<<
>>

ПРЕОДОЛЕНИЕ ОТЧУЖДЕНИЯ

Если мы приближаемся к неотвратимому концу, не предпринимая никаких действий для спасения, то это должно означать, что общечеловеческого ин­стинкта самосохранения не существует, это придуманная беспочвенная абст­ракция.

Какие же явления на уровне теории познания могут быть истолкованы в пользу пробуждения человечества от сомнамбулизма расщепленности?

В науке это «копенгагенская интерпретация» Бора и Гейзенберга, прило­жение принципа дополнительности ко все более и более широким областям физики, социологии и культуры.

Это возникновение и бурная, взрывообразная экспансия синергетики во все естественные и технические, социальные и гуманитарные дисциплины, практически во все сферы нынешнего человеческого знания.

В философии — заметное даже при самом беглом взгляде повышение инте­реса к соловьевскому Всеединству, с Флоренским, Булгаковым, Бердяевым и Лосевым, к иррационализму и мистицизму русской традиции самопознания. Это мощнейшее движение на Западе — Хайдеггер, Фромм и Юнг, продолжение линии Шопенгауэра и Ницше, это экзистенциализм, имманентизм, персонализм и все те движения, которые ставят в центр мироздания человеческое Я.Сюда же вписываются, при всем их вопиющем несходстве, этика Кропоткина, поль­зующаяся все более массовым признанием, и западный постмодерн.

В литературе - контрпросвещенческая линия, получившая на Западе могу­чий импульс от Гете и Шелли; у нас это Толстой и Достоевский, мистический гений Лермонтова, всепроникающая требовательная любовь Пушкина, Тютчева и Блока, да и, по большому счету, вся великая русская литература.

В педагогике - вполне наметившаяся и оформившаяся тенденция регума­низации образования.

В области религиозной мысли: переход от признания разделенности - одинокий человек и противостоящий ему надприродный бог - к прозрению Абсолюта. Это развитие начинаний Григория Сковороды, староверов и духо­боров в православии, Майстера Экхардта в католицизме, Якова Бёме в протес­тантизме, это суфизм в исламе, дзэн в буддизме, хасидизм в иудаизме, Адвайта Веданта Рамакришны и Вивекананды в индуизме...

И весь этот выход на авансцену разнороднейших движений мысли и духа произошел спонтанно, синхронно и безо всякой видимой связи друг с другом; чем более губительными делаются проявления кризиса, тем заметнее стано­вятся антикризисные всходы и разрастания. Когда в воздухе пахнет бедой, то самые чуткие улавливают ее приближение задолго до того, как надвигающая­ся катастрофа станет очевидной для всех.

Копенгагенская интерпретация квантовой теории

Уж сейчас-то пора, давно пора преодолеть безличный подход. Было время обращения к объективному, настало и время отвращения...

«Различными путями мысль приходит все к одному и тому же признанию: идеального сродства мира и человека, их взаимно-обусловленности, их прони- занности друг другом, их существенной связанности между собою», - писал о. Павел Флоренский [36, с. 69].

Но бунт вспыхнул и на корабле европейской цивилизации. Упомянув «догматический реализм» Эйнштейна, признававшего существование объек­тивной реальности самой по себе, безотносительно к существованию субъекта, Вернер Гейзенберг пишет: «Это разделение проникало глубоко в человеческое мышление в течение трех столетий после Декарта, и оно еще долго будет суще­ствовать — до тех пор, пока не возникнет новое понимание проблемы реально­сти» [8, с. 43].

И оно, новое понимание проблемы реальности, возникло. Началось с до­пущения, что «фактически естествознание возможно и без догматического реа­лизма как основы» [8, с. 44], с признания картезианского разделения предель­ной идеализацией [8, с. 213], опасным упрощением [8, с. 60].

В начале XX века в бурно прогрессировавшей тогда квантовой механике возникли неразрешимые противоречия. Тогда Нильс Бор и Вернер Гейзенберг практически одновременно, в 1927 году, предложили два новых, трудновос- принимаемых и абсолютно невозможных в рамках прежней философии прин­ципа.

В. Гейзенбергу принадлежал принцип неопределенности — невозможно фиксировать одновременно и с достаточной точностью координаты электрона на орбите и его скорость.

Если мы устанавливаем точное положение электрона, то лишаем себя возможности определить скорость, и наоборот. И дело вовсе не в том, что на данном этапе развития приборной базы это пока неосуществимо, а с развитием техники наблюдения мы когда-то, пусть и не скоро, сумеем это осуществить. Нет, надежд быть не может, мы имеем дело с ненарушимым принципом. И никакое внесение поправок в объективную картину мира, что- нибудь вроде зримого представления электрона в виде волнового пакета, ни­чем помочь новой физике не могут.

Н. Бор сформулировал очень близкий принцип дополнительности - невоз­можно наблюдать одновременно и корпускулярные свойства элементарных частиц, и волновые их свойства. Они являются взаимоисключающими при од­ноактном наблюдении, но взаимодополняющими при наблюдениях различных.

Оба принципа столь близки, что их часто путают. Оно и понятно. Оба проистекают из одного и того же философского допущения, имеют одну и ту же причину: мы не можем наблюдать явления в микромире, не внося своим на­блюдением возмущения в наблюдаемое явление. Возможность увидеть объект обеспечивается его «освещением» как минимум одним квантом света. Квант же соизмерим по массе и скорости с электроном, вот и получается, что квант про­

сто сбивает электрон с орбиты. Другими словами, чтобы увидеть электрон на орбите, его надо сбить с орбиты.

Взятые совместно, оба принципа получили у авторов название «копенга­генской интерпретации квантовой теории».

Это был прорыв не только в физике, но и во всей философии естествозна­ния, в науке, культуре Запада, во всей западной цивилизации. Очень, очень скоро выяснилось, что эти принципы действуют не только в микромире, но и в механике, биологии, социологии, психологии и т. д. и т. п., и вообще у них нет и не может быть ограничений, и если эти ограничения все же есть, то их надо искать за пределами объективной науки вообще - эти принципы шире, чем вся наука Запада.

Это означало отказ от философии объективной науки, - отныне уже нельзя было говорить, что что-то происходит в мире строго объективно, независимо от наблюдения, от наблюдателя, от субъекта.

«Мир сам по себе», явление само по себе оказалось невозможным отделить от человека. То есть даже если что-то «само по себе» и существует, и происходит, то мы ничего ни сказать, ни узнать об этом не сможем, следовательно, незачем об этом и говорить, заниматься бес­смысленным сотрясанием воздуха. Любое осмысленное научное высказывание должно содержать одновременно и информацию о субъекте, и информацию об объекте.

«Ранее отмечалось, что мы всегда стоим перед необходимостью разделять мир на объекты, подлежащие изучению, и остальной мир, включающий и нас самих. Это разделение в определенной степени произвольно, — пишет В. Гей­зенберг [8, с. 27]. - Мы должны помнить, что то, что мы наблюдаем, - это не сама природа, а природа, которая выступает в том виде, в каком она выявляется благодаря нашему способу постановки вопросов...»

Далеко не все корифеи приняли непривычную философию. Э. Шредингер, А. Эйнштейн и многие другие физики остались целиком на позициях «реализ­ма», сохранили веру в существование внешнего, независимого от нас мира, другие воспроизводили словесные формулировки авторов «копенгагенской ин­терпретации» лишь формально.

По убеждению Н. Бора, в биологии мы имеем дело скорее с реализацией возможностей в той части природы, к которой принадлежим сами, чем с ре­зультатами экспериментов, которые мы, наблюдая со стороны, можем произ­вести. Но если это так, тем более это справедливо для психологии, для социо­логии. Разве назойливое привлечение внимания к предвыборной популярности претендентов — констатация результатов опроса, а не попытка воздействовать на исход выборов? Позиция Ж. Бодрийяра - наводящий вопрос предвосхищает ответ. И потому вся этнология, весь психоанализ, вся социология сами себя за­гнали в порочный круг управления и власти [5, с. 141]. Они не познают мир, а выстраивают его по своим шаблонам. По крайней мере, когда вопрошающий ожидает ответа «да» или «нет», уже одно это подразумевает дуальность мира, его разделенность; и опрашиваемый, соглашающийся отвечать на поставлен­ный таким образом вопрос, тоже вносит свой вклад в дальнейшее разделение мира.

Как сказал опять-таки Н. Бор, если ищут гармонию в жизни, то никогда нельзя забывать, что в игре жизни мы одновременно и зрители, и участники [8, с. 27].

Вспомним в этой связи древнейший логический парадокс. Все критяне лгуны, заявил критянин Эпименид. Правду сказал он или ложь, - вот уже два­дцать пять веков ломают голову мудрые академики всего мира. И зря, потому что разгадку они ищут в сфере логики, которая возникает в объективной нау­ке, а она в свою очередь появляется только после отделения субъекта от объек­та, Эпименид же был в этой антиномии и субъектом, и объектом высказывания. Да взять хотя бы простейшее утверждение «я лгу», разве уже оно не является парадоксом, неразрешимым в пределах логики?

А вот другая сфера применения принципа дополнительности. Мы не мо­жем одновременно переживать что-то и анализировать свои переживания. Ана­лиз предполагает обязательную отстраненность от анализируемого. Если ты полностью отдаешься любви, ты не сможешь ни вспомнить, ни рассказать о том, что ты чувствовал. Именно так общался с богом великий индийский свя­той Рамакришна. В самом деле, что он мог рассказать после акта экстаза, акта отключения от земной действительности и деятельности? Если бы у него оста­валась хоть какая-то частица личности, чтобы видеть себя со стороны, это не было бы полной самоотдачей, а если бы не было полной самоотдачи, то не­осуществимым оказалось бы и богоявление.

У мусульман известна последовательница суфизма Рабийя, сердце которой было до того наполнено любовью к Аллаху, что в нем не оставалось места ни для любви к пророку, ни для ненависти к сатане [14, с. 204]. Другими словами, она стала такой абсолютной мусульманкой, что перестала быть мусульманкой, ибо принадлежность к исламу определяется исповеданием догмата «Нет бога кроме Аллаха, и Мухаммед - пророк его».

Не только в микромире, наблюдая, мы вносим своим актом наблюдения возмущение в наблюдаемое явление.

Как говорят чукчи, табун - это аркан, на одном конце олень, на другом че­ловек. Атом гносеологии, единичный акт познания - тот же аркан, на одном конце объект, на другом субъект. Конечно, мы можем обратить пристальное внимание на один полюс этого неразделимого единства, и тогда субъект (либо объект) будет высвечиваться ярко и отчетливо, а противоположный полюс бу­дет смутно угадываться периферийным зрением, но все меняется до наоборот, когда узкий луч нашего внимания направляется на другую сторону этой не­разъемной дуали. И даже просто произнося «объект», мы тем самым вводим понятие субъекта. Это точно так же, как у Лао-цзы, — когда люди узнали, что добро это добро, тогда и появилось зло; точно так же, когда мы называем се­верный полюс, тем самым признаем и существование южного. И когда мы со­средотачиваем внимание на субъекте, и противоположный полюс расплывает­ся, становится «не в фокусе», вроде бы перестает существовать для концентри­рованного внимания исследователя, тогда это идеализм, в противном случае - материализм. Но и там, и там мы пользуемся приемом идеализации, то есть приписываем тому, на что обращено наше внимание, несуществующие харак­

теристики, ибо объект на самом деле без субъекта не существует, равно как и наоборот.

Конечно, были на Западе и до Н. Бора, до В. Гейзенберга философы, по­нимавшие неразделимость человеческого Я и мира: «Лучшие люди в свои бла­женнейшие минуты приближаются к высшему искусству, где индивидуаль­ность исчезает и создается только безусловно правильное» [9, с. 402]. Так гово­рил И.В. Гете, который соотношение субъекта с объектом понимал как истин­ный буддист, как чукча: «Явление не независимо от наблюдателя, скорее оно поглощено индивидуальностью последнего, вплетено в нее» [9, с. 397].

Синергетика: возвращение к диалогу человека с природой

В последней трети двадцатого века в науке произошли события, сравнимые по своей значимости с реорганизацией европейского знания, произведенной Парменидом и Декартом. Под все естествознание, обществознание, человеко­ведение была подведена синергетическая основа. Была заменена вся картина мира [26; 37; 38].

Ход научно-технического прогресса, подготовивший и предопределивший зарождение синергетики, удивительно глубоко и просто раскрывает И.Р. При­гожин, книгой которого (в соавторстве с И. Стенгере) я и буду руководство­ваться при изложении предыстории синергетики [26].

Сначала наука обращала внимание только на обратимые процессы. Дей­ствие равно противодействию; движение может ускоряться и замедляться; бе­лый свет может разлагаться на все цвета радуги, сложением всех цветов можно получить белый свет; механическая энергия может переходить в тепловую, те­пловая в механическую; движение электронов может приводить к изменению химической структуры вещества в аккумуляторе, эта измененная структура по­рождает электричество, то есть движение электронов. И так далее, и так далее, и так далее...

Но вот инженеры-практики изобрели паровую машину. И выяснилось, что тепло самопроизвольно перетекает всегда только от горячего тела к холодно­му, и никогда наоборот. И наука была вынуждена ввести в сферу своего рас­смотрения процессы необратимые.

Примером обратимости является маятник: стоит лишь отклонить шар, подвешенный на нити, как возникает возвращающая сила. Тогда эталоном не­обратимости будет шар на спице: при отклонении от состояния равновесия возникнет не возвращающая, а отклоняющая сила.

Секрет устойчивости, стабильности, сохранения status quo - в отрица­тельной реакции системы на нарушение равновесия. А вот секрет динамики - деградации или развития — в положительной реакции.

Как могли бы образоваться планетные массы из первичной газопылевой туманности, в которой все частички распределены равномерно? Все они имели более или менее равные размеры, находились одна от другой на приблизительно равных расстояниях, соответственно и притягивали друг друга одинаково. Но

они находились в постоянном хаотическом движении, и вот стоило двум из них случайно сблизиться, как они начинали тянуть в свою сторону любую из прочих равных соседок двойной тягой. Той не оставалось никакой альтернативы, как двинуться к своей удвоившейся подруге. После присоединения возникала трой­ная тяга, и в конкуренции за чужие массы это ядро будущей планеты получало явное превосходство, все возраставшее и возраставшее по мере дальнейшего роста и развития. Будет это ядро конкурировать с каждой отдельной частичкой в остатке первоначального газопылевого облака? Нет, конечно, оно будет про­сто диктовать ей, предписывать нормы поведения.

Те же процессы приводят и к образованию построек термитов. Каждый из них в начале строительства откладывает в случайном месте комочек земли, пропитанный гормоном. Запах гормона привлекает других насекомых, которые и сносят свои порции в направлении, наиболее для них притягательном. Очень быстро происходит концентрация усилий всех участников возведения по­стройки [26].

Личинки жука Dendronotus micans, распределенные в начале наблюдения случайно, более или менее равномерно, начинают движение в направлении воз­растания концентрации фермента феромона. И чем больше они сближаются друг с другом, тем мощнее становится испускаемый их множеством сигнал. Спустя 21 минуту после начала эксперимента все они за редкими исключения­ми собираются в одну плотную массу [26].

Ничем не отличается и процесс урбанизации. Наибольшая концентрация населения позволяет создать наибольший ассортимент товаров, услуг и удобств, будущие поселенцы ищут места самые комфортные и удовлетворяю­щие наиболее разнообразные потребности — и город начинает расти как снеж­ный ком.

Фернан Бродель, автор трудов по философии капиталистического разви­тия [6], критикует вывод В.И. Ленина, что свободная рыночная конкуренция на этапе империализма перерождается в монополию крупного капитала. «Капита­лизм всегда был монополистическим», - восклицает Ф. Бродель [6, с. 120]. Ры­нок со своими свободами существовал когда-то, когда крестьяне на телегах привозили нехитрые домашние товары в село, расположенное на перекрестке дорог, но очень скоро среди торговцев появились более богатые, потом еще бо­лее богатые, и в конечном итоге свою диктатуру на всех перекрестках мира ус­тановили негоцианты, ведущие крупную дальнюю торговлю (Femhandel), и только немногих своих допускали они в круг избранных («Эксплуатировать мир не может любой желающий» [6, с. 116]), который и определял всё - взле­ты и падения, разорения и обогащения, курс валюты и стратегию развития про­изводства.

Еще один яркий пример положительной реакции системы на нарушение равновесия - прорыв плотины. Властям и хозяйственным руководителям Охотска не понравилось, что выход в море из охотской лагуны расположен слишком далеко от порта. Ивот прокопали они новый проран на косе между лагуной и морем в удобном месте поблизости от причалов. Вода с готовностью

хлынула в этот новый канал, но не остановилась на этом, а начала глотать сваи, бетонные стенки, береговые сооружения...

Тот же характер имеют снежная лавина в горах, ядерная цепная реакция. Одна снежинка, один обломок ядра, еще и еще, четыре, восемь, и - гигантский обвал, взрыв, сметающий все.

Поначалу, под шоковым впечатлением от второго начала термодинамики, наука принялась изучать только такие необратимые процессы, которые вели к деградации. Горячие тела остывают, энергия рассеивается, порядок разрушает­ся, сложное упрощается, различия нивелируются, короче говоря, все движется в одну только сторону. Увы, энтропийные процессы, и Вселенная находится на пути к тепловой смерти...

Но откуда тогда взялось упорядоченное, сложное, различное?

Целенаправленный поиск привел сначала к обнаружению единичных при­меров возникновения порядка из хаоса, в дальнейшем их множество все воз­растало и возрастало.

Было открыто явление образования ячеек Бенара: в сосуде с водой, при нагревании ее в особом режиме, формируется сотовая структура - прекрасно видимые невооруженным глазом шестигранные ячейки.

К мгновенному формированию когерентного излучения из множества не­когерентных колебаний приводит и лазерный эффект: подается энергия в мо­нокристалл, она возбуждает колебания, один атомный излучатель вызывает резонанс в другом, далее оба они, согласно, начинают раскачивать и подстраи­вать под себя другие атомы, согласование распространяется на все колебатель­ные системы данного лазера, и вдруг, мгновенно, происходит выброс энергии, сконцентрированной в чрезвычайно узком луче.

Ко второй половине двадцатого века накопилось достаточно данных о не­устойчивых процессах, при развитии которых малые изменения аргумента приводили отнюдь не к малым изменениям функции, более того, бесконечно малые причины влекли за собой вполне конечные или даже — бесконечно большие последствия.

Появились даже утверждения, что непрерывные, гладкие кривые, посте­пенные эволюционные изменения, которые и привлекали к себе ранее внима­ние ученых в абсолютном большинстве исследований, представляют собой скорее исключение, чем правило; для природы гораздо характернее резкие, не­ожиданные, непредсказуемые, катастрофическиеперемены. И в математике в конце концов была разработана быстро прогрессирующая теория катастроф.

Анри Пуанкаре рассказывает, как он долго-долго искал решение одной за­дачи из класса фуксовых функций, он заболел этой задачей, смотрел и не видел, слушал и не слышал. И вот однажды вечером искатель истины вопреки обык­новению выпил чашку черного кофе и долго не мог заснуть, идеи возникали в избыточном множестве, сталкивались между собой. А жизнь шла своим чере­дом, на следующий день пришлось ехать на экскурсию: «По прибытии в Кутане мы взяли омнибус для прогулки; и вот в тот момент, когда я заносил ногу на ступеньку омнибуса, мне пришла в голову идея... Я не проверил этой идеи,...

тем не менее я сразу почувствовал полную уверенность.... Возвратясь в Кан, я сделал проверку; идея оказалась правильной» [27, с. 405].

В синергетике существует представление об особых точках развития: плавный ход процесса постепенно доходит до некоторого критического рубе­жа, названного в теории неравновесной термодинамики точкой бифуркации (от латинского bifurcum - раздвоение), и здесь может продолжиться далее в том же направлении, но может и сорваться вдруг вниз или же, наоборот, взмыть резко вверх. Возможны и любые другие сценарии. Какое именно продолжение по­следует, зависит от многих факторов, в том числе и от мельчайших, чисто слу­чайных причин.

Как это становится возможным? Вспомним про положительные реакции системы на нарушение равновесия. Траектория, отображающая на графике ход любого процесса, только при большом огрублении может быть представлена как прямая или слабо изогнутая гладкая линия. При более пристальном рас­смотрении она оказывается очень извилистой, и эти мелкие отклонения от при­вычной спрямленной, сглаженной конфигурации называют флуктуациями. В них-то и выражается зависимость процесса от привходящих несущественных, и потому обычно не учитываемых, факторов. «При прочих равных», — скорого­воркой произносит исследователь и переходит к последующим умозаключени­ям. Но «прочие»-то и оказываются неравными, и они уводят процесс то чуточку вверх, то чуточку вниз.

Но вот начинают работать положительные реакции. Кривая пошла чуть- чуть вверх? Какое там «чуть»! Крошечная флуктуация включает крошечную предпосылку из числа тех самых «прочих», а крошечная предпосылка может, стократ увеличившись, подбросить траекторию до небес! А «чуть-чуть вниз» может в мгновение ока привести на дно пропасти. То есть если учитывать по­ложительные реакции, то несущественных случайностей быть не может.

Предугадать любую случайность невозможно, а именно она может решить все. И как же тогда выстроить хоть какую-то линию поведения, если все время думать о возможном случайном повороте?

Случайности есть всегда, но они играют свою роковую роль только в кри­тические моменты. А как его угадать заранее, критический он или не критиче­ский?

Первая заповедь шпиона гласит, - не знаешь, что делать, не делай ничего.

Не строй далеко идущих планов, не экстраполируй изученную траекторию на большие расстояния в область неизвестного, не преувеличивай свои воз­можности в предвидении событий и в управлении ими, откажись от своей роли активного субъекта по отношению к пассивному объекту, признай за природой такую же, как и у тебя, активность, такую же собственную волю и собственные интересы и переходи к равноправному диалогу с ней. Именно это и имел в ви­ду И. Пригожин, добавляя к названию своей книги «Порядок из хаоса» подза­головок «Новый диалог человека с природой». Старым был диалог европейца с природой до Парменида, далее на место равноправного общения заступил мо­нолог, когда человек начал предписывать природе линию поведения. Монолог завел в тупик, настала очередь вернуться к диалогу. Природу нужно спраши­

вать, и после этого, выслушав ее ответ,делать свои шаги в направлении, кото­рое она подсказала.

Конечно, некоторые особенности, позволяющие предугадать близость точ­ки бифуркации, означающей кризисную ситуацию, имеются. Система должна быть предельно сложной и беспорядочной, находиться на максимальном уда­лении от покоя и умиротворенности («Где нет порядка, там беспокойство, упо­рядоченное успокаивается» [2, с. 203], от своего «естественного места», как сказали бы в Средневековье. Что ж, ситуация в мире и тем более в России вполне подпадает под эти критерии. Шар на спице, и тот, пожалуй, более ус­тойчив. Мы, Россия, и мы, человечество, именно сейчас переживаем перелом­ный момент своего развития, когда малейшая случайность может привести к непредсказуемому продолжению (хорошо, если не к завершению).

В мудром советском мультике «Ну, погоди!» есть выразительный и поучи­тельный эпизод. Волк жмет в спортзале неподъемную штангу. И вот вес почти взят, остался последний миллиметр, и силы на исходе, и штанга уже никак не идет вверх. И в этот самый момент села бабочка на груз слева, атлета повело налево, вот-вот упадет, но бабочка вспорхнула, груз вроде бы уравновесился, однако невесомая летунья пересела на другую сторону грифа, и волк, натужно переступая направо, снова повел тяжелейшую борьбу за сохранение равнове­сия.

И таких бабочек, вызывающих непропорционально большую реакцию на малейшее воздействие, в нашей жизни великое множество. Прописались они на законном основании и в синергетике под пугающими названиями - эффект усиления, механизм спускового крючка, управляющие параметры, слабые по­ля...

Чем больше задумываешься, тем более и более серьезными выглядят об­щечеловеческие последствия от реструктуризации науки, подведения под нее нового, синергетического основания.

В самом деле, что было (да и остается пока что) главным устремлением всей белой цивилизации? «Жизнь и есть воля к власти», - утверждает Фрид­рих Ницше [23, с. 382]. И вся наука, вся мысль человеческая только на удов­летворение этой страсти и направлены: «Подлинные же философы суть пове­лители и законодатели... Их "познавание" есть созидание, их созидание есть за­конодательство, их воля к истине есть воля к власти» [23, с. 336], при этом де­картовский Разум, рационализм есть лишь орудие власти [23, с. 313].

Восток занимает прямо противоположную позицию: не человек плетет паутину жизни, он сам лишь одна из нитей этой паутины, вспомним еще раз вождя Сиэттла.

Однако не с Ф. Ницше и не с вождя Сиэттла, не с XIX века, началось это противостояние. Зародилось оно в самых истоках обеих цивилизаций.

Для чего сотворил человека иудео-христианский отец небесный? «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему, и да влады­чествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над зверя­ми, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по Земле... И сказал Бог: вот, я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть

Загадка лишь в нынешнем состоянии синергетики. К восточному увэйона уже подошла, но ведь и увэй и все прочие близкие категории являются вспомо­гательными в философской системе, основанной на любви. Любить — это отда­вать, а брать, управлять, навязывать свою волю значит ненавидеть.

Проще сказать, синергетика уже оказалась в состоянии сделать вывод: не­навидеть, стремиться управлять - недальновидно, и потому не надо управлять. Остается последний шаг: раз ненавидеть опасно, давайте будем любить, да­вайте будем не брать у природы, а дарить ей все тепло своей души.

После работ И.Р. Пригожина оказалось возможным перейти от построе­ния регулярного, предсказуемого и вычислимого, пассивного мира к взаимо­действию с миром активным, в поведении которого огромную роль играет слу­чайность и непредсказуемость. Разработка И.Р. Пригожиным теории неравно­весной термодинамики означала фундаментальную перестройку: научный барьер между человеком и природой стал гораздо ниже, и если до того меха­нический роботизированный человек противостоял механической роботизиро­ванной природе, то теперь оба действующих лица стали гораздо более живыми, загадочными и неповторимыми, но...

Барьер между субъектом и объектом все равно остался. Как вынули душу из мира, так про нее и не вспомнили, как лишили природу любви, так она до сих пор без любви и осталась, как был мир до И. Пригожина — «унылая штука без звука, без запаха, без цвета. Одна только материя, спешащая без кон­ца и без смысла» [34, с. 18], — так ведь оно все и осталось. И. Пригожин разо­брал все завалы, нагроможденные конструкторами западной цивилизации от Декарта и Ньютона до Эйнштейна и Планка. Но то, что успели сотворить Пар­менид и Галилей, так и не было исправлено.

Мир и человек перестанут быть механизмами только в том случае, если будет преодолено их отчуждение друг от друга, если то, на что направлено внимание человека, будет нести на себе явные черты личности, души самого человека.

Дзэн-буддизм: только живой личный опыт познания!

Самым важным симптомом преодоления отчуждения стало распростране­ние в цивилизованных странах дзэн-буддизма, то есть медитативного буддизма. Название этой очень необычной школы познания происходит от санскритского дхьяна (созерцание, размышление), трансформировавшегося затем в китайское чань-на и затем японское в дзэн-на.

Дзэн-буддизм наиболее последовательно отрицает разделение субъекта и объекта, недопустимость огрубления жизни расчленением ее на понятия, далее увязываемые с помощью логики.

Берет свое начало философия дзэна от «цветочной проповеди» Будды. Учитель поднял вверх цветок и улыбнулся. И присутствующий при возникно­вении новой теории познания ученик Махакашьяпа все понял, посмотрел на мудрого Шакья-Муни и тоже улыбнулся.

тицы», эволюция в миллиардах лет, сплошные научные призраки, мнимые, бу­мажно-карандашные величины, существование которых оправдано только если они дают человеку что-то нужное, полезное, а где оно - это нужное и полез­ное?

Управляемость миром, неограниченная власть разума заколебалась.

Китайцы, индусы, славянские язычники вовсе не считали судьбу злой, они не боялись непредвиденного поворота событий, потому что доверяли природе, не ждали от нее никаких подвохов. За что природа может покарать человека, не принесшего ей никакого зла? Если он не стремился покорять ее, насиловать, крушить, ломать и перестраивать по собственному произволу, за что природа будет мстить ему?

Китайское увэй это и есть непротивление в самом широком смысле слова - непротивление не только злому, и не только в деяниях человеческих - всему- всему, что происходит в этом мире.

Так вот, случайность, непредсказуемость была в теории познания Востока гармоничным элементом целостного мировосприятия. Зачем китайцу нужно было знать точную взаимосвязь явлений, железную логику событий, если для него любой поворот дела был приемлемым? «Возможно ли осуществление не­деяния, если познать все взаимоотношения в природе?» — беспокоился Лао-цзы [11, с. 6].

И западная теория познания также была тесно взаимоувязана и внутренне непротиворечива. Закономерность, предсказуемость - да, случайность, непред­сказуемость — нет, они свидетельствует только о незавершенности исследова­ния. Но случайность и непредсказуемость как принципиально неустранимый компонент знания (именно знания, а вовсе не его недостатка!) - такая позиция несовместима со стратегией поведения европейца по отношению к природе, причем не только природе внешней, но и внутренней, человеческой.

Категории случайности и непредсказуемости (пока только в точках би­фуркации), вводимые в европейскую гносеологию синергетикой - мина за­медленного действия. И это мина очень высокой разрушительной мощности.

Дионис или Аполлон? — так понимал альтернативу О. Шпенглер [41]. Кипение и клокотание страстей или же размеренная предвычисленная жизнь по формулам рациональной науки?

Случайность, непредсказуемость несовместимы с европейской теорией по­знания как орудия управления. И принимая их как порождение своего же соб­ственного творения, синергетики, Запад неизбежно придет в конце концов к китайскому увэй, отказавшись от насилия над природой.

Ненасилие, неуправление, диалог, разговор с природой на равных - вот светлое будущее всего человечества! Цивилизация снова обретет потерянный рай всеобщей гармонии, счастья человеческого и травинки самой малой.

Природа - сфинкс. И тем она верней Своим искусом губит человека, Что может статься, никакой от века Загадки нет и не было у ней [35, с. 110].

на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя; - вам сие будет в пищу» (Быт. 1:26, 28).

Так вот, нынешняя синергетическая революция, внося несомненно вос­точные элементы в западную систему познания, делает ее противоречивой и недееспособной.

Если жизнь есть воля к власти, то, чтобы властвовать, нужны рычаги управления, насилия, навязывания своей воли. Их и предоставляет знание, ко­торое— сила.

В чем, собственно, заключаются функции науки? В объяснении и предска­зании. При этом объяснение, выявление закономерных связей предметов и яв­лений, нужно, чтобы рационально сориентироваться в этом, уже понятном ми­ре, чтобы иметь возможность предсказывать ход событий.

Наука Запада не может не предсказывать, это невыполнение должностных обязанностей! Как очень неуклюжий юмор воспринимаются ныне прогнозы Кеплера-астролога: мои предсказания, может быть, сбудутся, а может, и не сбудутся...

Но синергетика говорит то же самое, она вводит в научный обиход точки бифуркации, после которых нормальное течение процесса может пойти на взлет, а может и на спад... Может, к плюс бесконечности, а может, и к минус бесконечности... Может, выиграешь, а может, и проиграешь...

А огромная роль случайности, признанная отныне синергетикой? Ведь случай - это и есть то, что не подведено под закон. Нелепая случайность, чер­ный рок, слепая судьба, тяжкая неизбежность... «Все, что само по себе таково, но неизвестно, почему, — от судьбы, — говорили даосы [44, с. 84]. - Разве кто- нибудь способен знать причину всего, что происходит сейчас и в темноте, и в тумане, и в беспорядке, и в согласии, и следуя за деянием, и следуя за недеяни­ем, приходя в один день, уходя в другой?»

Светлую и стройную умопостигаемую упорядоченность наводила в мире европейская наука еще с античных времен: «Природа, среди которой мы живем, является для нас, так сказать, уже заранее "интеллектуализированной", умопо­стигаемой: она вся — порядок и разум, как и тот ум, который ее мыслит и среди которой он движется. Наша повседневная деятельность вплоть до самых незна­чительных своих деталей предполагает полную и спокойную веру в неизмен­ность законов природы» [26, с. 364].

И это касается не только неживого, но и всей живой природы, продолжает Ч. Дарвин: «Под словом "природа" я только разумею совокупное действие и продукт многочисленных естественных законов, а под словом "закон"— дока­занную последовательность явлений» [12, с. 139].

Да, на этом пути наука доказала свое всемогущество. Интеллектуализиро- ванность, умопостигаемость мира поступательно вытесняла из сферы человече­ского восприятия тяжкую ананке -неизбежность, неподвластную разуму, и чем дальше, тем больше, год за годом, век за веком добивалась в этом успехов. Все меньше и меньше оставалась сфера непознанного, непредсказуемого...

Но что-то участились в последнее время сбои в отлаженном механизме управления. Мегамир и микромир, Большой взрыв, кварки и «очарованные час-

Дзэн-буддизм — это непосредственное восприятие реальности, это передача знания без помощи слов. Конечно, европейски образованный человек возму­тится, воскликнет: «Да это же чистейший мистицизм!» - употребив в привыч­ном ругательном смысле название способа целостного восприятия.

И не следует ли отнести к дзэн-буддизму формулу Ф.И. Тютчева: «Мысль изреченная есть ложь»? Живое течение жизни, переданное льдинами твердых понятий... А русское «ни в сказке сказать, ни пером описать», а взаимопонима­ние по взгляду, по жесту, интонации, особенно между близкими людьми? Уж если это не дзэн-буддизм, то как минимум мистицизм, понятный простому на­роду гораздо больше, чем точная и сухая наука...

В герменевтике, науке о понимании, первым этапом на долгом пути утра­ты взаимопонимания была потеря именно такого способа передачи знания от одного человека к другому [7]. Когда люди общались непосредственно, глядя ДРУГ Другу в глаза, то поза, движение, мимика, малейшие оттенки голоса, тон­чайшие нюансы выражений, - в дело понимания включались все органы чувств. Много ли требовалось от слова, когда и без него было почти все понят­но?

Потом появились письма, возникло эпистолярное искусство. Писали друг ДРУГУ родные и близкие, связанные общим прошлым, общими воспоминания­ми, общим отношением к жизни. И снова, - много ли требовалось слов, чтобы напомнить, намекнуть о чем-то до боли знакомом, чтобы вызвать лавину чувств у получателя письма?

И после всего, на очередном этапе деградации понимания, возникла лите­ратура, возникло искусство, стремление добиться понимания у незнакомых, и настроенных не так, - как-то, неизвестно как, - и не имеющих с тобой ни об­щих взглядов, ни общего отношения к жизни, ни даже элементарного желания тебя понять. Конечно, приходилось изощряться, и конечно, люди сразу распре­делились по разрядам соответственно своей способности проникнуть в чужую душу; выделились таланты и гении.

«Дзэн мистичен, - да иначе и быть не может, т. к. дзэн является основой восточной культуры. Именно этот мистицизм часто мешает Западу измерить глубину восточного ума, в связи с тем, что по природе своей мистицизм отри­цает логический анализ, а логичность является основной чертой западного ума. Восточный ум синтетичен, он не придает слишком большого значения несуще­ствующим подробностям, а стремится, скорее, к интуитивному постижению целого» [30, с. 22-23].

Дзэн это сплав самых ярких черт национального характера и наследия древнейших культур Дальнего Востока - возвышенной индийской метафизики, приземленного китайского прагматизма и восторженного японского отношения к природе.

И еще одна важнейшая черта дзэна - в нем невозможна догматическая, прежде всего книжная, вторичность познания, здесь имеет значение лишь то, что каждый человек может познать лично, пропустить через себя. И - никакого принятия на веру!

В дзэне невозможна рефлексия, вроде бы важнейшая черта, отличающая человека от животного. Ведь знают и многие животные, утверждает П. Тейяр де Шарден [31], но только человек знает о том, что он знает. Тогда что же, дзэн низводит мыслящее существо, Homo sapiens, на уровень животного, - звучат возмущенные заявления противников дальневосточного мистицизма. Ну зачем же так робко, отвечают последователи дзэна, ведь и у камня тоже нет рефлек­сии.

Всегда ли надо считать нисхождением, падением отказ от логического мышления, от использования понятий и слов?

«В нашей обыденной жизни сколько угодно можно мыслить, не употреб­ляя слов, - утверждает А.Ф. Лосев [22, с. 628]. - Однако такое бессловесное мышление не есть недостаток слова, недоразвитость его, но, наоборот, преодо­ление слова, восхождение на высшую ступень мысли».

Слов нет ни выше, ни ниже логики. И если мы способны преодолеть ин­теллект, занимаясь самопознанием, то в дзэне тот же процесс используется и для распространения личностного знания от одной личности к другой.

Задача здесь в том, чтобы, обзаведясь рефлексией, суметь встать на но­вом витке интеллектуально-духовного развития выше этой рефлексии, выше отделения субъекта от объекта, и оказавшись выше разделения, оставить раз­деленное знание в резерве. Ведь если я что-то имею, то не обязательно же я должен пользоваться им постоянно!

В буддизме есть такая категория гносеологии как праджня, предзнание, это в самом первом приближении мудрость. Обычно европеец отождествляет ее с интуитивным познанием, и это правда, но не вся правда. Праджня - это интуи­ция плюс воля, и кроме того, плюс чувство, вдохновение. Праджняпарамита Будды, совершенная мудрость - это предел вдохновенного познания, вообще предел познания, дарящего истину, избавление от авидьи, с одной стороны, и приносящего нирвану, неземное блаженство, с другой стороны. Один и тот же результат достигается в безумии любви и безумии исследовательского вдохно­вения.

Но ведь и без разума жить тоже невозможно! Китайское вэй, то самое, что у Плотина есть действие, требует логики, расщепленного познания, скальпеля, у китайцев это синь, ум; китайское увэй, по Плотину созерцание, требует мис­тики, целостного, нерасчлененного познания, у китайцев это усинь, не-ум. И, опять-таки по Плотину, если действие есть ослабление созерцания, то ум есть снижение уровня сознания, усинь, до состояния синь.

Нынешняя теория это рабочий инструмент, проявление бурной деятельно­сти, древнегреческая же феория - предельное выражение бездеятельного со­зерцания. Жить, созерцать, находиться в состоянии блаженства можно только по мистике, действовать, переделывать природу - только по логике. Но жить по логике значит переставлять ноги руками, говорит Восток.

Если хочешь установить гармонию с природой, веди себя по принципу увэй, недеяния, этому соответствует уровень сознания усинь, не-ум, мистика. Но полная гармония недостижима, все равно мы будем ощущать некоторую, хотя бы минимальную, отделенность от природы, и нам потребуется соответст­

вующая доза деятельности. Если даже животное строит себе жилье, хотя бы самую примитивную нору, берлогу, при этом оно пользуется инстинктивными навыками, то и человек вынужден строить себе дом, где он может ощущать свою независимость, изоляцию хотя бы от самых крайних, аномальных, непе­реносимых проявлений природы, и для этого он, по самой своей человеческой сущности, как Homo sapiens, использует интеллект. Но когда желание оградить себя от самых опасных, смертельных природных явлений преобразуется в стремление к комфорту, к изоляции от всего трудного, от всего неприятного для изнеженного представителя цивилизации, когда поступательное повыше­ние уровня отчуждения от природы становится доминантой развития, когда эволюция подменяется научно-техническим прогрессом, обеспечивающим все большую и большую степень отчуждения, - отчуждения вплоть до настоящей, крайней враждебности - вот тогда и закладываются предпосылки глобального системного кризиса.

Ничего не теряя, надо сохранить способность вернуться в любое время к тому, от чего нашел силы только что отказаться. Потому что жить в вечном экстазе любви и слияния невозможно. Потому что блаженство самозабвения испытывает рыба, лежавшая на берегу и попавшая снова в родную стихию; но после того, как она испытала это пограничное, как перед припадком эпилепсии, состояние блаженства, живое существо снова возвращается к обычной жизни, в которой снова начинают действовать не законы Абсолюта, а законы объектив­ного мира. То есть освоив законы Абсолюта, надо не утратить способность к познанию и на более низком, интеллектуальном уровне.

И еще один урок дзэн-буддизма. Целостность здесь отнюдь не ограничива­ется нераздельностью только интеллектуально-духовной, она вовлекает в пол­ное слияние и телесную субстанцию. И начинается это вовлечение тела с тре­нировки дыхания. Мастера дзэна напоминают и своим ученикам, и особенно представителям западной цивилизации, о том, что в любом языке есть выраже­ния, - он сидел над задачей, затаив дыхание,от ощущения проблеска понима­ния у него перехватило дыхание... Ну неужели стоит пренебрегать этой, даро­ванной нам самой эволюцией, способностью вовлекать в концентрацию всю свою человеческую сущность!

Далее идет обучение владению статическими позами. Поначалу новичка учат умению правильно сидеть, с ним проводят длительные и напряженные уроки дза-дзэна, сидячей медитации. Ничто не должно мешать твоему ритмич­ному дыханию, свободной циркуляции энергии в твоем теле, иначе слишком многое будет тебя отвлекать от пристального познания, от изучения внешней и внутренней природы.

И самая большая опасность для начинающего - поддаться умиротворенно­сти и блаженству раскрепощенности и... заснуть. А это абсолютно недопусти­мо, потому что дзэн учить существованию сразу в двух уровнях, - на глубоком уровне бессознательной сферы, в неотключаемом режиме, и в режиме ясного дневного, логического сознания, которое во время сна отключается. Ты должен научиться видеть свои сны наяву, а поверхностный деятельный ум использо­вать одновременно с глубиной созерцательного прозрения.

«Бессознательное выносит на поверхность все необходимое в широчай­шем смысле для завершения, законченности, сознательной ориентации. Если при этом бессознательное успешно встраивается в жизнь сознания, результа­том является такая трансформация психики, которая лучше соответствует дан­ной личности, а потому прекращается бесполезный конфликт между сознанием и подсознанием личности, - разъясняет К.Г. Юнг. - Современная психология остается верна этому принципу, т. к. она освободилась от исторического предрассудка, рассматривающего бессознательное как совокупность лишь ин­фантильного и морально незрелого содержания. Несомненно, что в нем имеется тайник, темная комната (чулан) грязных секретов, однако они не столько бес­сознательны, сколько скрыты и полузабыты. Но этот уголок так же имеет мало общего со всем подсознательным, как гнилой зуб со всей личностью» [42, с. 14].

И вот каков мой личный опыт вовлечения в научный поиск всей человече­ской сущности. Самонаблюдение позволило мне сделать вывод, что холодным отстраненно-интеллектуальным рассуждательством никакие задачи не реша­ются, ни математические, ни логические, ни литературно-творческие. В об- щем-то, и теория искусственного интеллекта очень быстро пришла примерно к тому же - теоремный перебор всех возможных вариантов никогда не приводит ни к чему, кроме самых тривиальных результатов. Возникла, правда, надежда, что так происходит потому, что сфера логического располагается в коре боль­ших полушарий мозга, а вот если загрузить область подкорки, состоящей из миллиардов элементарных ячеек, то произойдет принципиальный прорыв. Воз­можно, это и так, но все же это означало бы всего лишь, что мы будем исполь­зовать большой компьютер вместо маленького. А причем здесь чувства?

В моей же личной практике главную роль сыграли именно чувства. Надо мучиться, страдать над задачей, страстно желать найти выход, надо пережить смятение чувств, бурю эмоций, и тогда дело будет лишь за отключением ин­теллекта, — чем ночь темней, тем ярче звезды... Саімое удивительное в том, что ничего и предпринимать-то не приходится. Если ты уверен в себе, если веришь в свою интеллектуально-эмоциональную целостность, то ты просто ложишься спать, и всё. И ночью я не вскрикиваю и не вскакиваю, не бормочу в полузабы­тье, ни кошмары меня не мучают, ни бессонница, а главное, — я никогда не ви­жу никаких снов. И встаю я утром отлично выспавшимся, отдохнувшим и по­свежевшим. Но - с готовым результатом, и дело лишь за тем, чтобы не потерять его, и потому поднимаюсь я рано, пока домашние еще спят, чтобы никто не помешал, сажусь за компьютер и спешно выплескиваю ночной улов. Первые полчаса работы приносят мне почти сто процентов дневной выработки. Дальше я занимаюсь правкой, рутинной технической работой, и почти никогда днем не приходят мне в голову мысли, которые я сам считаю принципиально важными. Почему я не устаю? А бессознательное-то все равно работает, вхолостую или с полезной нагрузкой, а если оно постоянно в работе, то откуда же взяться ус­талости? Ты же не отключаешь на ночь сердце, печень, легкие, не заботишься о том, чтобы дать и им отдохнуть...

В окончательном итоге дзэн — это метод духовного исцеления, т. е. дела­ния целостным, - настаивает К.Г. Юнг, - это прыжок в истинную, естествен­ную природу человека, это возрождение исходного человека. И в этом прыж­ке «...ничто не должно присутствовать за исключением того, что действитель­но здесь: т. е. человек с его тотальной бессознательной установкой, от которой, просто потому, что она бессознательна, он никогда не сможет освободиться» [42, с. 13].

И если мы сотрем с нашей tabula rasa всё, что на ней было написано вос­питанием, образованием, воздействием окружения, социума, культуры, то на ней останется вовсе не пустота, а проявится мое неповторимое Я, или по М. Элиаде, моя необусловленная сущность: «В этом порыве я ощутил, что Бог и Я - одно и то же» [42, с. 8].

Нет дзэна без сатори, утверждают мастера дзэн-буддизма, как нет перца без остроты. Сатори это просветление, это освобождение из камеры-одиночки эгоизма, это прорыв к свету истины, это бегство от иллюзорной, условной жиз­ни к свободе и Всеединству.

Дзэн не просто иррационален, он активно антирационален. Дискримини­рующий разум должен быть уничтожен, и для этого в дзэне существует такая форма духовной практики как коан, неразрешимая загадка. Неразрешимая в рамках логического мышления.

И вот сценка, произошедшая во время защиты одной из кандидатских дис­сертаций на заседании философского спецсовета, членом которого я тогда со­стоял. Диссертантка Е.А. Кормочи представляла работу по языку нерефлексив­ных форм познания [19], и иллюстрировала ее по разделу дзэн-буддизма коа­нами японских мастеров. Одна из уважаемых сочленов, профессор и доктор философии, квалифицировав себя в выступлении не просто как рационалистка, а как ортодоксальная рационалистка, возмутилась, что же ее, дурой тут пыта­ются выставить? Но ведь дело именно так и обстояло^ именно в этом и суть дзэна, в этом и смысл коана, - доказать бессилие разума. Защита чуть было не кончилась плачевно, в основном благодаря тому, что диссертантка владела не только логическими средствами убеждения. Очень уместная растерянная улыб­ка, приправленная хорошо отмеренной дозой смирения и надежды во взгляде, но самое пикантное было в том, что все эти нелогические аргументы, сильно действующие на представителей сильного пола, адресовались в этот раз жен­щине. А научная полемика женщины с женщиной - это все равно что бой лев­ши с левшой на ринге.

Коан создает обстановку психологического тупика, из которого нельзя выйти, не мобилизовав все свое существо, — и ум, и тело. Разрешение коана требует долгих и мучительных поисков, так как однажды разделенное не может быть восстановлено без усилий и сопротивления. Но восстановление - это не­что большее, чем простое возвращение назад, потому что первоначадьное со­держание обогащается этим разделением, борьбой и реорганизацией [30, с. 101]. Требуется отбросить свой эгоизм, свое низшее «я», приносящее миру столько бед. Умственную инерцию, конечно, трудно преодолеть, и все же по­пытайтесь, призывает дзэн, избавиться от своего обезьяньего разума, который

способен только на распространение уже известного, на интерполяцию и экст­раполяцию, призовите на помощь волю, интуицию, воображение, вдохновение! И не пользуйтесь заимствованным, книжным багажом, мобилизуйте свое лич­ностное знание.

Что такое, - звук хлопка одной ладони? Что такое, - Будда это три циня хлопка? Примерно так звучат коаны.

Но вопрос неотделим, подбрасывает подсказку дзэн, от того, кто его зада­ет. Поэтому можно пойти и дальше - а почему он его задает, почему он фор­мулирует его именно таким образом? Ведь даже в самой гиперинтеллектуаль­ной сфере деятельности без этого зачастую трудно обойтись: «Недоверие к программе можно преодолеть лишь тогда, когда понятны основания для ее су­ждений», - считает специалист в моделировании человеческого интеллекта Ш.А. Губерман [10, с. 31]. Что думал программист, составляя свой продукт, почему он не сделал его каким-нибудь иным, а именно таким, как есть?

И вот как я представил бы свое продвижение к пониманию вопроса дзэн­ского мастера, - почему он задал именно бессмысленный с точки зрения логики вопрос? Потому что хотел уничтожить логику в моем сознании. Почему ОН хотел именно этого? Потому что логика разделяет. Что остается, если устра­нить логику? Мистика. Что есть мистика? Целостность, нераздельность мира и моего Я...

Учителя не церемонились в выборе педагогических средств с упорствую­щими в логике учениками. В дело шли нечленораздельные возгласы, непарла­ментские выражения, кулак, палка, каблук... И заботливое внимание: «Дошло или еще нет? Может, повторить?»

Очень дзэн-буддистский метод применил однажды в своей работе наш знаменитый академик-кораблестроитель, адмирал и бывший морской министр А.Н. Крылов. Мост на невском канале строили вдоль реки. Пролет стоял одним своим концом на шарнире, другим - на понтоне. И вот понтон отошел от бере­га, начал свое плавное движение по кругу к подготовленному гнезду в опоре на другом берегу. Держа в руках мегафон, А.Н. Крылов отдавал команды брига­дам на обоих берегах. И вот — критический момент: еще мгновение, и мост проплывет мимо, а исполнители замешкались. И тогда до них донеслись такие громовые приказы на чисто русском, очень не академическом языке, что мост мгновенно встал на свое место как вкопанный. И когда дело было уже сдела­но, руководитель обратился к публике, среди которой было много дам, к прессе и трудовому коллективу: «Ах, простите мне, пожалуйста, боцманские элоквен­ции...» Элоквенции, проявления красноречия, простили, потому что без них мост проплыл бы мимо и стал бы таким же популярным памятником строи­тельного искусства, как Пизанская башня.

А вообще, как мне сильно сдается, дзэн-буддистские приемы очень харак­терны для русского народа, не особенно жалующего манерную салонную сло­весность.

И не слишком ли много излишних звеньев в передаточном механизме от помышления к исполнению? Как говорил робинзоновский Пятница, - рука сама думает, а голова только ест.

тики, и буддисты, и не буддисты, сходятся на идее бедности, которая является вершиной духовного развития» [30, с. 281], хотя, если задуматься, что же мо­жет быть в этом странного, - ведь мистицизм это стремление к целостности, к нераздельному Всеединству, а что же может разделять людей больше, чем ма­териальное благосостояние?

«Во Вселенной не существует ничего духовного, кроме человеческой ду­ховности. Мир своим величием обязан нашему величию, и всё вокруг нас обре­тает свое величие только благодаря нам, людям. А величие наше сознается только тогда, когда мы достигаем духовного самосознания и в свете его рас­сматриваем все, что происходит вокруг нас, и посредством такого рода само­сознания мы достигаем освобождения» [30, с. 398].

Для человека, воспитанного в русле русской культуры, дзэн-буддизм го­раздо понятнее, чем для европейца, и душа китайца с японцем и индусом для нас вовсе не такой закрытый мир, как для западного рационалиста. Склон­ность нашей мысли к разрешению этико-социальных вопросов в духе мистики, преобладание чувства над рассудком всегда были характерной национальной чертой русской души [28, с. 99]; русской философии, в отличие от европей­ской, чуждо стремление к абстрактной интеллектуальной систематизации, она представляет собой чисто внутреннее, мистическое познание сущего, его скрытых глубин [21, с. 71].

Суфизм: любовь как главный инструмент познания

Жили-были утята, и были они нормальные, красивые и здоровые, друг дру­га не обижали, не клевали и не щипали. А один утенок был не такой как все, он был гадкий, его все обижали, клевали и щипали. Но в один прекрасный день произошло чудо. Гадкий утенок подошел к воде, и...

Однако вы вряд ли знаете, о каком чуде идет речь, если не читали муд­рую суфийскую притчу о гадком утенке.

...Европейская культура очень много переняла у мусульман. Распростра­нилась на Западе и суфийская философия. Суфиями называли искателей исти­ны, аскетов и мистиков, носивших поначалу ветхое рубище из грубой шерсти (суф у арабов означает шерсть), мудрецов и святых, не всегда признанных в этом качестве официальной церковью. Самым знаменитым из них был леген­дарный ходжа (молла, мулла, эфенди, эпенди, апанди и т. д. и т. п.) Насреддин [13]. Огромное влияние на весь Восток и опосредованно на Европу оказал Дже- лаладдин Руми (1207-1273). Вот его сказка о гадком утенке, так плохо переска­занная Андерсеном.

Гадкий утенок подошел к воде и... поплыл. Вот что поразило его товари­щей. Потому что, и это главное в суфийской притче, утят, и похожих друг на друга и одного не такого как остальные, воспитывали куры. Воспитатели вну­шали, и внушили всем, что вода - это страшная стихия, непригодная для жизни, от нее надо держаться подальше, в ней же захлебнешься и потонешь, но... пла­вать? - как такая ужасная мысль может только придти в голову!

Но ведь точно так же объясняют секреты своего творчества японские ху­дожники, работающие в стиле сумиё. Они рисуют на тонкой и рыхлой рисовой бумаге мягкой кисточкой, обмакнув ее в пузырек с тушью. Если тратить время на обдумывание каждого движения, то тушь просто оставит кляксу, и бумага порвется. И потому у великих мастеров сумиё думает рука, и иначе создать никакое произведение невозможно.

Еще дальше пошли специалисты во владении самурайским мечом. Таку- ан, великий фехтовальщик Японии, объяснял, что если следить за противни­ком, реагируя на каждое его движение, или даже если пытаться мысленно предугадать и упредить его выпады, то тебя ждет неминуемая смерть. Доверь­ся мечу, пусть вся твоя человеческая сущность будет сосредоточена на его ост­рие, вот в чем состоит непостижимое умом искусство фехтования.

Еще одна неожиданность подстерегала меня в философии дзэна. Достаточ­но уверенно прижилось и в современном русском языке, и в других языках ци­вилизованного мира, индийское слово карма, и вроде бы не надо объяснять, что это такое. Но оказывается, карма - не просто груз плохих деяний, нет, кар­ма в своем изначальном значении — деяние вообще, независимо от того, плохие это были поступки или хорошие. Другими словами карма это китайское вэй, а когда акцент ставится именно на вэй,а не на увэй, недеянии, это уже само по себе плохо. Именно чрезмерная деятельностная активность привела к тому, что сейчас над планетой сгущается черная карма, в нынешнем ее понимании как тяжелой духовной атмосферы.

Но и это еще не все сюрпризы, которые дзэн-буддизм дарит цивилизован­ному человеку. Каким бы целостным внутри самого себя ни был индивиду­альный человек, эта целостность все равно не полна, потому что, если мой ат- ман должен стать равнозначным брахману, для этого надо восстановить и соци­альную, и общечеловеческую сферу моей индивидуальной души. И потому дзэн это не только образ мысли, способ познания и методика личностной тера­пии, дзэн это и образ жизни среди людей и среди природы.

Здесь соблюдается принцип ваби, культ бедности, и если он не провоз­глашается с такой же страстью, как в евангельских проклятиях богатству и восхвалениях нищеты, то отношение к алчности, жадности в дзэн-буддизме, скажем так, деликатно малодоброжелательное. Таким образом в этой ветви ду­ховно-экологической культуры достигается избавление от социального отчуж­дения, от противопоставления бедных членов общества богатым, и одновре­менно обеспечивается соблюдение экологических установок, отказ от усилен­ного превращения естественного в искусственное, природы первозданной во вторую, рукотворную природу.

Дзэн практикует общинную форму жизни, причем община должна быть трудовой: «День без работы — день без пищи» [30, с. 251]. Китайские и япон­ские монахи, в отличие от индийских бхикшу, надеются не на подаяния, они верят в святость физического труда, свои скромные продукты и немногочис­ленные нужные вещи они производят сами. Жажду обладания они считают самой дурной из всех страстей, - она порождает власть, насилие, социальную несправедливость, общественные волнения и войны. «Как ни странно, все мис-

Вы утки, воспитанные курами, - обращался Дж. Руми к своим слушателям и читателям [16, с. 367].

Вы утки, воспитанные курами, - обращается мудрость песков сквозь века к нам, цивилизованным людям, воспитанным наукой и телевидением, к нам, вы­росшим на асфальте, среди железобетона, компьютеров и видеотехники. Вы же под воздействием куриного гипноза ничего не знаете о своих настоящих воз­можностях...

Ж.-Ж. Руссо говорил, что человек рождается совершенным. И Л.Н. Тол­стой, подтверждая это, добавляет: «Родившись, человек представляет собой первообраз гармонии, правды, красоты и добра» [33, с. 31]. И, конечно, не слу­чайно Льва Толстого, пламенного искателя истины, отнес к числу великих су­фиев Лео Яковлев, составитель книги «Суфии. Восхождение к истине» [43, с. 5].

Вспомним и Вивекананду - вам не надо совершенствоваться, вы уже со­вершенны, вам не надо очищаться, вы чисты в естестве своем. Вернитесь к чистоте и совершенству своего естества, и всё! Просто вы не знали себя, вас дезориентировали в ваших представлениях о самих себе ваши воспитатели.

«В какой-то момент казалось, что под воздействием социальных и эконо­мических изменений, вызванных модернизацией ближневосточных обществ, само существование многовековой суфийской традиции и образа жизни было поставлено под сомнение. И все же, вопреки всему, суфизм не просто смог до­жить до наших дней, но и на протяжении последних десятилетий стал уверенно отвоевывать свои прежние позиции. Суфийские организации возродились во многих странах Ближнего Востока, Юго-Восточной Азии и Северной Африки, равно как и в Европе, Соединенных Штатах и республиках бывшего Советского Союза» [18, с. 7]. Да и дело вовсе не в организациях. Суфийская литература, парадоксальные суфийские идеи все больше и больше привлекают внимание, завоевывают признание, поначалу без понимания, хотя бы своим принципи­альным отличием от цивилизованной рационалистической привычности, и в Европе конкуренцию им по популярности может составить разве что дзэн- буддизм.

Если ключевым словом дзэн-буддизма является познание, то для суфизма это любовь.

По мнению Величайшего Учителя суфизма Мухиддина Мухаммеда Ибн аль-Араби (1165-1240), любовь есть причина и движущая сила бытия Вселен­ной: не будь ее, ничто бы не существовало [17, с. 31]. Сердце, а не разум явля­ется главным инструментом познания. Сердца людей, не способных к пости­жению, аль-Араби называет слепыми [15, с. 50]. В мире нет разделения, все со­единено со всем, разделение привносит лишь наше воображение [15, с. 56]. Че­ловек стал «благодаря мыслительной способности - различать то, что Аллах свел воедино» [15, с. 167]. Кстати будет вспомнить Лао-цзы: «Кто видит разли­чия, тот не познал истину». Разум, заставляющий нас видеть отличия и разни­цы, создает завесу между человеком и истиной [15, с. 79], и потому понятно, какая важнейшая роль в познании принадлежит сердцу, так как «обязательной чертой, сопутствующей любви, является стремление к соединению с возлюб­

ленным» [15, с. 183], при этом настоящая любовь есть отрицание эгоизма, хотя далеко не всем это дано: «Обладатель духовной любви всячески стремится ис­полнить потребности возлюбленного, поэтому в присутствии возлюбленного у него не остается ни собственной потребности, ни своего желания. Он таков, ка­ким хочет его видеть возлюбленный» [15, с. 185].

Психологические истоки суфизма западному читателю легче всего понять на примере великого философа исламского Востока Абу Хамида Мухаммеда аль-Газали (1058-1111), современника и собеседника Омара Хайяма.

Сначала Газали был очень догматически верующим мусульманином, и в своей разработке ортодоксального богословия дошел до того, что стал непрере­каемым авторитетом, заслужив титул шейх-уль-ислама, великого законоучите­ля, шейха в обучении исламским законам. Его достижения в этой сфере оказа­лись настолько фундаментальными, что он заложил основы схоластического богословия не только в исламе, но и в религии вообще, и Фома Аквинский, вошедший в историю как основоположник рационалистической христианской теологии, отталкивался, как установили историки, от трудов Газали.

«Когда ал-Газали писал свой magnum opus"Воскрешение наук о вере", он уже исходил из четких идейных установок, которые не вызывали у него ника­ких сомнений. Из всех аспектов философии, которую ал-Газали долго и усерд­но изучал, самое большое впечатление на него произвел аристотелевский сил­логизм. Стремясь помочь суннитским правоведам и богословам, для которых философские сочинения были либо полностью недоступны, либо слишком трудны для понимания из-за своего сложного языка, ал-Газали написал не­сколько популярных сочинений по аристотелевской логике» [18, с. 163]. Так что и Аристотеля возвел на богословскую кафедру первым не Аквинат, а именно Газали.

Но ни аристотелевская логика, ни мусульманский неоплатонизм (с элемен­тами перипатетизма) Фараби и Авиценны не смогли удовлетворить постепен­но пробуждающийся скептицизм Газали.

Как Руми стал говорить об ограниченности поэзии только после того, как стал великим поэтом, так и Газали показал схоластицизм в его истинном свете после того, как стал шейх-уль-исламом и был признан непревзойденным знато­ком священного писания, Корана, и священного предания, сунны, — он знал наизусть 300 000 хадисов, историй из жизни пророка. Он исчерпал возможно­сти интеллектуализма, дошел до его границ и обнаружил, что за горизонтом ничего нет. Мало изучить формальные законы богослужения и богословия, на­до стать гностиком, то есть познать самого бога. И тут-то верующего, если он действительно любознательный человек, и подстерегает главная, смертельно опасная загадка, - чему он, собственно, поклоняется, кому молится, что такое, кто такой бог? Но умных много, смелых мало, и каждый прекрасно знает, чем он рискует, задавая такие вопросы. Не превозносись в своей гордыне человече­ской, пади ниц перед непостижимостью божией, тотчас услышит он в ответ. И Г азали помнил, чем закончился свободный поиск для религиозного мыслителя Мансура аль-Халладжа.

Можно сказать, что Газали на Востоке в чем-то близок Бору, Гейзенбергу и Пригожину на Западе, и они тоже убежденно шли по пути рационализма и об­наружили его недостаточность. И все четверо оказались вынужденными выйти за пределы науки. Куда? В философию, в теорию познания.

«Ученые, в общем, не обязаны и не хотят быть философами. В самом деле, нормальная наука обычно держится от творческой философии на почтитель­ном расстоянии, и, вероятно, для этого есть основания» [20, с. 119]. Томас Кун прав. Профессионалы обеих научных областей, различавшихся в эпоху Средне­вековья, — геологии, науки о земном, и теологии, науки о небесном, действи­тельно стараются держаться от философии на безопасном расстоянии. Но, к счастью, это касается не всех геологов и не всех теологов. И Газали отважился углубиться в ту же философию, что и Бор, Гейзенберг и Пригожин тысячу лет спустя. Трое европейцев решили стать гностиками, то есть знающими, в глав­ном догмате веры европейца, веры в научно-технический прогресс, Газали — веры в бога.

Мне легче, чем многим другим, понять мотивацию устремления Газали к целостному познанию, потому что и меня в некоторый период личностного развития стали беспокоить похожие проблемы. Сначала главной моей целью было повышение уровня логико-математического совершенства науки о зем­ных недрах. Но по мере приближения к решению поставленных задач я стал за­думываться и над причинами удивительного совпадения. Чем больше мы на­ходим и добываем полезных ископаемых, чем выше материальное благосостоя­ние общества, тем более явно истощаются сырьевые ресурсы и загрязняется окружающая среда, что, в общем-то, достаточно объяснимо, но как с этим про­цессом оказались связанными оскудение и загрязнение души? Ну ладно, приро­ду внешнюю еще можно попытаться вылечить, разрабатывая и применяя более совершенные технологии, а как очистить душу? И как исцелить социум, чело­вечество? Да к тому же выяснилось, что и природу внешнюю невозможно вы­лечить с помощью более совершенных технологий, что доказывает принцип диссипативности Олвина Тоффлера. А ведь и формула «более совершенная система приносит больше ущерба, чем та, на смену которой она пришла» выво­дится в рамках строгого рационализма, равно как и принцип дополнительно­сти, как и заключение о неизбежном возникновении этапа непредсказуемости в развитии любых сложных систем, да и весь комплекс духовных проблем есть выражение все того же «горя от ума». Во имя чего же мы, человечество, счи­таем обязательным неуклонное продвижение по пути, не сулящему очевидных, несомненных благ, но грозящему катастрофическими потрясениями? Причина простейшая, — со времен Просвещения мы отказались от анализа и осмысления догмата веры в научно-технический прогресс.

Кто не понимает, кому поклоняется, тот поклоняется идолам. Как убе­диться в том, что твоя вера не ошибочна, что она лучшая, самая истинная? Ведь альтернатива есть всегда, - для Газали она была представлена христиан­ством, иудаизмом, буддизмом, индуизмом, да и тут же, под рукой, на террито­рии Халифата, распространяли свои учения и манихеи, и последователи Зара­тустры...

Так что же такое бог?

Основания для мистицизма, то есть для восприятия бога как Всеединство, как нераздельную всеохватывающую целостность, Газали находит и в Коране, и в сунне.

С одной стороны, Он везде: «Куда бы вы ни обратились, там лик Аллаха», - читаем в суре 2 «Корова». И в суре 112 «Очищение» то же самое:

О, Пророк, Скажи: «Аллах един!

Он вне времени и вечности господин, Никому не отец и не сын, — И никто не сравнится с ним!»

Такой перевод цитирует современный суфий, сеид, то есть потомок Му­хаммеда, Идрис Шах, много лет постоянно живущий в Европе и свободно вла­деющий английским и другими основными европейскими языками, равно как и арабским, фарси, урду и пушту [16, с. 441].

Газали напоминает, что сура 112 была рождена как ответ группе бедуинов, обратившихся к Пророку с вопросом: «С чем можно сравнить Аллаха?» «Сло­во Аллах употребляется для указания на конечную объективную реальность, единое, нечто, не имеющее ничего общего с множественностью, чем-либо свя­занным со временем, или с тем, что распространяется знакомым человеку обра­зом» [16, с. 440—441]. В этой же суре можно усмотреть и скрытую полемику- Мухаммеда с Иисусом, называвшим себя сыном божьим.

Тот же мистицизм и у Ибн аль-Араби: одно из имен Аллаха есть мир [15, с. 69].

Еще один великий суфий, Фаридуддин Аттар, настаивал на единстве и единственности всего сущего — не существует ничего, кроме бога, и все вещи обладают одной и той же субстанцией, которая есть не что иное, как сам бог. [18, с. 174]. Но ведь это абсолютно та же формулировка, что и у нашего Григо­рия Сковороды, да о том же и вся Адвайта Веданта!

С другой стороны, бог - не вне, а внутри человеческой сущности: «Мы ближе к нему [человеку], чем шейная артерия» (К. 50:15/16). Много близких формулировок Газали находил и в хадисах, эпизодах священного предания.

Но как всегда, ярче всех выразил и эту мысль Джелаладдин Руми: Вы, взыскующие Бога средь небесной синевы, Поиски свои оставьте: Вы— есть Он, а Он — есть Вы... Для чего искать Вам то, что не терялось никогда? На себя взгляните - вот Вы, от ступней до головы, Если Вы хотите Бога увидать глаза в глаза, Со своей души смахните пыль смиренья, сор молвы, И любой, как я когда-то, Истиною озарен, В зеркале Его увидит, ведь Всевышний - это Он [43, с. 8].

И потому, если вы хотите познать мир, если вы хотите познать бога, по­знайте себя: «Познание человеком самого себя есть ключ к важнейшим Боже­ственным тайнам и секретам Мироздания». Так считал Ф. Аттар [18, с. 174], ко­торый рассказывал о поэте, просившем бога на Страшном суде ввергнуть его в

ад, но сделать при этом его тело таким огромным, чтобы в аду не осталось мес­та больше ни для одного другого человека.

Рабийя во всеуслышание заявила о своем намерении сжечь райские кущи дотла и залить водой адское пламя, дабы никто не служил богу ради райских утех или из страха перед адскими карами. [18, с. 35]. Из молитвы Али ибн аль- Муаффака : «О, Аллах, если я служу Тебе из страха перед Адом, то покарай меня Адом...» [25, с. 632]. Человек подобен и богу, и миру, такова главная идея Ибн аль-Араби, и потому земля и небо могут быть постигнуты человеком в процессе самопознания [17, с. 24]. Кто познал себя, познал бога, цитирует аль­Араби один из хадисов [15, с. 57].

Следуя строго рационалистическим путем, Газали вышел за пределы. И так же, как Бор, Гейзенберг и Пригожин, не переставая быть учеными- рационалистами, стали философами с явно мистическими оттенками, так и Га­зали, оставаясь догматически непререкаемым шейх-уль-исламом, стал суфием, выведя таким образом из подполья, освободив от еретического клейма ислам­ских гностиков, мистиков, протестующих против разделения и борющихся за восстановление единства мира, бога и человека.

Проанализировав ряд распространенных в ту эпоху мировоззренческих систем (а именно спекулятивное богословие, мессианское исмаилитское учение и греческую философию), Газали пришел к осознанию преимущества суфий­ского мистического опыта над другими способами познания мира и бога. По мнению Газали, суфийская этика и духовная дисциплина, в сочетании с тща­тельным выполнением всех обязательных предписаний ислама, незаменимы для достижения религиозной истины, обретения непоколебимой веры и, в ко­нечном счете, для достижения спасения в будущей жизни [18, с. 162]. Главная идея, которую Газали пытается донести до читателя, заключается в том, что жизнь мусульманина и его поклонение единому богу не могут быть совершен­ными, если он не следует по суфийскому пути.

Тот же вывод делает и Идрис Шах: «Газали примирил суфизм с исламом, доказав схоластам, что суфизм не ересь, а внутреннее значение религии» [16, с. 166]. А если учесть еще, что немного ранее он же примирил ислам и с интел­лектуализмом [16, с. 176], то можно сказать, что он сделал для своей религии то же, что и Фома Аквинский и Майстер Экхардт, вместе взятые, для христиан­ства. И потому учение Газали нашло свое отражение как в деятельности склон­ных к интеллектуализму доминиканцев, так и более доверяющих интуиции францисканцев [16, с. 176]. «Если бы после Мухаммеда мог быть пророк, то это был бы, конечно, ал-Газали» [4, с. 517].

Дальнейшая цепочка причин и следствий становится уже предопределен­ной. Чтобы понять, надо пережить [16, с. 181]. Тот, кто пытается понять суфий­ский опыт рационально, подобен слепорожденному, пытающемуся представить зеленую траву или бегущую воду [16, с. 185]. «Кто не попробует — не узнает» [16, с. 80]. Единственным методом познания является взаимопроникновение, слияние, а не отстраненное изучение. Передача личностного знания должна быть только непосредственной, от шейха (учителя) к мюриду (ученику), в про­тивном случае это все равно что целоваться через посредника. Восприятие

должно быть целостным и одномоментным, если же формировать свое знание по частям, то это похоже на то, как ребенок читает слова по буквам.

Дальше все развивается так же, как в дзэн-буддизме, как у даосов, у Ра­макришны и Григория Сковороды, - эгоизм отделяет человека от истины, убе­жден Газали [16, с. 180]. «Если ты хочешь найти совершенство в познании, от­кажись от себя, чтобы тебя пропустили к твоей сущности», - настаивал амир Кулал (XIV в.) [40, с. 165]. До тех пор, пока существует собственное «Я», ис­тинный ислам, т. е. подлинное предание себя божественной воле, невозможен [18, с. 15].

Целью познания является достижение состояния фана, самоуничтожения, когда человеческая «самость» полностью исчезает, и достигается полное еди­нение с божеством [18, с. 63]. Что есть восхождение к небосводу? - вопрошал Мухаммад Парса аль-Бухари (XV в.). - Небытие. Вера и религия влюбленных - небытие [24, с. 333]. «На этой стадии мистик становится своего рода пустым сосудом, куда изливается Божественное знание» [18, с. 363]. И опять параллели, - на этот раз с великой буддийской Шуньятой, пустотой.

Именно такого рода мистические переживания вдохновили аль-Бистами на скандальные высказывания: «Хвала мне! Как я велик!»; «Я есть Я, и нет Бога, кроме Меня» [18, с. 80]. И, добавим, Мансур аль-Хлладж за то и был казнен, что так и не согласился отказаться публично от заявления: «Ана аль-Хакк!», - я есть Истина.

Ф. Аттар оговаривается, что порой полное и окончательное растворение в боге завершается для мистика физической гибелью. И потому лучше не счи­тать фана конечной точкой познания. Надо сохранить в себе способность вер­нуться к нормальной жизни и суметь передать людям то, что ты успел познать в этом состоянии слияния с Абсолютом. И когда человек возвращается из этого кратковременного психического состояния экстаза, сохранив свое знание, это называется у суфиев состоянием бака (постоянство).

«Среди приближенных к господу Славы имеются те, кому по восшествии на ступень совершенства не поручено совершенствовать других. Погрузились они в океан нераздельной целостности и сгинули в чреве рыбы самоисчезнове- ния.... Другой вид достигших конца Пути, совершенства, составляют те, ктс после того, как был похищен у самого себя, вновь возвращен был к самому се­бе посредством покорения Вечной Красотой, облачившей его в наряд намест­ничества и соделавшей властителем страны. По милости непрестанного Божш Промысла после погружения в средоточие нерасчлененной целости и в бездн} божественной единственности пожаловано им избавление от чрева рыбы само- исчезновения перенесением на берег разделенности, в сферу существования чтобы призвали они людей к спасению и ступеням духовного восхождения) [24, с. 356-357]. И это — добровольное самопонижение ради совершенствованю других, это удел посланников-пророков. Они - святые общения (не уединения! И вот уже - настоящая, с точностью до обозначения, Адвайта Веданта в суфиз ме: «Усердствуй, чтобы достичь рубежа, за которым двойственность покине: тебя» [24, с. 365].

В буддизме человек, оказавшийся способным достичь противоположного берега Мироздания, считался пратьека-буддой, буддой для самого себя, а если он сумел вернуться, чтобы учить людей, то он - настоящий Будда.

В состоянии фана происходит акт снятия завесы, скрывающей от человека истинную сущность бытия, причем это происходит интуитивно, не путем ло­гического размышления или изучения священных текстов и их толкований [18, с. 362]. Но ведь и это нам очень знакомо - истина это естина Флоренского, то, что есть, она ничем не укрыта, покровы только на ваших глазах, это хайдегге- ровская алетейя, несокрытое, и познание Абсолюта «позволяет актуализиро­вать Божественный элемент, заложенный в человеческой душе, который фило­соф-мистик Плотин когда-то метко назвал "следом Единого"» [18, с. 368]. И Вивекананда тоже говорил о снятии завесы.

При возвращении от фанак бака мы переходим от бездеятельного созер­цания, феории, к деятельностной программе, теории, от увэй, недеяния, снова переходим к вэй,от усинь, не-ума, целостного мистического познания, нисхо­дим к синь, разуму, логике, интеллекту. И иначе нельзя. После того, как столь многое в мире оказалось деформированным, искаженным под воздействием эгоизма, мы же не можем позволить себе мириться с этой деградацией!

Человек, побывавший там и сумевший вернуться, становится мостом меж­ду небом и землей, между богом и людьми, тем, что римляне называли pontifex, именно эту роль и должен был играть понтифик, папа римский. Дол­жен был бы...

И Ибн аль-Араби называет человека соединением, перешейком между бо­гом и миром [15, с. 63].

А успел ли познавший истину вкусить от неземного блаженства познания? Дж. Руми говорил, что канал существует не для того, чтобы пить, его функция - доставлять воду жаждущим [16, с. 35].

Что касается соотношения субъекта и объекта, то у Ибн аль-Араби прак­тически те же утверждения, как и у Бора, как и у Будды: вещи не существуют сами по себе, бытие вещи и ее восприятие есть парные понятия, как восток и запад, перед и зад [15, с. 41]. Ну что ж, действительно табун есть аркан, на од­ном конце олень, на другом человек...

К постижению высшей истины ведет трудный путь познания длиною в жизнь. Продвижение по Пути (по-арабски mapuκa~)разделено на последова­тельные этапы с остановками, стоянками между ними, для закрепления дос­тигнутого. В самом первом приближении, при наиболее грубом расчленении, это ряд шариат - тарикат - хакикат. Иесли шариат это освоение исламских за­конов, обязательных для каждого мусульманина, тарикат связан со специаль­ными, очень многочисленными методами самосовершенствования, то хакикат (от арабского хакк —истина) есть завершение формирования духовного чело­века, избавление его от собственного Эго, слияние с миром и богом, само­уничтожение.

В шариате, который европейцы считают апофеозом регламентации, жест­ким набором непререкаемых догматов и обременительных норм поведения, под первым номером стоит чисто гносеологическая формулировка: «Познать

единство Аллаха, изучать его атрибуты» [32, с. 4]. Познание - не такое и пло­хое требование для религии, а если еще и вспомнить, что одним из главных ат­рибутов Аллаха является мир, и что к человеку Аллах ближе чем его, человека, шейная артерия, то...

«Искание знаний есть обязанность всех мусульман и мусульманок», - завещал пророк [40, с. 128, 226].

И если шариат должны изучать и исполнять все верующие, то на дорогу, ведущую за околицу, к горизонту и дальше, становятся только те, кто осознал личную потребность в самопознании.

Главная трудность здесь заключается в том, чтобы вырваться из лап Ста­рого Негодяя, рационализма, доносит Идрис Шах до всех интересующихся суть суфийской теории познания [16, с. 91], — то есть избавиться от обезличи­вания, стандартизации, от предубеждений, от всех чуждых наслоений, нало­женных культурой, средой. Почему же так непочтительно? Потому что в обыч­ном состоянии интуиция подавляется логикой, а если вы еще не забыли афо­ризм А. Пуанкаре, при помощи логики можно только доказывать, но не нахо­дить. «Отсутствие интуитивной способности у человечества в целом создает почти безнадежную ситуацию» [16, с. 109].

И потому в суфизме притчи, анекдоты, басни получают столь же широкое распространение, как и коаны в дзэн-буддизме. Постоянный прием Насредди­на, этого исламского Балды, - доведение логики до абсурда, стремление под­нять на смех, разоблачить, продемонстрировать, что король-то голый! Чтобы после надломов интеллекта промелькнула хотя бы слабая вспышка интуитив­ного понимания, первичная стадия озарения, чтобы в порабощенных логиче­ской дисциплиной умах начала восстанавливаться способность к свободному мистическому прозрению.

Вот один из этих анекдотов:

Однажды прямо на голову Насреддину с крыши дома упал человек, отде­лавшийся при этом легким испугом, а ходжа попал в больницу.

— Какой урок вы извлекли из этого происшествия, мастер? — спросил На­среддина ученик.

- Откажись от веры в причинно-следственные связи: «Если человек упаде? с крыши, то сломает себе шею. Упал он, а шею сломал я!»

И еще:

Король приказал ходже сопровождать его на медвежью охоту, что привелНасру ас-Сарраджу ат-Туси (X в.).

Здесь очень детально расписан суфийский Путь, с многочисленными эта­пами, стоянками и состояниями. Особенно интересными показались мне харак­теристики состояний: «Когда действие перейдет в сердца, все части тела полу­чают отдохновение» [1, с. 141]. Я усмотрел здесь все те же проблемы взаимоот­ношений между вэй и увэй у даосов, между действием и созерцанием у Плоти­на...

Рассматриваются стоянки раскаяния, осмотрительности, далее — стоянка воздержания (это очищение рук от собственности, а сердец от жадности), сто­янка бедности (бедность - девиз праведников и обычай богобоязненных; бед­ность - первая ступень единобожия), стоянка терпения (стремление к легкой жизни означает отказ от трудного счастья, предполагающего высочайшую сте­пень терпения), стоянка упования («Упование все состоит из одного лица, у не­го нет затылка» [1, с. 148]), и наконец, стоянка удовлетворения. На этой по­следней стоянке ищущий постигает саму божественную Истину - аль-Хакк: «Когда он утратит в близости видение близости, это будет истинной близо­стью» [1, с. 151].

Конечно, суфизм, как и всякое получившее признание духовное движение, имеет основания не только психологические и гносеологические, но и соци­альные, и политические.

Коран свидетельствовал, что помощь Аллаха позволила мусульманам одержать блестящую победу над превосходящими силами язычников у колод­ца Бадр. Но вдруг вся мусульманская община оказалась в XIII веке под пятой неверных, диких монголов. Такой неожиданный поворот требовал объяснений. Во всех слоях населения, прежде всего в глубине народных масс, началась на­пряженная работа мысли. Могучий импульс получила исламская философия, суфийские поиски, повсюду слышны были страстные проповеди дервишей, бродячих нищих мыслителей, широко распространились самые разнородные суфийские общины, исповедовавшие противоречащие друг другу направления ислама, создавались и исчезали течения и школы [39, с. 14].

«Суфийские поэты в эти тяжкие годы не умолкли. Их аудитория - массы - осталась, ибо можно уничтожить династию, но нельзя уничтожить народ. Су­фийскому поэту было для кого писать, более того, эта масса теперь в нем нуж­далась еще больше, ибо она была разорена, истерзана и измучена и хотела ус­лышать какое-то слово утешения. Суфийский поэт говорил слушателям о люб­ви к ближнему, учил их сплотиться, призывал к взаимной поддержке, на место звериного индивидуализма, сохранения жизни ставил общие интересы» [4, с. 529].

Однако начала были еще более глубокими. Все исследователи пишут о связях мусульманского мистицизма с социальным движением протеста. От са­мого возникновения ислама, от уммы пророка вплоть до эпохи правления двух первых «праведных халифов», Абу Бакра и Омара, образ жизни властителей мало чем отличался от образа жизни любого другого члена общины, в том чис­ле и самого бедного. Но когда в период Омейядов отчетливо проявился отход от социально-этических принципов ислама и среди богачей распространилась ослепительная роскошь, не могла не появиться и реакция в виде аскетизма, из которой, в свою очередь вырос суфизм [29, с. 318; 4, с. 477].

И синонимом названия суфий были и остаются арабское слово факир в персидское дервиш, что по-русски одинаково звучит как «бедняк».

«Известный хадис "Бедность - гордость моя" всеми суфийскими_шко- лами был принят как один из главных теоретических принципов. При этом су­фийское толкование слова "ал-факр" (бедность, нужда) было значительно рас ширено за пределы его формального значения. "Факир" становится синонимоь "суфия". Кроме личной добровольной аскетичности, отказа от обогащения внутренней и внешней сдержанности, осознания собственной ничтожності перед Богом, обязательное качество факира (во всяком случае, для раннего су физма) - полный отказ от общения с правителями» [3, с. 375].

Некоторые ранние аскеты умышленно оставляли доходные ремесла илі даже отказывались от наследства, выражая тем самым протест против неспра ведливости и коррупции [18, с. 14]. Например, Абу Бакр аш-Шибли (ум. в 94'г.), сподвижник Джунаида и аль-Халладжа, происходил из знатной семьи и за нимал высокий государственный пост, но в сорок лет он оставил службу, раз дал свое состояние и стал учеником суфийского мастера Хайра ан-Нассаджа.

Однако и в своем аскетизме исламские мистики оставались непохожим на всех прочих: «Именно общинной жизнью суфии отличаются от аскетов: он

предпочитают жизнь в коллективе потому, что она гарантирует им духовное "здоровье"... Суфии, живущие в общине, защищают друг друга от искушений, с которыми аскеты пытаются бороться путем отшельничества и уединения. Вме­сте с тем, несмотря на то, что суфии предпочитают жить общинами, они долж­ны всегда сохранять "духовное уединение", сосредотачивая все свои помыслы на Боге. Даже когда они молятся в "общей комнате "(байт ал-джама'а),в су­фийском рибате, каждый из них должен сидеть на своем собственном молит­венном коврике, который призван символизировать его отчужденность от по­сторонних мыслей и отвлечений» [18, с. 365].

Закончить же раздел о суфизме я хочу цитатой из Джелаладдина Руми: «Человечество чувствует свою незавершенность и обладает желанием, оно стремится к завершенности всеми средствами, но только любовь поможет ему добиться цели» [16, с. 148]. И последнее: «Единство интеллекта и интуиции, приводящее к познанию и развитию, к которым стремятся суфии, основывается на любви», - и это тоже Руми, великий и неповторимый [16, с. 157].

Литература

1. Абу Наср ас-Саррадж ат-Туси. Самое блистательное в суфизме ИХре­стоматия по исламу. М., 1994.

2. Аврелий Августин. Исповедь // Августин Аврелий. Исповедь. П. Абеляр. История моих бедствий. М., 1992.

3. Бабаджанов Б.М. Предисловие к переводу: Махдум-и Азам. Трактат о на­зидании султанам // Мудрость суфиев. СПб., 2001.

4. Бертельс Е.Э. Из очерка «Происхождение суфизма и зарождение суфий­ской литературы» // Суфии. М., 2001.

5. Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М., 2000.

6. Бродель Ф. Динамика капитализма. Смоленск, 1993.

7. Гадамер Г.-Г. Философия и литература // Актуальность прекрасного. М., 1991.

8. Гейзенберг В. Физика и философия. Часть и целое. М., 1990.

9. Гете И.В. Из афоризмов и высказываний // Избранные сочинения по ес­тествознанию. М.-Л., 1957.

10.Губерман Ш.А. Неформальный анализ данных в геологии и геофизике. М., 1987.

11. Дао: переправа через зимний поток. М., 1994.

12. Дарвин Ч. Происхождение видов. М., 1952.

13. Двадцать четыре Насреддина. М., 1986.

14. Зарринкуб А.Х. Исламская цивилизация. М., 2004.

15. Ибн ал-Араби. Мекканские откровения. СПб., 1995.

16. Идрис Шах. Суфизм. М., 1994.

17. Кныш А.Д. Введение // Ибн ал-Араби. Мекканские откровения. СПб., 1995.

18. Кныш А.Д. Мусульманский мистицизм: краткая история. СПб., 2004.

19. Кормочи Е.А. Язык нерефлексивных форм познания. Петропавловск- Камчатский, 2003.

20. Кун Т.Структура научных революций. М., 1975.

21. Лосев А.Ф. Русская философия // А.И. Введенский, А.Ф. Лосев, ЭЛ. Радлов, Г.Г. Шпет. Очерки истории русской философии. Свердловск, 1991.

22. Лосев А. Ф. Философия имени //Бытие. Имя. Космос. М., 1993.

23. Ницше Ф. По ту сторону добра и зла ИСоч.: В 2 т. М., 1997. Т. 2.

24. Парса ал-Бухари, Мухаммад.Трактат о святости ИМудрость суфиев. СПб., 2001.

25. Порохова Валерия. Комментарии // Коран. Перевод смыслов и коммен­тарии. М., 1997.

26. Пригожин И., Стенгере И.Порядок из хаоса. Новый диалог человека с природой. М., 1986.

27. Пуанкаре А. Наука и метод ИО науке. М., 1990.

28. Радлов Э.Л. Очерки истории русской философии И А.И. Введенский, А.Ф. Лосев, Э.Л. Радлов, Г.Г. Шпет. Очерки истории русской философии. Свердловск, 1991.

29. Рахман, доктор. Краткая история ислама. М., 2003.

30. Судзуки Д. Основы Дзэн-буддизма ИДзэн-буддизм. Судзуки Д. Основы Дзэн-буддизма. Кацуки С. Практика Дзэн. Бишкек, 1993.

31. Тейяр де Шарден П.Феномен человека. М., 1987.

32. Терази, Зинатулла от. Исламский шариат. Казань, 1995.

33. Толстой Л. Кому у кого учиться писать, крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят? // Собр. соч.: В 22 т. М., 1983. Т. 15.

34. Тоффлер О. Наука и изменение И Пригожин И., Стенгере И.Порядок из хаоса. Новый диалог человека с природой. М., 1986.

35. Тютчев Ф.И. Природа - сфинкс // Русская звезда. М., 1993.

36. Флоренский, о. Павел. Макрокосм и микрокосм // Человек и природа 1989. №9.

37. Хакен Г. Синергетика. М., 1980.

38. Хакен Г. Информация и самоорганизация. Макроскопический подход ι сложным системам. М., 1991.

39. Хисматуллин А.А. Исламский мистицизм и Хваджаган-Накшбандийа / Мудрость суфиев. СПб., 2001.

40. Шихаб ад-дин б. бинт амир Хамза. Житие амира Кулала // Мудрості суфиев. СПб., 2001.

41. Шпенглер О. Закат Европы. Новосибирск, 1993.

42. Юнг К.Г. Предисловие // Дзэн-буддизм. Судзуки Д.Основы Дзэн буддизма. Кацуки С.Практика Дзэн. Бишкек, 1993.

43. Яковлев Лео. Суфи, кто они? // Суфии. Восхождение к истине: собрани'притч и афоризмов. М., 2001.

44. Ян ЧжуН Мудрецы Китая. СПб., 1994.

<< | >>
Источник: Салин Ю.С.. Эволюционный тупик. Конструктивизм европей- С16 ской теории познания и глобальный системный кризис / Ю. С. Са­лин. - Хабаровск: Изд-во Тихоокеан. гос. ун-та,2006. - 398 с.. 2006

Еще по теме ПРЕОДОЛЕНИЕ ОТЧУЖДЕНИЯ:

  1. §2.3 Особенности профилактики и преодоления проявлений профессиональной деформации личности субъекта труда
  2. Салин Ю.С.. Эволюционный тупик. Конструктивизм европей- С16 ской теории познания и глобальный системный кризис / Ю. С. Са­лин. - Хабаровск: Изд-во Тихоокеан. гос. ун-та,2006. - 398 с., 2006
  3. ГЛАВА 3. РЕЗУЛЬТАТЫ И АНАЛИЗ РАБОТЫ ПО ПРОФИЛАКТИКЕ ПРОЯВЛЕНИЙ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ДЕФОРМАЦИИ ЛИЧНОСТИ МЕНЕДЖЕРА КОММЕРЧЕСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ ПОСРЕДСТВОМ РАЗВИТИЯ ПРОФЕССИОНАЛЬНО-ЛИЧНОСТНОЙ КОМПЕТЕНТОСТИ
  4. 2. Органы исполнительной власти в области безопасности
  5. ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ
  6. 16. Договор пожизненного содержания с иждивением.
  7. 14. Договор постоянной ренты.
  8. 3. Момент возникновения права собственности у покупателя по договору купли-продажи. Риск случайной гибели.
  9. БОНДАРЕВА СВЕТЛАНА АЛЕКСАНДРОВНА. РАЗВИТИЕ СИСТЕМЫ ПЕРСОНАЛЬНЫХ ФИНАНСОВ В СОВРЕМЕННЫХ УСЛОВИЯХ. ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени кандидата экономических наук. Москва - 2016, 2016
  10. ОГЛАВЛЕНИЕ
  11. ВВЕДЕНИЕ
  12. ГЛАВА 1. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ И МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ РАЗВИТИЯ ПЕРСОНАЛЬНЫХ ФИНАНСОВ
  13. Генезис теоретических представлений о персональных финансах[3]
  14. Конститутивные и регулятивные принципы персональных финансов[17]
  15. Функции и система персональных финансов[36]