому хватает для этого готовности и решимости.

Нужно преодолеть свою отделенность, отчужденность от ближнего и от всего мира, от всего Сущего. Восток называет эту процедуру избавлением от своего Эго. Нужно, прежде всего, ощутить единодушие с ближним, истинное единство души, свою нераздельность с братом своим, когда чужой боли не бы­вает, и никакая беда тоже не чужая.

Вот как звучит цитата из евангелия от Матфея, которую я уже приводил, но теперь я воспроизведу ее в другом переводе на русский; я нашел ее у Б.П. Вы­шеславцева [11, с. 119]: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душу свою отщепит?» (Мф. 16:26). Смысл гораздо более глубокий, чем повре­дит душе. Нельзя терять ощущение своего духовного единства со всем, что есть на свете.

Что это не иллюзия, а абсолютная реальность, можно доказать на примере индийского святого Рамакришны, на теле которого вспухали кровавые рубцы, когда он видел, как хлещут бичом буйвола [39, с. 149]. То же самое переживал и апостол Павел: «Я ношу язвы Иисуса Христа на теле моем» (Гал. 6:17).

«Кто говорит: "я люблю Бога", а брата своего ненавидит, тот лжец; ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, которого не ви­дит?» (1 Ин. 4:20).

«Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: "идите от Меня, прокля­тые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его;

Ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; болен был и в темнице, и не посетили Меня".

Тогда они скажут Ему в ответ: "Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили Тебе?"

Тогда скажет им в ответ: "так как вы не сделали этого одному из меньших, то не сделали Мне".

И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную» (Мф. 25:41­46).

Трудно это, - вместить всю боль мира в свою душу? Трудно. И нереально? Почему же, вполне реально. Даже - нормально, только не по современным «ци­вилизованным» понятиям. Пригнал же когда-то Амвраоргин свой табун к рус­ским поселкам, чтобы спасти чужих для него русских от голодной смерти. Зна­чит, не было для него чужих людей, как не было для него чужой боли. И для ес- сея, для русского духобора, для старовера, которые готовили амбары специаль­но для спасения любых нуждающихся в годы неурожая, тоже не было ни чужих душ, ни чужих бед. Единодушие не было для них богословской абстракцией или красивым, но пустым литературным штампом.

Кстати говоря, становится объяснимым и происхождение этих затертых выспренних сравнений. Когда-то, видимо, они несли вполне конкретную содер­жательную нагрузку.

И дальше очень легко раскрывается вовсе не загадочная суть непонятных для современного человека стихов евангелия:

«Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее» (Марк 8:35).

Кто хочет свою отщепленнуюдушу сохранить, тот потеряет свою истинную душу, находящуюся в божественном единстве со всем Существованием. Амвра- оргину же, палестинскому ессею, русскому духобору такая потеря не грозит, ибо у них отщепленной души и не было, как и нет, им и терять нечего, и искать нечего, и находить нечего.

«Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Ин. 12:24).

Когда мучитель и гонитель Савл потерял свою душу, когда она умерла, падши в землю, тогда и сохранилась душа апостола Павла, принесши при этом много плода. Это и было вторым рождением, рождением свыше.

Родиться свыше и означает возродить свое от века существовавшее единст­во со всем Сущим, нарушенное цивилизацией, основанной на отделении всего от всего, прежде всего души от мира, от Абсолюта.

Учение Иисуса ни в чем не противоречит Адвайте Веданте, согласно кото­рой мир един и неделим, а видимая его разделенность - плод нашего больного, извращенного восприятия.

И самые трудные стихи евангелия получают самое несомненное понимание в Адвайте Веданте.

Заметив, что Иисус приступил к трапезе, не вымыв руки, фарисей сделал ему замечание. На что Иисус ответил: «Вы, фарисеи, внешность чаши и блюда очищаете, а внутренность ваша исполнена хищения и лукавства. Неразумные! не Тот же ли, Кто сотворил внешнее, сотворил и внутреннее?» (Лк. 11:39,40).

Относительно внешнего и внутреннего гораздо более парадоксальные вы­сказывания можно найти в евангелии от Фомы:

«Иисус увидел младенцев, которые сосали молоко. Он сказал ученикам своим: Эти младенцы, которые сосут молоко, подобны тем, которые входят в царствие. Они сказали ему: Что же, если мы - младенцы, мы войдем в царствие? Иисус сказал им: Когда вы сделаете двоих одним, и когда вы сделаете внутрен­нюю сторону как внешнюю сторону, и внешнюю сторону как внутреннюю сто­рону, и верхнюю сторону как нижнюю сторону, и когда вы сделаете мужчину и женщину одним, чтобы мужчина не был мужчиной и женщина не была женщи­ной, когда вы сделаете глаза вместо глаза, и руку вместо руки, и ногу вместо но­ги, образ вместо образа, - тогда вы войдете в царствие» (Глава 27).

Абракадабра, не правда ли? Ну никакой логики! Вот уж, что верно, то вер­но. Но вот что подозрительно. Фридрих Ницше, который дошел до конца в сво­ей критике западного мира, бросил как-то мимоходом не менее загадочную (раз- гадочную?) фразу, чем Фома Дидим Близнец: «Мир представляется нам логич­ным, потому что мы сами его сначала логизировали». Логика, лежащая в основе математики и всех точных наук, насильственно внедрена в мир, чтобы разделить его и потом искать связи между обломками расколотой целостности.

И сейчас мы, в самом деле, живем в логично подразделенном, логично уст­роенном мире. Но он не изначально, сам по себе, таков, это такое же творение западной цивилизации, как автомобиль, атомная бомба, компьютер и видеомаг­нитофон. И другого мира ныне просто нет. Майя, иллюзия, придуманность и фальшь, но... В сегодняшнем мире она существует реальнейшим образом. Ис­

кусственность, искусно сделанная нашими руками, нашим интеллектом. И от­ражая эту вторичную реальность, мы укрепляем её торжество над первичной и, увы, давно забытой белым человеком истиной.

Давайте разбираться. «Мы логизировали»... Кто такие «мы»? Это понятно - люди западной культуры. Основой западной культуры является разделение, да­лее в разделенном мире можно проводить логические операции с отделенными друг от друга предметами. И это представление о разделенном, логично устро­енном мире вкладывается в сознание человека с малых лет, вкладывается шко­лой, всей системой воспитания и образования, и воспитанные в таком духе люди воздействуют далее друг на друга, так что выросшему в среде европейской культуры человеку уже негде и узнать о возможном существовании другого ми­ра, основанного не на разделении всего, а на восприятии его как есть, целост­ным, не подвергнутым мучительному и убийственному рассечению.

Красивая притча о разделении есть у Фомы: «Некий человек сказал ему: Скажи своим братьям, чтобы они разделили вещи моего отца со мной. Он сказал ему: О человек, кто сделал меня тем, кто делит? Он повернулся к своим учени­кам, сказал им: Да не стану я тем, кто делит!» (Глава 76). Не имущественный раздел имел в виду Иисус, — разделение мира!

Но ведь представление о разделенном мире касается только западного че­ловека, и только взрослого! Ребенок, который еще только сосет молоко, ни сном ни духом даже и не догадывается о готовящемся покушении на самостоятель­ность формирования его будущего мировоззрения. Он еще не оторвался от того истинного, целостного мира, от восприятия, свойственного райскому человеку, и потому он сам еще не утратил свойства райского человека.

Как не утратил его чукча, даос, индийский последователь Адвайты Ведан­ты. Взрослому представителю западной культуры надо стать подобным ребен­ку, потому Иисус и говорит, — станьте как дети!

И только когда человек вернется в мир истинный, не разделенный насиль­ственно, — актом познания, необходимым для дальнейшего управления, —когда для него снова, как и изначально, атман станет брахманом, а брахман станет ат- маном, когда его душа и мир снова станут одним и тем же, когда не капля росы вливается в океан, а океан вливается в каплю росы, тогда и логика станет абсо­лютно не при чем.

Это только в логичном мире внешнее обязательно не есть внутреннее, и наоборот, это только в логичном мире царство божие не может быть внутри ме­ня. А в мире, где океан - в капле росы, ничего невозможного в этом нет.

И относительно царства божия у Фомы - гораздо более выдержанное, без подгонки под западные нормы, изложение: «Царствие внутри вас и вне вас» (Глава 2).

И говорить «Я и Отец - одно», или «Вы - боги», или «Когда вы не накор­мили нищего, вы не накормили Меня», - азбучные истины с позиции Адвайты Веданты, и в то же время кощунственные заявления, святотатственные для ве­рующего в Иегову иудея, и бессмыслица или слащавая метафора для европейца.

Когда же ты в гармонии со всем внешним - и с человеком, и с природой, тебе не надо специально добиваться гармонии в своей душе, она устанавливает-

ся сама собой. И лишь для особо чутких натур в мире Запада доступно то же со­единение внешнего и внутреннего. Когда граф Лев Толстой увидел пятнадцати­летнюю проститутку, вынужденную заниматься своим ремеслом, в то время как графские дочери веселятся на балу, он ощутил это как нарушение не внешней социальной справедливости, а как нарушение своей собственной, глубоко лич­ной душевной гармонии! [41, с. 289]. И после этого нашего великого Льва назы­вают рационалистом! Это все равно, что назвать рационалистом Рамакришну! Да никакими логическими умозаключениями о материальном и духовном един­стве мира ты не вызовешь появление кровавых рубцов на своем теле, когда бьют другого! И никакая логика не причинит боль твоей душе от чужой беды!

Многие притчи Иисуса в евангелии от Фомы звучат уж очень по-индийски: «Иисус сказал: Я- свет, который на всех. Я - всё: всё вышло из меня и всё вернулось ко мне. Разруби дерево, я — там; подними камень, и ты найдешь меня там» (Глава 81). Вспоминаете Ф.И. Тютчева «всё во мне, и я во всём»?

И вообще Фома дает нам, европейцам XXI века, массу открытий. Почему?

Да потому что канонические евангелия стали слишком европеизированными за то время, пока евангелие от Фомы лежало в земле.

Вот, например: «Ученики сказали Иисусу: Скажи нам, каким будет наш ко­нец. Иисус сказал: Открыли ли вы начало, чтобы искать конец? Ибо в месте, где начало, там будет конец. Блажен тот, кто будет стоять в начале: и он познает ко­нец, и он не вкусит смерти» (Глава 19). Ведь это не пустословие типа «где нача­ло того конца, которым кончается начало?»

Это опять же meuιyβa!Вернитесь к тому самому раю, который вы утеряли, к тому времени, когда смерти не было, горя не было, а царило блаженство. Бла­женство нищеты, то есть неразграбления Природы, гармония души и мира.

Или еще. «Когда он станет пустым, он наполнится светом, но, когда он ста­нет разделенным, он наполнится тьмой» (Глава 65). Пустота — ключевое понятие буддизма и индуизма, это знаменитая и непонятная для европейца шуньята - от­сутствие предметов, человека, отсутствие границ, выделенности и расчлененно­сти. Когда царит шуньята, когда ты не отделился от мира и не рассек его на от­дельные самостоятельно существующие части, тогда в нем рай, и свет, и бла­женство. Когда же ты сделал мир разделенным, он наполнился тьмой, и истиной стало высказывание апостола: «Весь мир лежит во зле» (1 Ин. 5:19).

И без Фомы остался бы у меня осадок в душе от жесткости позиции Иисуса по отношению к любящим, любимым и ни в чем не повинным родственникам. Вот что Лука заставляет говорить Иисуса: «Если кто приходит ко Мне и не воз­ненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником» (Лк. 14:26).

Как можно истолковать эту заповедь? Вот точка зрения Макса Вебера: «Когда пророчество спасения создало общины на чисто религиозной основе, то первой силой, с которой оно вступило в конфликт и которая могла опасаться по­тери своего влияния, была родовая общность. Кто не может отречься от членов своей семьи, отца или матери, тот не может быть учеником Христа: "Не мир пришел я принести, но меч ", - сказано в этой (причем только в этой) связи. Нет сомнения в том, что подавляющее большинство всех религий регламентировало

также и внутримирские связи. Однако то, что спаситель, пророк, священник, ду­ховник и брат по вере должен стать верующему ближе, чем кровные родствен­ники или члены семьи как таковые, считалось тем в большей степени само со­бой разумеющимся, и тем больше, чем серьезнее и глубже воспринималась цель спасения. Посредством хотя бы относительного обесценения этих отношении и разрыва магических связей родственных союзов пророчество создало там, где оно превратилось в сотериологическую религиозность общин, новую социаль­ную общность. Внутри нее оно разработало этику религиозного братства» [9, с. 12].

Действительно ли это тот самый Иисус, которого считают — справедливо! - олицетворением любви? Действительно, но это не весь Иисус, и это не вся притча, а огрызок притчи, почему-то по этому, по живому, месту усеченный.

Противопоставлять семейную и религиозную общность, причем в таком враждебном, агрессивном тоне значит нарушать принцип расширения соборно­сти души. И если бы М. Вебер мог познакомиться с Евангелием от Фомы, то он не стал бы так сталкивать любовь к своим родным и любовь к Учителю. И едва ли стало бы христианство мировой религией, если бы оно требовало от своих последователей забвения семейных обязанностей и привязанностей.

Вот как та же притча звучит у Фомы: «Тот, кто не возненавидел своего отца и свою мать, как я, не может быть моим учеником, и тот, кто не возлюбил сво­его отца и свою мать, как я, не может быть моим учеником» (Глава 105).

Ни о жестокости фанатика, который ради дела, пусть и самого святого, пре­дает родных и близких, ни о жесткости позиции тут уже нет и речи. Непонят­ность? Да. Но только с позиции европейской логики. Парадоксальность? Безус­ловно. Но и это только для нас, белых людей. На Востоке, не признающем логи­ки, все парадоксально, с нашей точки зрения. Вот у Лао-Цзы: «Тот, кто добр ко мне, делает хорошее дело; тот, кто недобр ко мне - тоже поступает хорошо, ведь он помогает мне стать лучше».

Восстановление целостности мира и человека, возвращение к гармонии Аб­солюта сами по себе способны творить чудеса: «Иисус сказал: Когда вы сделае­те двух одним, вы станете Сыном человека, и, если вы скажете горе: Сдвинься, она переместится» (Глава 110).

Преодоление разделенности и творит чудеса. Как у Чжуан-цзы - когда лю­ди увидели, что человек вышел из скалы и прошел через огонь, они удивились и спросили его, как он смог такого добиться, а человек поразился: «Что называ­ешь ты огнем? Что называешь камнем?»

Иисус творил чудеса. Рассказами о них полны все евангелия. Кроме еванге­лия от Фомы. Здесь скорее технология чудодейства, а об элементарных послед­ствиях Фома как-то и не считает нужным упоминать. И технология достаточно понятная - если все зло, все беды и все болезни мира от разделенности, то осознай свою отделенность, преодолей ее, и будешь здоровым. Главное - в осознании, причем речь идет, конечно, не о логическом знании, а о том, которое передается взглядом, прикосновением, безмолвным посылом импульса своей любви... Иисус часто повторяет - не я вылечил, вера твоя спасла тебя.

И если человек хочет восстановить свою целостность, но не знает, как это сделать, то Иисус передает ему свое знание, и... чудо свершилось. А не хотеть ни один человек не может, ибо у всех у нас глубоко в подсознании, в генах, все равно сидит воспоминание о потерянном рае и страстное желание возвращения в этот рай, желание слияния с ближним, с природой, со всем миром... Религия на то и есть религия, чтобы служить восстановлению распавшейся связи.

У Иисуса нет иной силы, кроме силы любви, и он не творит никаких иных чудес, кроме как во благо.

Каковы же средства исцеления у Иисуса? Он лечит святым духом, благода­тью которую источает все его существо. Но и эта благодать, любовь — тоже не лечит, а только пробуждает собственные возможности человеческого организма. Примерно так Сократ стимулировал пробуждение мыслительных способностей своего собеседника, и в присутствии Учителя любой профан делал такие вирту­озные умозаключения, которые без него сделать никогда бы не смог. Майевти- кой, повивальным искусством, называл Сократ, сын повивальной бабки, свое искусство вспоможения рождению истины.

Все болезни — от нервов, они придуманы, это результат мнительности. С та­кими болезнями можно справиться только методом внушения. Но ведь внуше­ния самого по себе тоже не существует, любое внушение - это всегда самовну­шение, любой гипноз - самогипноз. Просто есть люди, в присутствии которых ты вспоминаешь об этой своей чудодейственной способности; и роль-то их ми­нимальна, она сводится всего-навсего к заботе и вниманию, не безличному, а вниманию именно к тебе. Роль Учителя сводится к любви. Это как ребенок про­сит маму полечить его: ты просто подуй на царапину! Разве дело в процедуре? Кто дует, с каким чувством, - вот единственное лечебное средство. Материн­ская любовь целительна. Вот любовь-то и источал Иисус, а если вы не забыли, — «Бог есть любовь». В том и заключалась божественная сущность Сына Челове­ческого.

И роль Человека, сына божия - избавлять людей от авидьи, нести свет Ис­тины. Познай Истину, и Истина сделает тебя свободным. Свободным от наси­лия, от вины перед людьми, перед природой, перед богом, перед всем Сущест­вованием, перед Абсолютом.

И ты тоже будешь творить чудеса. Чудеса любви и ненасилия. Позиция «увэй», недеяние, непротивление природе, объединение своих сил с добрыми силами природы делает человека всемогущим. Любого человека. Только не плыви против течения, и тогда все могучее течение жизни будет работать на те­бя, на твое счастье, на твое блаженство.

А чудес насилия не существует. И все чудеса Ветхого Завета придуманы. И казни египетские, и потопы, и сожжения городов огнем с небес, и поглощения нарушивших закон разверзшимися недрами земными... Не было ничего этого. Это просто злобная фантазия недобрых людей.

Чудеса Нового Завета - святая истинная правда. Потому что это чудеса любви и гармонии с Абсолютом.

Что же происходило дальше, в ходе научно-технического и социально­юридического прогресса, с душой человеческой?

Если до возникновения цивилизации атман, моя индивидуальная душа, по широте охвата была равна брахману, Абсолюту, всеобщему мировому духу, то после отделения субъекта от объекта и перехода от гармонии недеяния к орга­низации мира вокруг моего Я и к управлению этим миром стало необходимым расчленение, — чем дальше, тем все более и более дробное («Разделяй и власт­вуй!»). Европейская гносеология не познавала, а создавала все большую и большую сложность мира. В конечном итоге все свелось к распылению, рассея­нию, диссипациибывшего целостного монолита. И возникающие по воле циви­лизованного человека технические, биотехнические, гуманитарные, социальные структуры требовали все большего внимания со стороны интеллекта и все больших и больших вложений со стороны, потому что само по себе уже ничто не развивалось. Поддержание порядка во второй природе, то есть в мире, сотво­ренном умом человеческим и руками человеческими, требовало все больших изъятий из природы первой, нерукотворной.

По латыни dissipatio означает рассеяние или даже расхищение, проматы­вание, растрату, расточение.

И термин этот принят совершенно не напрасно. Если на поддержание по­рядка нужен огромный расход энергии, то сколько же ее потребуется на совер­шенствование, на повышение сложности внутренней структуры? По О. Тоффле- ру [43, с. 18], более сложная система расходует больше энергии, чем та, на сме­ну которой она приходит. Увы, за все на свете надо платить, а за усложнение — особенно. И это надо учитывать в первую очередь, когда речь идет о глобальном экологическом кризисе, с одной стороны, а с другой стороны - о прогрессе и повышении сложности человеческого общества. Не по отдельности надо обсуж­дать эти проблемы, а вместе, тогда и не будет загадок, в жертву чему же прино­сится природа? Конечно же, прогрессу - научно-техническому, социальному, экономическому, политическому, юридическому!

И приводная шестеренка всего этого процесса - саморазвитие и самосовер­шенствование объективной рациональной науки.

И постиндустриальная цивилизация обойдется природе и всем недоразви­тым странам гораздо дороже, чем индустриальная! А вся эта экономия, пони­жение затрат на единицу произведенной продукции, вся эта лукавая бухгалтерия учитывает только прямые расходы. А как быть с накладными? Если прямые расходы самого производства становятся действительно минимальными, то с учетом накладных они делаются просто колоссальными.

Расход энергии на одного человека (в ккал/сут.) в каменном веке был по­рядка 4 тысяч, в аграрном обществе - 12 тысяч, в индустриальную эпоху - 70 тысяч, в передовых странах настоящего времени - 230-250 тысяч [31, с. 30].

Во что обходилось природе содержание примитивных структур? Чукот­ские, славянские общины, древнегерманские, кельтские... Ни во что.

А во что обходится содержание сложнейшей, изощренной нынешней циви­лизации вообще? Увы, в жертву этой сложности должна быть принесена вся планета, вся природа, все живое на Земле.

Но самые главные потери, совершенно непоправимые и невосполнимые, несет душа человеческая.

Из молекулярной биологии известно - чем сложнее система, тем из более простых элементов она должна состоять. Самую сложную систему можно уст­роить только из самых простых, во всем одинаковых кирпичиков, как Вселенная строится из неделимых элементов, атомов мироздания.

Из таких же простейших кирпичиков, из атомов социальной структуры, только и можно создать сложнейший общественный организм. Давно жалуются мыслящие американцы на крайнюю, запредельную индивидуализацию человека в США.

«Одномерный человек. Исследование идеологии Развитого Индустриально­го Общества» - так назвал свою книгу Герберт Маркузе [26].

«В развитой индустриальной цивилизации царит комфортабельная, покой­ная, умеренная, демократическая несвобода, свидетельство технического про­гресса» [26, с. 7].

Главная идея книги - технический прогресс неизбежно ведет к порабоще­нию человека; прогресс повышает производительность труда, и чтобы потреб­лять возрастающее количество продукции, необходимо стимулировать потреб­ление: естественные потребности удовлетворить очень просто, для этого не нужно производить очень много, тем более по нарастающей, - все больше, больше и больше... И вот чтобы товары не остались нераспроданными, чтобы избежать убытков, обеспечить все возрастающую прибыль, надо создать искус­ственные, извращенные, ложные потребности. И для верности надо сделать из­быточные потребности социально необходимыми.

«Правда, что хорошо и желательно делать много булавок в день, - призна­вал Джон Рёскин, — но если бы только мы могли видеть, каким песком мы по­лируем их - песком человеческой души...» [42, с. 364-365].

Как человек стал одномерным? Ведь раньше он охватывал своей душой, своей заботой весь мир. Потом, по мере научного, технического, социального развития стало возможным освободить его от одной заботы, от другой, треть­ей...

В средневековой гильдии два «брата» обязаны были поочередно ухаживать за больным «братом», - теперь для этого есть больницы, дежурные медсестры, сиделки; среди «варваров» присутствовать при драке и не предотвратить смер­тельный исход признавалось равносильным убийству, - сейчас для этого есть полиция, юстиция и другие «силовые» органы [22, с. 452].

Сострадать бедным исправный налогоплательщик не обязан - он сделал взнос государству, а уж оно сделает все что нужно: «Заплати налоги и спи спо­койно», - как написано на популярных в наше время уличных плакатах. И о том, что выхлопная труба твоего автомобиля загрязняет окружающую среду, ты мо­жешь тоже не беспокоиться, об этом пусть думают экологические службы.

Наше развитое чрезвычайно сложное общество освобождает человека от необходимости быть целостным. В обществе происходит максимально возмож­ное разделение дел, способностей, функций людей на особые профессии и соци­альные роли. Зачем быть «на все руки мастером», если в каждом из твоих раз­носторонних проявлений тебя превзойдет другой человек, профессионал именно в этом деле? Зачем самому выращивать морковку на даче, когда специализиро­

ванные хозяйства произведут тот же продукт гораздо лучше и эффективнее? И твоих детей гораздо лучше, чем ты, воспитают квалифицированные воспитате­ли, и о твоих престарелых родителях более компетентно позаботятся нанятые тобой профессионалы, твое дело — только платить им. И чтобы зарабатывать много денег, становись и ты классным специалистом в своей узкой специально­сти, и ничего кроме своей профессии тебе и знать не будет нужно, любые твои нужды и потребности лучше тебя самого удовлетворят такие же как ты, специа­листы. Твои денежные интересы лучше тебя защитят нанятые тобой адвокаты, твои социальные права будут оберегать профсоюзы и политические партии.

Короче говоря, огромное число действий, которые должен был бы делать ты сам, ты можешь передоверить неисчислимой армии узких специалистов, имеющих особые навыки, особую подготовку, особые природные данные. Службы, предоставляющие бытовые услуги, избавят тебя от необходимости го­товить обеды своим близким, стирать и гладить для них... Помните, в «Белом солнце пустыни» юная жена из гарема удивляется тяжелой доле русской жен­щины, единственной жены: «И варит, и стирает, и любит, и детей воспитывает? И все одна? Тяжело...»

Ты никому ничего не должен, и своего богатства, своего положения ты до­бился своим трудом, своим талантом, и нечего переживать за ближнего — под­держивать «хромых уток» значит развращать их, пусть напрягут все свои воз­можности и достигнут того же результата, что и ты, ну а не достигли, значит, они того и стоили.

Атомизация личности приводит к уничтожению моего целостного Я. То у меня совесть была, мой атман вмещал в себя все, душа была соборной, альтруи­стической, едва заметное движение моей руки заставляло вибрировать самые отдаленные уголки вселенной [46, с. 74]. А нынче душа стала в процессе посту­пательной индивидуализации атомистической, эгоистической, и она уже ниче­го не соведает ни о ближнем, ни о дальнем, ни о травинке самой малой, ни о вселенском мироздании.

Атом и индивидуум - греческий и латинский эквиваленты одного и того же обозначения.

Усложнение системы и упрощение элементов — дорога с двусторонним движением. Деградация личности в сложном обществе неизбежна. И более или менее приемлемое сосуществование общества эгоистов может обеспечить лишь колоссально усложненный порядок государственной, социальной машины.

Деградация человека стала платой за социальный прогресс. Правда,

А.А. Зиновьев, у которого я взял эту мысль, пишет [15, с. 603] «платой за его прогресс», но что же это за прогресс, когда это деградация? Деградация эле­мента — плата за прогресс системы. Сложная система может быть построена только из простых элементов. Из каких социальных элементов может быть по­строено сверхобщество? Термин «сверхобщество» вводит А.А. Зиновьев, ото­бражая явную тенденцию западного общества к глобализации, унитаризации, к безграничному расширению, к преобразованию его в тоталитарную, свер­хуправляемую социальную конструкцию. Члена сверхобщества А.А. Зиновьев и называет сверхчеловеком. Правильнее было бы назвать это деградировавшее,

уже не человеческое существо недочеловеком. И тогда все становится на свои места - сверхобщество может быть построено только из недочеловеков.

Ну а при противоположном развитии событий, придется расплачиваться чем-то за повышение сложности человеческой души? Да, конечно - понижени­ем сложности общественной структуры. Но от этого никто ничего не потеряет. Ни человек, ни общество, ни природа. Если моя душа снова будет соведать всю боль Вселенной, понадобится ли обществу сохранять полицейские, фискаль­ные, контролирующие структуры для осуществления надзора за мной?

Могущество рационализма достигло к концу XX века своего апогея. Пожа­луй, нет ничего материального, что было бы ему не подвластно. «Если плоть произошла ради духа, это - чудо. Если же дух ради плоти, это чудо из чудес», - утверждал Иисус (Евангелие от Фомы, гл. 34). У нынешних наук чудеса уже в повестке дня. Производить плоть человеческую в пробирке и на конвейере - де­ло не столь далекого будущего. Но вот чудо из чудес, душа человеческая, науке совсем не по профилю. И удовлетворение душевное наука не подарит человеку, какими бы благами она его ни осыпала.

Литература

1. Амусин ИД. Общественные и религиозные течения в Палестине во II в. до н. э. -1 в. н. э. Кумранская община И История древнего мира. Расцвет древних сообществ. М., 1989.

2.Антология кинизма. Философия неприятия и протеста. М., 1993.

3.Бергсон А. Два источника морали и религии. М., 1994.

4.Бестужев К. За старую веру. Л., 1990.

5.Боккаччо Дж. Декамерон. Кишинев, 1992.

6. Бонч-Бруевич В.ДО религии, религиозном сектантстве и церкви И Из­бранные сочинения. М., 1959.

7.Бубер М. Два образа веры. М., 1995.

8.Валишевский К. Первые Романовы. М., 1993.

9. Вебер М. Теория ступеней и направлений религиозного неприятия мира // Избранное. Образ общества. М., 1994.

10. Вивекананда Свами. Философия йоги. Магнитогорск, 1992

11. Вышеславцев Б.П. Этика преображенного Эроса. М., 1994.

\2. Джемс В. Многообразие религиозного опыта. СПб., 1993.

13. Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы // Собр. соч.: В 12 т. М., 1982.

14. Зеньковский В.В. История русской философии. Л., 1991.

15. Зиновьев А.А. На пути к сверхобществу. М., 2000.

16. История Паршека. Самара, 1994.

П. Каутский К. Происхождение христианства. М., 1990.

18. Клибанов А.И. Народная социальная утопия в России. Период феодализ­ма. М., 1977.

19. Кропоткин П.А. Взаимная помощь среди животных и людей как двига­тель прогресса. Пб.—М., 1922.

20. Кропоткин П.А.Хлеб и воля. Современная наука и анархия. М., 1990.

21. Кропоткин П.А.Моральный выбор Л.Н. Толстого И Этика. М., 1991.

22. Кропоткин П.А.Этика. М., 1991.

23. Лосев А. Ф. Русская философия // А.И. Введенский, А.Ф. Лосев, Э.Л. Раб­лов, Г.Г. Шпет. Очерки истории русской философии. Свердловск, 1991.

24. Малахова И. Духовные христиане. М., 1970.

25. Малеева Н. О Боге и вере И Первокурсники о науке и жизни. Хабаровск, 2000.

26. Маркузе Г. Одномерный человек. Исследование идеологии Развитого Ин­дустриального Общества. М., 1994.

27. Мень А.Сын Человеческий // Смена-91. М., 1991.

28. Мень А. История религии. В поисках Пути, Истины и Жизни. М., 1994.

29. Ошо. Дао: три сокровища. Челябинск, 1994.

30. Ошо.Пока вы не умрете. Мудрость песков. М., 1994.

31. Природопользование. Природные ресурсы и природопользование в Рос­сийской Федерации и в Хабаровском крае. Н.М. Фролов, Н.М. Балаганский, В.М. Болтрушко, А.И. Коровин, В.Г. Крюков, В.Ф. Поминов, В.Б. Троян. Хаба­ровск, 2000.

32. Пуанкаре А. Наука и метод. Одесса, 1910.

33. Раджниш Бхагаван Шри. Приходи, следуй за Мною. Беседы по притчам Иисуса. М., 1993.

34. Ренан Э. Апостолы. СПб., 1911.

35. Ренан Э.Жизнь Иисуса. М., 1991.

36. Ренан Э. Евангелия. Второе поколение христианства. М., 1991.

37. Ренан Э. Марк Аврелий и конец античного мира. М., 1991.

38. Роллан Р. Жизнь Рамакришны. Жизнь Вивекананды. Л., 1991.

39. Сатпрем.Шри Ауробиндо или Путешествие сознания. СПб., 1992.

40. Сковорода Г. Сочинения. М., 1973.

41.Толстой Л.Н. Так что же нам делать? // Собр. соч.: В 22 т. М., 1983. Т. 16.

42. Толстой Л. Записка о дворянском вопросе // Не могу молчать. М., 1985.

43. Тоффлер О. Наука и изменение // Пригожин И., Стенгере И. Порядок из хаоса. Новый диалог человека с природой. М., 1986.

44. Флавий И.Иудейская война. Минск, 1991.

45. Фромм Э. Иметь или быть. М., 2000.

46. Фрэзер Дж.Дж. Золотая ветвь. М., 1980.

47. Эрн В.Ф.Христианское отношение к собственности // Русская философия собственности. XVIII-XX. СПб., 1993.

<< | >>
Источник: Салин Ю.С.. Эволюционный тупик. Конструктивизм европей- С16 ской теории познания и глобальный системный кризис / Ю. С. Са­лин. - Хабаровск: Изд-во Тихоокеан. гос. ун-та,2006. - 398 с.. 2006

Еще по теме РЕЛИГИЯ: ВОССТАНОВЛЕНИЕ РАСПАВШЕЙСЯ ЦЕЛОСТНОСТИ:

  1. § 2. Сроки производства в суде надзорной инстанции
  2. Салин Ю.С.. Эволюционный тупик. Конструктивизм европей- С16 ской теории познания и глобальный системный кризис / Ю. С. Са­лин. - Хабаровск: Изд-во Тихоокеан. гос. ун-та,2006. - 398 с., 2006
  3. ВЫВОДЫ ПО ГЛАВЕ 2.
  4. Приложение 11.
  5. 1. Правовое регулирование в области безопасности. Основные понятия
  6. ВВЕДЕНИЕ
  7. Введение
  8. БОНДАРЕВА СВЕТЛАНА АЛЕКСАНДРОВНА. РАЗВИТИЕ СИСТЕМЫ ПЕРСОНАЛЬНЫХ ФИНАНСОВ В СОВРЕМЕННЫХ УСЛОВИЯХ. ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени кандидата экономических наук. Москва - 2016, 2016
  9. ОГЛАВЛЕНИЕ
  10. ВВЕДЕНИЕ
  11. ГЛАВА 1. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ И МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ РАЗВИТИЯ ПЕРСОНАЛЬНЫХ ФИНАНСОВ
  12. Генезис теоретических представлений о персональных финансах[3]