<<
>>

ПОРОЖДЕНИЕ И РАЗВИТИЕ ОТЧУЖДЕНИЯ

Потерянный рай

Почему были такими устойчивыми общежительства соседей, односельчан в рамках патриархальной народной культуры, почему так устойчивы общины религиозные в современном мире? Вовсе не на совместном труде, общей пользе или на объединенной защите от опасностей, грозящих всем одинаково, базиро­валась эта устойчивость.

Вернее, не только на этом. Главным было другое. Единодушие всех участников такого общежительства, их согласие в отношении к миру всеобщей гармонии, духа, Абсолюта.

«Максим Исповедник говорит, что в результате Адамова греха род челове­ческий, "который должен был бы быть гармоничным целым, не ведающим конфликта между моим и твоим, превратился в облако пылинок - в отдельных индивидов"» [34].

Так какой же грех совершили Адам и Ева? «Они увидели друг друга как разделенные, изолированные, эгоистичные человеческие существа, которые не могут преодолеть свою разъединенность даже в акте любви. Этот грех коренит­ся в самом нашем человеческом существовании. Лишенные изначальной гар­монии с природой - столь характерной для животных, жизнь которых опреде­ляется врожденными инстинктами, - наделенные разумом и самосознанием, мы не можем не чувствовать свою крайнюю отчужденность от любого другого че­ловеческого существа. В католической теологии такое состояние существова­ния в полном разъединении и отчуждении, не преодолеваемом и в любви, опре­деляется как "ад"... Единственный способ спастись из этого ада - освободить­ся из тюрьмы своего эгоцентризма, достичь единения со всем миром» [34].

В общем, если раньше все были своими, и всё было своим, и ничего чужо­го не было и быть не могло, то первородный грех породил отчуждение, сразу начавшее неуклонно развиваться и стремительно самосовершенствоваться.

...В райском саду Эдема росло, надо полагать, много разных деревьев, а вот упоминания удостоились только два, - древо жизни и древо познания до­бра и зла.

Но почему в эпоху глобальных кризисов, когда мы узнаём о том, что жизнь на планете Земля в опасности, мы не вспоминаем о библейском противо­поставлении познания и жизни? Тем более что в книге Бытия эта антитеза разъ­ясняется: «От дерева познания добра и зла не ешь, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь».

Раньше человек мог не задумываться о последствиях любого своего по­ступка, потому что из того, что он делал, ничто не могло нанести никому ни малейшего вреда. Ты же не можешь, не заметив, нанести рану своей руке или ноге, ты же сразу почувствуешь боль. И когда ты составлял единое целое со всем Существованием, то разве не такую же боль ты почувствовал бы от чужо­го страдания?

И пока не было познания, не было и зла. Возьмем Дао-дэцзин: «Когда все узнают, что добро - это добро, тогда и возникает зло» [20, с. 8].

...Когда наши геологические маршруты пересекались с путями перекоче- вок аборигенов Корякского нагорья, пастухи всегда давали нам мяса. Делились они и хлебом, которого в тундре не бывает в достатке. В поле чай пьешь с хле­бом не вприкуску - вприглядку.

Однажды отряд и бригада, встретившись среди дня, расположились на об­щий обед. Бесстрастно наблюдали бронзоволицые воины, как я прихлебываю чай из стеклянной банки. Не нужно большого опыта, чтобы сообразить: уронил только раз такой бокал на камни - и нет бокала. Да и ронять не обязательно, можно в рюкзаке раздавить при упаковке. А кружку я просто забыл дома, в го­роде: во время сборов голова бывает забита куда более важными проблемами!

Мы поговорили о сохранности поголовья, оводах, копытке, перевалах и переправах, лагерях и стоянках, вспомнили общих знакомых, обсудили все ин­тересные новости, только о кружках и банках не было сказано ни слова. Но когда бригада снялась и двинулась дальше, на таборе вместе с нашими ве­щами мы насчитали лишнюю кружку. И это в безлюдной пустыне, где кусочек проволоки - драгоценность!

Нуждался ли в знании о том, что такое добро и зло, тот самый пастух, ко­торый после этого стал моим другом, Олелей, когда при первой же встрече от­дал мне в тундре свою единственную кружку? Он что, представлял себе, что делает доброе дело, он принуждал себя выполнить этот моральный долг? Да какой там еще долг, какое доброе дело! Он делал это не для меня, случайного знакомого, для него это было непроизвольным, естественным движением ду­ши.

И вовсе не считал он себя благодетелем, не мои потребности он удовлетво­рял, а свои, это ему было плохо от того, что у меня не было кружки, а я и не за­мечал в том каких-либо неудобств.

И не благотворил русским полтора века тому назад чукотский вождь Ам- враоргин, отдавая умирающим от голода людям своих восемьсот оленей, как не знал о существовании добра волк, перетаскивавший в свою нору осиротев­ших чужих волчат, как не исходил ни из каких моральных императивов павиан, спасавший от белых охотников попавшего в беду детеныша! Все было так есте­ственно, что и думать тут было не о чем, и вовсе не требовалось знать о суще­ствовании добра и зла. Все они жили естественной жизнью по ту сторону добра и зла, они иначе поступить просто не могли. У них не было выбора, выбирать было не из чего!

А вот когда появилось осознание, что такой поступок - это добро, потому что есть возможность поступить и по-другому, когда появился выбор, тогда че­ловек и начал выбирать, и у него появилась классификация, - вот это хорошо, а это плохо. Вслед за первичным разделением - Я и Оно - пришло и разделение всех вещей в этом мире «Оно», и попервоначалу добра и зла.

И после отделения Эго неизбежно должен был явиться и эгоизм, иначе за­чем же было бы выделяться из этой слитной гармонии? Он и явился, человек стал различать и предпочитать собственную выгоду. Для обслуживания эгоизма тотчас явился и расчет, ум, холодный интеллект. Джинн вырвался из бутылки.

«Древним мыслителям говорил сам мир; им говорили птицы, животные, солнце, луна; и мало-помалу они непосредственно познали эти вещи и проник­

ли в самое сердце природы. Они достигли этого не путем размышления, не си­лою логики, не собиранием вкладов чужих умов и составлением толстых книг» [7, с. 346].

Обратили внимание, у Свами речь идет о проникновении, как у Ф.М. Дос­тоевского, а не о холодном, отстраненно-отчужденном рациональном позна­нии?

Вот вам и первородный грех рационального познания — по книге Бытия, и по Дао дэ-цзин, и по Адвайте Веданте.

Не захотел человек оставаться одной из нитей паутины жизни, к чему призывал его индейский вождь Сиэттл. Понадо­билось ему встать в стороне от вселенской паутины, взглянуть на нее трезво, рационально и беспристрастно, прикинуть, что к чему, сопоставить, противо­поставить и навести порядок, чтобы все было исчислено, взвешено, разделено.

И открылись глаза у Адама и Евы, и узнали они, что наги. Дети не знают, что они наги, дикари, дети природы - тоже. И никакого ущерба для нравст­венности! Чукчу заставлял одеваться только мороз, а в теплом чуме и мужчи­ны, и женщины, и детишки оставались в одежде Адама и Евы. Невдомек было им, что есть приличные органы тела, а есть неприличные, сами названия кото­рых используются как ругательства.

«В муках будешьрожать детей своих», - определил господь наказание Еве за грех познания добра и зла, из чего следовало, что с райской жизнью муки де­торождения были несовместимы. О том же пишет и Бхагван Раджниш, - жен­щины в затерянных мирах нецивилизованной части Индии рожают без боли [26, с. 268].

И выслал бог Адама из сада Эдемского и обрек его на возделывание земли, чтобы в поте лица ел он хлеб свой. Справедливо обрек: не захотел жить в ладу с природой - работай!

А ведь действие есть ослабление созерцания, вспомним Плотина. Да, пове­дение в соответствии с принципом увэй, невмешательства в процессы приро­ды, да, соблюдение ахимсы, невреждения всему на свете, да, гармония дикой, ненарушенной девственной природы, уклада патриархальной народной культу­ры это рай земной. Когда вода из горных озер пригодна для внутримышечных инъекций, когда первый встречный, случайный знакомый заботится о тебе всей душой, в ущерб своим личным интересам, то о чем еще можно мечтать? Но вот всем ли доступно соблюдение этих райских норм жизни?

Что легче - ничего не делать в тундре или работать на выкладку в поле, в цеху или в институте?

Поверьте, находиться в тундре - это трудно. Очень трудно. Терпеть укусы целых туч комарья и прочего гнуса, переносить холод, вечную сырость, грязь и неуют - такое выдержать не каждому под силу. Но еще больше энергии надо затратить, чтобы при этом сохранить в себе способность ощущать восторг от единения с природой.

Я помню, с каким осуждением я воспринимал быт кочевников поначалу, как снисходительно, сверху вниз смотрел я на них. Что им, лень, что ли, или совсем у них ума не хватает, сил не остается, чтобы соорудить какую-никакую крышу над головой, повесить хотя бы крошечный тентик над кострищем, чтобы

у огня можно было не только погреться, но и обсушиться? И лишь спустя очень долгое время я понял всю мудрость их жизни. Принципиально отказываются они от комфорта и уюта, не хотят создавать изоляцию от природы, радуются любому ее проявлению. И верно, когда бы ты ни пришел на стойбище, при какой бы погоде ни встретился с пастухом или чумработницей на кочевье, все­гда они общительны, доброжелательны, никогда не плачутся, не жалуются, не говорят ничего плохого, всегда внимательны и заботливы.

И дело не только в том, что вот у нас в тайге и в тундре есть комары, бы­вают морозы и метели, а в более благоприятном климате ничего этого нет. Уж куда ближе к райским условиям - джунгли Вьетнама. Но ведь там - москиты, совершенно непереносимые для белого человека, там жара, от которой мозги плавятся, там духота, доводящая тебя до обморочного состояния и делающая твое тело таким липким, скользким и вялым, что самому о себе подумать про­тивно! А местному жителю это не мешает испытывать благоговение перед божественным совершенством мироздания. Он способен невзирая на все эти привходящие моменты, неотъемлемые от первозданного многообразия, ощу­щать блаженство и наслаждение.

Но ведь и в будуаре труднее, чем на работе!

Никто не изгонял человека из рая, он решил покинуть его сам, как импо­тент сбегает из будуара. Трудиться в поте лица легче, чем жить в состоянии райского блаженства. Райское состояние - вовсе не расслабленность, наоборот, полнейшая мобилизация всех человеческих возможностей.

Любой тяжкий труд все равно легче, чем созерцание природы, не при­украшенной, подстриженной и приглаженной, а настоящей, реальной, и в этой своей райской реальности едва выносимой для нынешнего цивилизованного человека.

Молоко на огне томится, томится, пока не достигнет состояния невыноси­мого блаженства, и только после того, как уже не хватает сил терпеть эту сла­достную муку, оно вскипает и изливается наружу.

А конечная-то цель вовсе не в том, чтобы выдержать райские перегрузки и не расслабиться, нет, этого слишком мало, надо, чтобы у тебя сохранилась спо­собность радоваться слиянию, наслаждаться. Иначе зачем тебе будуар, если смысл только в том, чтобы не сдаться, не капитулировать, и толку от него не больше, чем от преодоленной полосы препятствий, выкопанной ямы или по­строенного забора?

...Я понимаю, конечно, что все эти описания состояний, тем более рай­ских, где не место логике, прямо-таки призывают к поиску неисчислимых про­тиворечий. Все так. И возразить любому оппоненту, чуть только он начнет ули­чать и обличать, я смогу едва ли. Но дело-то в том, что если язык предназначен для описания отделенных друг от друга предметов, их взаимоотношений и взаимодействий, то даже передать живое течение внешней жизни при помощи застывших льдин понятий значит исказить жизнь («Мысль изреченная есть ложь»), а что уж и упоминать о жизни внутренней, где отчетливости и ясности не больше, чем в неуловимом и прихотливом мираже?

И если никакие идеи не понятны тому, у кого они не подкреплены личным опытом, вспомним Дайсэцу Судзуки, то ведь цивилизация делает, да что там делает, — сделала, давно сделала! — невозможным само состояние райского блаженства. И нынешнему читателю нечего представить, читая любые самые достоверные и самые точные свидетельства этого ощущения. Значит, понима­ние утрачено вообще безвозвратно? И если дзэн-буддистские методы передачи мысли и чувства без помощи слов непригодны и в принципе для книг, писаных текстов и даже устных бесед, то что же делать? Смириться с невозможностью понимания, что такое рай, отказаться от возвращения, даже — от надежды на возвращение?

Можно ли вообще описать, то есть передать языковыми средствами, поя­вившимися у падшего человека, при выселении его в разделенный мир, состоя­ние нераздельного слияния с Абсолютом, Всеединством? Конечно, нельзя.

Но надо. Потому что как иначе может узнать, хотя бы смутно, намеком, о состоянии райского блаженства нынешний безупречно-аналитичный цивилизо­ванный человек?

Вот и пытался Будда описать свое состояние блаженства постижения аб­солютной истины [9, с. 340], вот и выражал словами Ф.М. Достоевский ощу­щения эпилептика в момент перед самым началом припадка (подумать только, неземное блаженство на пороге психоневрологической лечебницы!), вот и стремился Ф. Ницше пережить вдохновение и к тому же описать его, то есть оказаться действующим лицом и зрителем в драме поэтического творчества, что запрещено принципом дополнительности Нильса Бора.

Непреодолимая трудность здесь - оказаться одновременно в двух взаимо­исключающих измерениях познания, в состоянии беспристрастного наблюде­ния, анализа и логики, с одной стороны, и в состоянии экстаза, познания Аб­солюта, отключения от логики и рационализма, с другой стороны.

Ну а как же йоги, ведь они умели проникать своим интеллектом не только на уровень сверхразумного Всеединства, но и на доразумный уровень клеточ­ных и тканевых процессов, дававший им возможность ощущать свое личност­ное присутствиев теле?

И эта способность использования всех трех уровней сознания была свойст­венна нашей общечеловеческой изначальной, или, как называет ее Рене Генон [8], примордиальной (от латинского primordialis - первичный) традиции, еще сохранявшейся в Европе у кельтских друидов, прусско-литовских вайделотов, славянских волхвов, а затем ушедшей, возможно, с арийской миграцией, на Восток и там оставившей какие-то отпечатки в учениях йогов, вайшнавов, даосов, в тибетском ламаизме, в суфизме и дзэн-буддизме. Но, тысячу раз прав Дайсэцу Судзуки, почему Р. Генон нашел эти следы именно там? Потому что он имел личный опыт в познании древних восточных учений. Мой же личный опыт связан с другими живыми окаменелостями - древнейшими традициями народной культуры, практически не затронутой современной цивилизацией. Думаю, что пока Р. Генон не познакомился с восточными учениями, он не мог найти место своей собственной, западноевропейской культурной традиции в эволюции рода людского. И пока я не сумел вникнуть в устои жизни кочевни-

ся, сколько деятельностной энергии надо будет мобилизовать, чтобы разгрести эти адские завалы! И вечный бой, покой нам даже и не снится!

Речь идет нынче лишь о том, чтобы понять, что же произошло и что надо будет сделать. То есть весь театр военных действий перемещается в область гносеологии.

Итак, окончательно, какова же первопричина возникновения зла на земле? Она имеет травматический характер. Чрезвычайно трудно было жить человеку в состоянии райского блаженства. И вот однажды кто-то решил обеспечить се­бе комфорт, защиту от любых неблагоприятных явлений, для чего он и принял­ся строить стену между собой и природой. От недеяния он перешел к деятель­ности, что потребовало сместить акценты с высших, сверхразумных форм по­знания, на средний, разумный уровень. Человек утратил неразрывную связь с мирозданием, перестал чувствовать любую боль как свою собственную, стал безжалостным и агрессивным. Возможности рационализма позволили ему мно­гократно увеличить свои силы в противостоянии природе и в борьбе с другими племенами, не вступившими на путь научно-технического прогресса, и у тех остался лишь один выбор — погибнуть в борьбе или тоже встать на путь конку­ренции в развитии отчуждения.

Аграрная революция

И вот человек предпочел комфорт гармонии, выбрал легкую жизнь взамен трудного счастья.

Но когда же все это стряслось? Я руководствовался поначалу формулой Мартина Хайдеггера: «Атомная бомба взорвалась в поэме Парменида», — но по прошествии некоторого времени потерял ориентиры. По М. Хайдеггеру выхо­дило, что парменидовская поэма «О природе» представляла собой некоторый рубеж, знаменующий начало разделения - субъекта и объекта, человека и при­роды, Востока и Запада... Должно было бы все допарменидовское отличаться от парменидовского и тем более послепарменидовского. Конечно, все не так про­сто, не так однозначно, не одномоментно, но все же рубеж-то должен был ощущаться, пусть расплывчато, пусть хоть намеком, но должно же было быть хоть что-то! Увы, никакого рубежа я не находил.

У Гераклита, старшего современника и противника Парменида, все то же стремление управлять природой, а не сопереживать ей, не страдать и радовать­ся вместе с ней, все тот же меркантилизм, прагматизм. И даже у Фалеса главной целью являются поиски единства в природе, отделенной от человека, и уже у него, в начале VI века до новой эры - вполне оформившийся рыночный мате­риализм. Первый из «великолепной семерки» античных мудрецов торгует со­лью, в предвидении богатого урожая маслин он скупает все маслобойни, чем в одночасье многократно увеличивает свое богатство [14, с. 71].

Где же тогда искать истоки отчуждения? Ведь и греки не были первыми! Среди их предшественников - финикийцы, вавилоняне, египтяне... И уже у них рациональное мышление, Логос, явно противостоит мифологическому, мисти­

ческому мировосприятию, постепенно одерживает верх над донаучными фор­мами мышления, субъект чувствует себя отделенным от объекта, человек от природы. Когда же возникло разделение, зло, кем была порождена человече­ская деструктивность?

По Э. Фромму, первоначала зла - в насилии над природой, в стремлении взять у нее больше, чем она готова подарить человеку сама. Именно так по­ступает по отношению к природе земледелец.

«Доисторические люди, которые жили родами, занимаясь охотой и собира­тельством, проявляли минимум деструктивности и максимум готовности к со­трудничеству и справедливому распределению продуктов питания. Я уверен, что жестокость и деструктивность появляются лишь с разделением труда, рос­том производства и образованием излишка продуктов, с возникновением госу­дарств с иерархической системой и элитарными группами. Эти черты усилива­ются, и по мере развития цивилизаций власть и насилие приобретают в общест­ве все большее значение» [33, с. 570].

Открытия эпохи неолита, вероятно, кажутся цивилизованному человеку ничтожными и не выдерживающими никакого сравнения с техническими нова­циями наших дней. Однако истинное значение тех первых открытий невоз­можно переоценить.

Как все происходило? Скорее всего, началось со случайности, — человек заметил, что если бросить зерно в землю, то оно прорастет, а если еще и ока­зать ему помощь в прорастании, защитить от сорняков, от вредителей, от ка­призов погоды, полить его во время засухи, отвести лишнюю влагу в период дождей, да если бросать в землю не любые зерна, а лучшие, самые сильные, и если почву разрыхлить и удобрить, то можно получить от растения гораздо больше, чем до того, когда ему не помогал труд человеческий.

Когда ожидание первого урожая увенчалось успехом, это вызвало целый переворот в мышлении: человек увидел, что он по своему усмотрению и по своей воле может воздействовать на природу, вместо того чтобы ждать от нее милости. Без преувеличения можно утверждать, что открытие земледелия стало основой научного мышления в целом, в том числе технологического процесса всех будущих эпох [33].

Неолитическая революция нарушила гармонию, стала первым шагом на пути к деградации и гибели человечества.

Но «отложенный штраф» не заставил себя ждать слишком долго. Распла­та пришла вскорости в виде неолитического экологического кризиса. Однако кризис состоял вовсе не в том, что «паразитическое», т. е. не производитель­ное, отношение к природе, «присваивающее» хозяйство, когда человек сам ни­чего не выращивает и не производит, а только собирает и добывает готовень­кое, истощили природу, привели к исчезновению некоторых видов крупных млекопитающих, мамонтов прежде всего, и к деградации наиболее ранимых природных ландшафтов. Подсечно-огневое земледелие и новые, усовершенст­вованные орудия труда - оружие в борьбе с природой! - помогли человеку одержать первые победы в борьбе, нанести поражение враждебным с этого времени силам.

ков Северо-Востока и оставался замкнутым в рамках той же, европейской, ци­вилизации, я не ведал никаких сомнений в истинности, безальтернативности объективного научного познания. И только после того, как я сумел проник­нуться мировосприятием моих новых друзей и учителей, пастухов и охотников Корякского нагорья, я смог на свой русский, европейский уклад, на свое ми­ровосприятие взглянуть со стороны.

«Все утверждения откровения о вселенной до грехопадения относятся к такому ее состоянию, где весь космический строй был иной. Там действовали законы природы, отличные от тех, которые обнаруживаются данными наше­го научного опыта. За пределами этих эмпирических данных наука ничего не знает и знать не может. Вопрос, предшествовал ли известному ей космическому строю какой-либо другой, где не было ни смерти, ни борьбы за существование, т. е. вопрос о том, была ли когда-либо иная, ныне неизвестная науке эмпирия, всецело выходит из пределов ее компетенции» [31, с. 145-146].

Как теперь я вижу, потерянный рай, матрицентризм, стремление приспо­собить себя к природе, созерцание, недеяние, увэй, мистицизм, целостное по­знание, отсутствие времени, способность жить в состоянии вечного «здесь и сейчас» — главные черты эпохи от 40-го до 10-го тысячелетий до н. э. С пере­ходом к земледелию, цивилизации (городскому укладу жизни) возникло отчу­ждение, разделение, рационализм, оформились логика, расчленяющее позна­ние, появились патриархат, государство; деятельностный импульс по преобра­зованию природы, приспособлению ее к себе получил преобладающее разви­тие; человек отказался от созерцания, недеяния, увэй, утратил способность жить в вечности; появилась категория времени. И вне этой целостности понять любую из ее характеристик невозможно. Причина моего чрезвычайно малого успеха в донесении до чужого понимания этих ясных истин коренится лишь в отсутствии области пересечения жизненного опыта - моего и моих оппонентов.

До чего же неудачной была проповедь непротивления злу насилием - зна­менитое «толстовство», притча во языцех! Твою жену насилует негодяй, на Ро­дину напал враг, а ты вместо того, чтобы силе противопоставить силу, будешь слащавые сентенции декламировать! Совсем уж свихнулся Лев Николаевич, ума лишился напрочь, климактерический период у него наступил [35, с. 282].

В чем был неправ Лев Толстой, так это в несвоевременности своей пропа­ганды. Поезд давно ушел, мы живем в мире отчуждения и разделения, то есть согласно католической теологии, в аду, и исповедовать в этой обстановке от­дельные, выхваченные из целостности райские нормы! Так же, как и с непро­тивлением злу, обстоит дело с вечностью, абсолютным настоящим, с жизнью только здесь и сейчас, с противопоставлением времени и жизни и с сопряжени­ем времени со смертью. Так же и с призывами к исполнению принципа увэй, недеяния, созерцательности.

Чтобы создать химическое оружие, потребовалось крайнее напряжение науки химии, чтобы его уничтожить, требуется перенапряжение химии. Чтобы довести до нынешней катастрофы природу, общество, душу, весь Абсолют, ци­вилизованное человечество приложило столько сил! Сколько же сил потребует-

До неолитической революции человек (не питекантроп и не неандерталец, а именно человек, такой же как и мы с вами!) жил тем, что давала ему приро­да, он ничего не производил.Он находился в полной гармонии со всем своим окружением и ничего не менял вокруг себя.

«Мы довольны, когда все вокруг остается таким, как его сотворил Великий дух. А они недовольны, — говорили индейцы племени не-персе о белых колони­стах Америки, - они хотят реки и горы переделать на свой лад» [13, с. 322].

Как происходила неолитическая революция, мне очень легко представить, потому что у меня есть личный опыт участия в этом процессе.

Дело в том, что я весьма долгое время работал в системе присваивающего хозяйства, был и охотником, и собирателем, правда, без отрыва от занятий ака­демической наукой. В экспедициях не проживешь без охоты и рыболовства, на моем боевом счету шестнадцать медведей, добытых один на один, без соавто­ров, а прочих я вообще не считаю. Десять сезонов в отпускное время я зани­мался промыслом дикоросов в тайге (брусника, папоротник) и сдачей их на приемные базы госпромхозов, а для дома, для семьи я заготавливаю таежный продукт уже без малого полвека. И я наблюдал многочисленные, упорные и квалифицированные попытки рационализации ведения многоотраслевого лес­ного хозяйства.

Я лично знаком и с дальневосточными теоретиками перехода от присваи­вающего хозяйства к производящему, - с А.Г. Измоденовым и Г.И. Сухомиро­вым. Речь идет о мелиорации, в изначальном смысле этого слова, то есть об улучшении лесных, болотных и прочих неухоженных делян.

Существует большой спектр возможного окультуривания лесных угодий. Поначалу практически не измененные человеком участки, как, например, кед­ровники в Сибири поблизости от поселков, просто оберегали от пожаров и не дозволяли проводить в них рубки. Точно так же можно охранять от возгораний и вырубаний брусничные, голубичные, папоротниковые плантации и т. д.

Конечно, урожай на делянах, где человек еще и способствует естественно­му воспроизводству, будет намного больше [16, с. 105]. И потому для повыше­ния эффективности лесного хозяйства нужен переход на следующий уровень — к организации таежных садов, на территории которых ведется уход за дико­растущими брусникой, голубицей, черникой, папоротником. Угодья очищаются от хлама, валежин, возможно удаление подлеска, осветление, применение удобрений, например, суперфосфата. На плантации клюквы в Белоруссии один окультуренный гектар заменяет двадцать «диких» гектаров [29, с. 180].

«Природа создана для человека. Знает ли она об этом своем назначении — то нам неведомо. Но мы-то с вами знаем точно, что Она - для нас» [16, с. 27]. И вот, проводя Вторую неолитическую революцию десять тысяч лет спустя по­сле первой, человечество наступает на те же грабли. На сопредельной террито­рии Дальнего Востока китайцам не понравилось, что неокультуренный гектар леса или болота дает слишком мало пищевой продукции, - и...

Соседнюю с нами провинцию Хэйлуцзян китайцы издавна называли «Бей- дахуан» - Великая Северная Пустыня. В бассейне Уссури в 1949 году было все­го 3,7% обрабатываемых земель, в 1993 году - уже 31,5%. Целью нации стало

превратить Хэйлуцзян в главный зерновой район по выращиванию пшеницы, кукурузы, проса, сои. Раньше эта провинция была самой «лесной» в Китае, нынче лес исчезает со скоростью 1,7% в год. Перевод неокультуренных лесных, луговых и болотных площадей в пашню привел к резкому возрастанию сноса почвенного слоя, к изменению водного баланса, положил начало процессу опустынивания, засоления. Участились засухи, наводнения, песчаные бури.

«За последние 30 лет сотни тысяч гектаров увлажненных и болотистых зе­мель превращены в сельхозугодья с монокультурами. Первичный лес выруб­лен, местный климат становится теплее и суше, некоторые редкие виды птиц и животных находятся почти на грани исчезновения, плодородие почв снижается, чаще происходят природные катаклизмы... Опыт показывает, что экономиче­ская ценность этих мелиорированных земель ограничена и снижается, в то вре­мя как потеря увлажненных земель для окружающей среды может быть катаст­рофической» [25, с. 10].

Раньше все фенолы в амурской воде имели четко локализованный источ­ник, всегда — техногенный: лесохимия, деревообработка и прочие. И вдруг Амур сам стал производить фенолы. Причина - гиперэвтрофирование воды. На том берегу катастрофически увеличился снос гумуса, пестицидов и удобре­ний с полей, смыв навоза с ферм и крупных животноводческих комплексов. Минерализация воды в августе 1998 года достигла величины, небывалой для речной воды - 150 миллиграмм на литр [10, с. 115]. Самоочищающие свойства Амура, работая на последнем пределе, уже не могли справиться с загрязнени­ем.

Образовавшаяся вместо воды жижа тронулась в путь, постепенно разлага­ясь и отравляя всё продуктами своего гниения. Процесс разложения органики продолжается по мере продвижения гиперэвтрофированной воды вниз по те­чению, и содержание фенолов повышается от устья Сунгари вплоть до Никола­евска [15].

Мало того, что мы, хабаровчане и все прочие жители Среднего и Нижнего Амура, вынуждены использовать эту жидкость как питьевую воду. Рыба, хлеб­нувшая этой отравы, начинает источать запахи «аптеки». К нам на сессию при­езжают многие заочники из самой экзотичной дальневосточной глубинки. Один из них, житель Нижнего Амура, пожаловался как-то - за два года на­прочь загубил свою печень. Чем? — спрашиваю. Как чем, говорит, рыбкой фе­нольной. А зачем же ты ее ел, если знал, что она отравленная? Да при моем нынешнем финансовом положении ни на что другое у меня просто денег не хватает. И это типично для многих местных жителей. Вдобавок к этим бедам у них еще и резко упали шансы заработать себе на жизнь. Потому что нижне­амурскую рыбу, ранее такую деликатесную, покупатель теперь игнорирует. В низовьях Амура рыба не осваивается как не находящая спроса из-за своего не­приятного запаха [15, с. 43].

Другая студентка из тех же краев, коммерческий директор акционерного общества, образованного на базе бывшего колхоза «Сусанино», рассказала, что детские сады и больницы в этом богатейшем рыбном крае закупают для пита­ния минтая, камбалу и другую морскую рыбу, стремясь не подвергать опасно­

сти здоровье своих пациентов. Минтай, раньше бросовая, непищевая рыба, стоит теперь дороже отборного сазана, и только потому, что минтай живет в море, где пока еще нет фенолов, а сазан, увы, в амурской воде.

Больницы приамурских сел Ульчского района забиты пациентами, стра­дающими от болезней печени, еще больше людей переносят болезнь на ногах.

...Производящее хозяйство, насилие, первые шаги к глобальному кризису — все началось одновременно. Интеллект и научное предвидение дали возмож­ность увеличить производство сверх жизненно необходимого минимума, из­лишний продукт породил проблему дележа (раньше делить было нечего), воз­никли частная собственность, несправедливость, расслоение, иерархия, управ­ление, власть и, как механизм защиты от возникшей опасности, военная сила и гражданское право со всеми своими атрибутами — порядком, строем, дисцип­линой, диалектикой и логикой.

Избыточный продукт освободил многих членов общества от необходимо­сти заниматься производительным сельскохозяйственным трудом. Вскорости этих освобожденных граждан стало так много, что они смогли поселиться вдали от мест земледелия и скотоводства. Возник город — место проживания «за оградой» управленческого, торгового, воинского контингента. Отгоро­женные от природы люди составили целый мир, доселе небывалый. Само сло­во «цивилизация» производно от латинского civitas — город [2, с. 64].

Главное порождение цивилизации — войны. И по мере продвижения чело­вечества в направлении научно-технического прогресса войны становятся все более частой и все более неотъемлемой характеристикой общества. Э. Фромм приводит цифровые данные, иллюстрирующие поступательное увеличение ко­личества войн и сражений от века к веку.

Но не только войны прогрессировали в ногу с общим ходом «развития». Насилие над личностью тоже ширилось и множилось по мере возрастания от­рыва от природы.

«Многие качества, которые были приписаны природе человека, в том чис­ле и асоциальное поведение, менее всего свойственны "доцивилизованному" человеку. Короче говоря, все то, что составляет суть "естественного человека" Гоббса, у первобытных людей встречается гораздо реже» [33, с. 185].

Даже звери в своей естественной среде намного доброжелательнее, чем «за оградой». Так, у павианов на свободе агрессивность среди самок проявля­ется в 9 раз реже, а среди самцов в 17,5 раз реже, чем у тех же животных в зоопарке. И после этого Э. Фромм делает поразительный вывод: «Человек большую часть своей истории прожил в зоопарке, а не в "естественной природ­ной среде”, т. е. не на свободе, необходимой для нормального развития» [33, с. 244].

Таким зоопарком и стал для человека город, куда он сам себя заточил, от­городившись высокими стенами от природы. Но еще более порабощающими цепями, сковавшими человека по рукам и ногам, стали его «цивилизованные» репрессивные потребности.

«Кто думает, что для ощущения благополучия животному (или человеку) достаточно удовлетворения всех физиологических потребностей, тот может

считать жизнь в зоопарке счастьем. Но паразитический образ жизни лишает ее всякой привлекательности, ибо исчезает возможность для проявления физиче­ской и психической активности, — а следствием этого становится скука, безу­частность и апатия. Вот наблюдение А. Кортланда: В отличие от шимпанзе из зоопарка, которые чаще всего с годами выглядят все грустнее и "равнодушнее", старые шимпанзе, живущие на воле, выглядят более оживленными, любопыт­ными и более человечными» [33, с. 151].

Даже инстинктам человеческим цивилизация дает антигуманистическое толкование, даже эволюцию понимает по-своему... Основанное на дарвинизме учение об инстинктах отражает мировоззрение капитализма XIX века. Капита­листическая система идет к гармонии через жесточайшую конкурентную борь­бу всех против всех. Для утверждения капитализма в качестве нового естест­венного строя очень важно было доказать, что и человек — самый удивительный и самый сложный феномен природы - является результатом конкурентной борьбы «всех против всех» — всех живых существ, всех биологических видов с самого начала существования жизни. Тогда развитие жизни от одноклеточного организма до человека можно было бы объявить величайшим примером сво­бодного предпринимательства, когда в конкурентной борьбе побеждают силь­нейшие и вымирают те, кто неспособен идти в ногу с развивающейся экономи­ческой системой, — таков окончательный вывод Э. Фромма [33, с. 117].

Индустриальная революция

О. Сергий Булгаков выделял два главнейших периода человеческой исто­рии. В Новое время все закономерности развития определял Разум. Cogito ergo sum - мыслю, следовательно, существую, утверждал Рене Декарт. Лозунг пре­дыдущей эпохи наш православный философ сформулировал по образцу декар­товского афоризма: «Люблю, следовательно, существую», - так С.Н. Булгаков воспринимал сущность учения Иисуса Христа [5, с. 37]. На смене эпох интел­лект победил душу и превратил чувственно-движущийся образ жизни в меха­низм по своему образу и подобию [36, с. 225]. Приводной шестеренкой про­гресса была, конечно, объективная рациональная наука Запада.

В античную эпоху наука никак не обслуживала практику, она не была ориентирована на повышение эффективности производства. Зачем? Рабы про­изводили все необходимые товары, все предметы роскоши, аристократия име­ла все, что хотела, а остальные обходились тем, что дадут.

В эпоху эллинизма, при Александре Македонском и его преемниках, мно­гое изменилось. Если цель - завоевание мира, то задачи науки должны ста­виться во имя достижения именно этой цели. При Птолемеях впервые в исто­рии появляются ученые, которые не были философами, вводится государст­венное финансирование науки. Египетский Музей возникает как филиал афин­ского Ликея.

Евклид, Гиппарх, Птолемей, Архимед, Аполлоний, Диофант, Эратосфен закладывают основания тех самых конкретных наук, которыми мы пользуемся

л ∏o сей день. Это геометрия, астрономия, механика, алгебра, геодезия, это, наконец, биология Теофраста.

Эллинистическая наука предоставляла обществу возможности организации массового производства, но массовое производство немыслимо без массового спроса, а практика не обеспечила науку стимулами дальнейшего развития. И наука заглохла, оказалась забытой и обреченной на возрождение только спустя почти два тысячелетия.

Крушение Римской империи под натиском варваров привело к варвариза­ции мира. Спрос на науку был сведен до минимума. До минимума было сведе­но и предложение со стороны науки, потому что город, колыбель рационально­го объективного познания мира, практически исчез с географической карты ци­вилизованной Ойкумены.

...Океан деревень, повсюду беспредельно преобладают германские, кельт­ские, славянские сельские общины, братства, задруги, гильдии, товарищества, amitas, коммуны, в которых царит дух вольности, равенства, простоты, анар­хии. Практически исчезла государственная организация европейского челове­чества. И если официальная историография привычно вела счет и хронологию королевских династий, то что это были за короли? - ставит вопрос П.А. Кро­поткин. «Мы знаем теперь, что такое были те предводители мелких разбой­ничьих шаек, которые присваивали себе титул короля, не имевший тогда - как доказал Огюстен Тьерри - почти никакого значения. Скандинавские рыбаки имели своих "королей над неводом", даже у нищих были свои "короли": король, князь, конунг был просто временный предводитель» [19, с. 424]. Да и города, - те, которые не прекратили своего существования, стали иными. Это были воль­ные города, они перестали играть роль цитаделей власти, подавления и наси­лия.

И нужна ли была вообще рациональная наука для вольной иррациональ­ной жизни, не знакомой с гонкой потребления?

В Средние века прогресс едва теплился, и достижениями цивилизации бы­ло то, что для нас сейчас является эталоном косности и отсталости. Хомут, ока­зывается, повысил производительность сельского труда в пять раз по сравне­нию с ременной упряжью [2], а ветряная мельница, которую мы вспоминаем сейчас как пережиток полузабытого прошлого, во сколько раз она оказалась эффективнее ручного жернова?

Но и сельское хозяйство представляло собой идиллию только по сравне­нию с промышленностью, пахарь отвоевывал у природы долину за долиной, равнину за равниной. Из страны лесов Европа постепенно превращалась в страну полей, разбойники отказывались от совмещения должностей и оконча­тельно превращались в мирных грабителей, в купцов и негоциантов.

Медленное возрастание эффективности производства создавало мало- помалу избыточный продукт, становившийся товаром, товарообмен вел к рас­ширению торговых связей, торговля и мореплавание открывали источники но­вых, неизвестных до того предметов потребления, провоцировавших возник­новение и все более широкое распространение новых потребностей; потреби­тельство вышло в конце концов на уровень социального явления, выступило в

роли главного стимула общественного развития; и как для удовлетворения возросших потребностей, так и для обеспечения практических нужд торговли, навигации, кораблестроения, завоевания новооткрытых стран и континентов нужна была наука, наука, наука...

Наука дарила мореплавателям, торговцам и завоевателям все более со­вершенные виды оружия, пушки и порох неотвратимо приближали к своему естественному концу эру рыцарских замков и разрозненных беззащитных дере­вень, прежние общественные институты рушились как карточные домики, и это тоже со своей стороны создавало новые стимулы для развития науки, все более разносторонней и эффективной.

Ученые завоевывают общественное признание. Знаменитый математик, химик, физик и философ Герберт становится римским папой Сильвестром II (999-1003 г. н. э.). Альберт Великий и Фома Аквинский легализуют в христи­анской Европе учение Аристотеля, более того, делают его официальным уче­нием католической церкви.

Морская торговля, открытие новых источников богатства в одночасье соз­давали сказочные, невиданные и немыслимые ранее состояния. Освоение океа­нов сокрушило могущество континентальных и средиземноморских держав - турок, арабов, Венеции. Турки всегда бдительно охраняли свою монополию на торговлю с Востоком, и потому нарастало стремление европейских держав обойти их по морю. На авансцену вышли сначала Португалия и Испания, за ними Англия и Голландия. Было вызвано к жизни развитие динамики, балли­стики, изобретение все новых и новых машин.

Открытие Америки и ее разграбление обрушило на Европу настоящий зо­лотой шквал, денежный ливень; масса золота и серебра, вывезенного из Нового света, доказывает Ш. Монтескье [21, с. 477], была несравненно большей, чем во всем Старом свете до этого. Торгово-денежный оборот резко интенсифици­ровался и сразу предъявил повышенные требования к производству, которое опять-таки переадресовало социальный заказ науке.

С началом Нового времени изменилось все: психология, философия, ис­кусство, мировосприятие, государственное устройство, ритм жизни и система жизненных ценностей.

Города победили деревню [36, с. 71]. «Деньги приобрели невиданное дото­ле значение. Естественным следствием этого было изменение отношения к до­быванию денег. Все средства хороши, пока они работают, - честное ли произ­водство или ремесленничество, предложение нового, прибыльного изобрете­ния; открытие шахты; набег на иноземцев; ссужение денег под проценты. Цер­ковь могла бы выразить свой протест, однако если бы она стала на нем настаи­вать, то это обернулось бы против нее самой, как это показала Реформация. Даже магией снова стали заниматься как средством достижения богатства и власти, о чем свидетельствует история доктора Фауста» [2, с. 210].

Денежные рычаги опосредованного насилия все более и более успешно вытесняли архаичные и неэффективные инструменты прямого насилия.

Ранее наука, как и философия, влачила жалкое существование служанки богословия, обслуживая нужды схоластики, в основном занятой поисками ра­

циональных аргументов существования бога. Весь духовный климат Средневе­ковья был антипотребительским и потому антипроизводительным. Католиче­ская церковь, несмотря на все бытовые и административно-властные извраще­ния, не отвергала высоких евангельских эталонов нестяжательства и бедности. И вот аскетический, антитехнократический, и в общем, антисциентистский идеал католической церкви стал настоящим пугалом в глазах наиболее дина­мично развивающихся классов общества. Средневековье было объявлено мрач­ным.

Наибольший импульс развитие науки получило в самых морских, самых торговых и самых протестантских странах - Голландии и особенно Англии. Знание — сила! Во все сферы жизни природы и общества, не говоря уже о воз­никающей на глазах и все заполоняющей и все вытесняющей сфере техники, проникали ньютоновские понятия силы, энергии, мощности. А кто станет на пути силы, тот будет сметен дарвиновской конкуренцией, которая оставляет надежду в борьбе за место под солнцем только самым свирепым, самым рас­четливым. Отбор наиболее приспособленных был для Дарвина ровно настолько естественным, насколько естественным было в его эпоху понятие обществен­ной справедливости свободной рыночной конкуренции. «"Голодные сороко­вые” годы представляли собой весьма удобное время для наблюдения за тем, как это происходит» [2, с. 360].

Окончательно сформировал эталон науки Нового времени Ньютон. Своей целью он поставил полное исключение из научного обихода таких компонентов знания, которые не выводятся из явлений.

«Это была поистине научная революция, разрушившая все здание интел­лектуальных домыслов, унаследованных от греков и канонизированных как ис­ламистскими, так и христианскими теологами, и поставившая на его место совершенно новую систему. Новое количественное, атомистическое, безгра­нично расширенное и мирское представление о действительности заняло место старой, качественной, непрерывной, ограниченной и религиозной картины ми­ра, унаследованной мусульманскими и христианскими схоластами от греков.... Такая замена была лишь симптомом новой ориентации познания. Это было преобразование науки из средства примирения человека с миром, каков он есть, был и будет в дальнейшем, в средство господства над природой путем познания ее вечных законов» [2, с. 204-205].

Английская промышленная революция вымела мусор противоречий и кон­фликтов из внутриобщественных сфер в пространство взаимодействия челове­ка с природой. Нельзя было больше обеспечивать повышение благосостояния высших сословий за счет низших. Социальное равновесие колебалось у опас­ной грани. Нужно было срочно изыскивать новые источники материальных благ и богатств. Центр тяжести поисков был перенесен на очень кстати откры­тые новые страны и континенты; однако и этого оказалось недостаточно, и сразу было резко усилено давление на природу, живую и неживую.

И социум решил свои проблемы в конечном итоге за счет природы. Начал­ся бурный социально-технический прогресс, в котором все было идеально со­гласовано друг с другом. Бесконечная Вселенная Ньютона - и неисчерпаемая

кладовая сырьевых ресурсов, дальнодействие всемирного тяготения - и все­проникающая мощь военно-финансовой экспансии, неотвратимость действия законов материально-физического и товарно-денежного мира, вера в науку, в правильность выбранных ориентиров развития и усиление на этой прочной базе всесокрушающей мощи человеческого интеллекта.

«Сами люди стали бурно умножать свою численность лишь с того момен­та, когда благодаря промышленной революции получили статус машин; осво­бодившись от всяких отношений подобия, освободившись даже от собственно­го двойника, они растут вместе с системой производства, представляя собой просто ее миниатюрный элемент» [3, с. 121].

Инкубатором и рассадником капиталистического производства были пона­чалу шахты и рудники Германии. Спасаясь от религиозных войн, рудознатцы и горняки перебрались в Англию, где заложили технические основы ее будуще­го процветания.

Грабеж заморских колоний, обезземеливание собственных крестьян, от­крытие угольных месторождений и перевод всей промышленности на угольную энергетику — вот составные части материального базиса английской научно­промышленной революции. Интеллектуальное подкрепление не заставило себя долго ждать. Спрос породил и предложение. Появление Ф. Бэкона, И. Ньюто­на, А. Смита, Т. Мальтуса и Ч. Дарвина именно в Англии было предопределено и господствующим здесь духом кальвинизма.

Адам Смит, великий гражданин Великой Британии, основоположник глав­ной науки современности, настолько бесстрастно рассуждает о прибылях и ренте, что жутко становится. Читайте, защитники природы, основоположников, и вы поймете, что все живое в сфере действия объективной экономики обрече­но на уничтожение: «В некоторых частях Горной Шотландии при отсутствии дорог и водных путей древесная кора представляет собою единственный про­дукт леса, который может быть отправлен на рынок. Дерево оставляют гнить на земле. Когда строительные материалы имеются в таком изобилии, та часть их, которая идет на дело, имеет только ту стоимость, которую им придают труд и издержки, затраченные на приведение их в годное состояние» [28, с. 161].

Для нашего славянского предка, язычника, для даоса и последователя Ад­вайты Веданты потребительское отношение к лесу как к источнику доходов было немыслимо, и если бы расчетливо-объективное восприятие природы не возобладало к нынешнему времени, мы не оказались бы на краю пропасти.

Нынче естественных лесов в Шотландии нет вообще, заявляет комиссар Великобритании по лесному хозяйству сэр Майкл Стрэнг Стил [23, с. 8]. И Адам Смит имеет к этому достижению самое прямое и непосредственное от­ношение.

Лес на британских островах нынче, конечно, есть, но это уже отнюдь не естественный биоценоз. А ведь искусственный лес — это очень похоже на ис­кусственное детское питание, которое никогда не заменит материнского моло­ка, на искусственную кожу, синтетические ткани и т. д. и т. п. Монопородные лесные сообщества неустойчивы против любых - как природных, так и техни­ческих - катаклизмов, они высыхают от кислотных дождей и от загрязнений

воздуха, падают наземь под напором смерчей и ураганов, они подвержены пор­че от болезнетворных микробов и насекомых, гибнут от засухи, зимней стужи и весенних заморозков...

Первая же глава Библии современного капитализма начинается с рассуж­дений о разделении труда. Если изготовление булавки разбить на восемна­дцать операций, каждую из которых поручить отдельному рабочему, то можно повысить производительность труда в сотни и тысячи раз. При этом необхо­димо сделать операцию, порученную конкретному рабочему, единственным занятием всей его жизни.Надо только объяснить ему, что это предпринима­ется в его же интересах. Всерьез обсуждается экономическая проблема спроса на людей и регулирования производства людей, что и отметил Ж. Бодрийяр, — не экономическое развитие понадобилось людям, а люди понадобились во все большем и большем количестве для экономического развития.

И сам Адам Смит вовсе не отрицает того, что разделение труда ведет к де­градации человека. Он рассказывает о пахаре, который, хотя его и считают образцом глупости и невежества, все же гораздо выше по своим умственным способностям, чем тот, кто вынужден с утра до ночи выполнять одну или две простые операции. Но ведь производство — превыше всего!

«Жестокость увеличилась преимущественно потому, что совершилось, со­действующее увеличению матерьяльного богатства людей, разделение труда. Все говорят о выгодах разделения труда, не видя того, что необходимое усло­вие разделения труда, кроме омашинения человека, есть еще устранение усло­вий, вызывающих человеческое нравственное общение людей», - такую запись в свой дневник занес Лев Толстой после прочтения книги М.А. Энгельгардта «Прогресс как эволюция жестокости» [30, с. 108].

И мог ли человек, властелин Вселенной, современник кромвелевской эпо­хи безграничного расширения, удовлетвориться тесным и обжитым античным Космосом? Куда распространяться, если за горизонтом - край света? Греки знали только положительные целые числа, и не находили нигде ни намека на бесконечность.

Старый конечный Космос, где у каждой вещи было свое «естественное ме­сто», был разрушен до основанья, а затем заменен бесконечной Вселенной, где тела двигались согласно закону инерции, противоестественному для мировос­приятия предыдущего периода.

Настала эпоха унификации. Если раньше везде была принята своя система мер, то при резко возросшем экономическом взаимообмене стала ощущаться нужда в некотором общем знаменателе для разношерстных пудов, ярдов, лах- теров, фатомов, унций и дюймов.

Ритм жизни человеческой за всю долгую историю вплоть до начала Нового времени был связан с ритмами природы. В часах не возникало нужды, сохраня­лись все обычаи крестьянского общества, вполне достаточно было хода небес­ных светил, пения петухов, других многочисленных народных примет. С рос­том городов и накоплением в них богатств городской образ жизни вытеснял де­ревенский, употребление часов стало необходимостью. Время - деньги. А

деньги стали определять всё, и человеческие взаимоотношения заменились фи­нансовыми, экономическими, производственными отношениями.

Деньги счет любят. Житель средневековья считал мало, и общество, не по­клонявшееся развитию и стремительности, вполне обходилось римской систе­мой записи чисел, непозиционной и без нуля. В XVI веке всеобщая необходи­мость быстрых взаиморасчетов привела к заимствованию и широкому распро­странению «арабских» (индийских) цифр, с нулем, которого ранее не знали, с отрицательными числами, которые стали обозначать сумму долга. Вместо длинных словесных введены были буквенные обозначения для постоянных и переменных величин в уравнениях. Время требовало краткости, скорости, тем­па! Даже сердце стало суетливее - пульс изменился от 60 до 72 ударов в мину­ту [18].

Увеличение богатства потребовало еще большего увеличения богатства, и так без конца; могучий импульс получило производство и передало его науке, философии. Стремление к безграничному расширению по планете, безгранич­ному проникновению вглубь вещей означало появление «фаустовского духа» агрессивного рационализма.

Современная наука, утверждает О. Шпенглер, - это наука действия, наши анализы и синтезы не ведут диалог с природой, а покоряют ее. В физике, дока­зывает автор «Заката Европы», силы, действующие на расстоянии, без непо­средственного соприкосновения, могли возникнуть только в умах ученых Но­вого времени, они были немыслимы во всей науке о природе до XVI в. И даль­нодействие, и напряжение, бесконечность, непрерывность, однородность, пер­спектива — всего лишь отражение воли европейца к власти, к преодолению, к завоеванию, к безграничному распространению своего влияния по земле, морям и континентам, по небу, космосу и Вселенной.

Европа стала даже видеть мир, воспринимать его по-другому.

Только в изобразительном искусстве Запада принята и узаконена перспек­тива со сходящимися в глазу наблюдателя лучами. Но это, как выясняется, все­го лишь элементарное последствие научно-технического, геометрического отношения к миру: «Главную цель живописи Альберти видел в изображении в двух измерениях фигур, имеющих три измерения. В соответствии с этим он требовал от всех художников досконального знания геометрии и прибегал к помощи оптических пособий, таких как "камера-обскура"— для ландшафтов, и прямоугольной системы координат - для изображения поля зрения» [2, с. 213].

Лишь крайний, некритический европоцентризм может вдохновить на ут­верждение, что мир на самом деле таков, и инаковидящие, инаковосприни- мающие просто не доросли до открытия истинных законов перспективы. Исти­на же в том, что они не только представляют мир другим, он для них является другим.

Перспектива европейской живописи продиктована эгоцентрическим отно­шением к миру, это просто графическое выражение принципа: «Все мое, все для меня, весь мир устремлен ко мне, только ко мне!»

А в русской иконописи допетровских времен обычной была система об­ратной перспективы, как назвал ее П.А. Флоренский. Лучи сходились не в глазу зрителя, а в точке, расположенной за плоскостью картины. Центр мироздания где-то там, далеко, за пределами явленного мира!

На старых иконах можно увидеть сразу три стены четырехугольной избы, или - святой изображен в профиль, тем не менее зритель видит и его левый, и правый глаз; у библии, которую держит святой, можно различить одновремен­но корешок, заднюю и переднюю обложку.

В японской и китайской живописи зритель воспринимает пространство из­нутри картины, из ее центра. Китайская душа странствует по миру — таков вы­вод О- Шпенглера из размышления над передачей пространства художниками Востока.

Для представителя европейской культуры рисунок русских богомазов и живописцев Востока свидетельствовал об их отсталости, о незнании ими «ис­тинных законов» перспективы. Между тем различным было не постижение за­конов, одних и тех же для общего мира, различными были сами миры, и разли­чие это было гораздо большим, чем, как принято у европейцев, между картина­ми трехмерного и четырехмерного миров. Ведь и само понимание п-мерности рождено лишь мировосприятием Запада.

Синтез знаний в начале Нового времени не привел к объединению пред­метного знания. Философия науки исследовала понятия, методы, формирова­ла нормы, по которым должна строиться развитая наука. За основу были при­няты такие бесспорные эталоны как геометрия Евклида и физика Галилея- Ньютона, усовершенствованные далее трудами Эйлера, Лагранжа, Гильберта, Пуанкаре и других физиков и математиков. Науку, построенную в соответствии с этими требованиями, отличали прозрачная ясность, полная доступность для анализа, опровержений и возражений, доказательность утверждений, практиче­ская эффективность приложений. «Теории - это сети: ловит только тот, кто их забрасывает» [24, с. 33].

Наука становится непосредственной производительной силой начиная с Галилея, Декарта и Ньютона.

«Старая философия природы была заменена философией науки. Эта но­вая философия не имеет дела ни с открытием фактов и законов (задача, кото­рую должен решать ученый-эмпирик), ни с метафизическими рассуждениями о мире» [17, с. 253].

И это было сказано именно тогда, когда стало окончательно ясно, что ра­зум ошибается в выгоде. В такое время оборвать последнюю нить, связываю­щую ученого с нерационализированной, живой жизнью! Отказаться от мета­физических рассуждений? Впрочем, подобные тенденции весьма характерны для западной философии науки, для нынешнего сциентизма. К. Поппер призы­вает оставить также за пределами философского рассмотрения, как идеи прихо­дят ученому в голову [24] - это дело личное, интимное, философия же обсуж­дает только то, что может служить предметом обсуждения.

Постиндустриальная революция

Ни одно из потрясений человеческой истории не ставило СМЫСЛ ЖИЗНИ под вопрос. Вечное самовоспроизводство чувствующей материи, сохранение души хотя бы неявно признавалось главной целью развития. Проблемы ставились во имя улучшения, ускорения, расширения, повышения эффективности именно этого процесса.

Вот аграрная революция, она имеет очень человеческое основание. Ну, ус­тал человек поддерживать активный тонус бытия в вечном блаженстве, ослабел и обмяк, захотелось ему отдохнуть и понежиться, и перешел он от созерцания к деятельности, от наслаждения природой к ее преобразованию. Да и гарантиро­ванная сытость понравилась ему больше, чем жизнь от одного подарка природы до другого, комфорт показался более приятным, чем вечные перепады - то в жар, то в холод, то гнус заедает, то град побивает, то мор, то глад, то какие- нибудь иные неожиданности.

Промышленная революция имела под собой тоже достаточно очевидную гуманистическую базу - повысить эффективность труда по производству пищи и иных потребительских продуктов, переложить на плечи машин наиболее тя­желую и неприятную физическую работу, создать оружие, позволяющее сохра­нить от любых враждебных посягательств свое материальное достояние и, по возможности, присвоить, завоевать чужое богатство...

Но постиндустриальная революция... Какие потребности человека она обеспечивает?

Вот каким представляет финал научно-технического развития Э. Фромм: мир превращается в совокупность артефактов, у человека нет других планов и иной жизненной цели, кроме тех, которые диктуются логикой технического прогресса. Он стремится к созданию роботов и считает это одним из высших достижений технического разума; многие специалисты заверяют, что можно сделать робот, который почти ничем не будет отличаться от человека. Такое достижение вряд ли способно кого-нибудь удивить, потому что сам человек сегодня как две капли воды похож на робота.

Матерью Homo sapiens стала не первозданная природа, а «вторая приро­да», рукотворная, машинная, которую он создал своими руками и которая те­перь должна его кормить и защищать. Человек весь (от искусственного пита­ния до трансплантируемых органов) становится частью гигантского механизма, который находится вроде бы в его подчинении, но которому он в то же время сам подчинен.

В постиндустриальном обществе сплошь и рядом встречаются мужчины, которые к своей автомашине питают более нежные чувства, чем к жене. Они гордятся своей моделью, они моют ее собственноручно, даже когда они доста­точно богаты, чтобы заплатить за мойку. То, что раньше у человека называлось любовью, он большей частью отдает теперь технике (машинам, приборам, ап­паратам). Вещи настолько заполонили мир человека, что они стали его реаль­ным окружением, природой, его сущностью, он уже начал считать частью са-

мого себя свой автомобиль, стереосистему, телевизор, кухонное оборудова­ние...

Мир живой природы превратился для постиндустриальной личности в мир безжизненный, люди стали нелюдями, вместо живого мира они видят вокруг мертвый мир. Но только теперь символами мертвечины являются не зловонные трупы - в этой роли отныне выступают блещущие чистотой автоматы, а людей мучит страсть к сверкающим автоматическим конструкциям из алюминия, ста­ли и стекла. Однако за этим стерильным фасадом все яснее просматривается настоящая реальность. Человек во имя прогресса превращает мир в отравлен­ное и зловонное пространство. Он отравляет воздух, воду, почву, животный мир и самого себя. Он совершает все эти деяния в таких масштабах, что возни­кает сомнение в возможности жизни на Земле через сто лет. И хотя факты эти известны, и многие люди протестуют против продолжения экологических пре­ступлений, все равно те, кто причастен к этой сфере деятельности, продолжа­ют поклоняться техническому «прогрессу» и готовы все живое положить на ал­тарь своему идолу. Люди в древности делали человеческие жертвоприношения, но никогда в истории не возникало и мысли, что в жертву Молоху может быть принесена сама жизнь - собственная жизнь человека, а также жизнь его детей и внуков. И какая при этом разница, делается все это нарочно или нечаянно? Лучше даже не знать о грозящей опасности, глядишь, и освободят тебя от от­ветственности за злодеяния [33].

Чувства у интеллектуально-технической личности упрощаются и заменя­ются просто сентиментальностью, радость, как выражение крайнего оживле­ния, замещается возбуждением или «удовлетворением», секс превращается в набор технических приемов («машина для любви»). Нехватка сильных эмоций восполняется прежде всего жуткими зрелищами: «крутой» порнографией, боевиками, заквашенными на жестокости, ужастиками, доводящими до бреда и умопомешательства. Изобразительные «спецэффекты» оказывают сильнейшее воздействие на убогую психику

И все мало, мало, мало... Для спасения от скуки идут в ход сексуальные извращения, алкоголь, наркотики, и все равно вакуум не заполняется, потому что эрзацы не в состоянии заменить настоящие страсти.

И выходов остается только два — воплотить в реальной жизни ту жесто­кость и те извращения, что увидел на экране, или... свести счеты с такой посты­лой жизнью.

Таким видит некрофильский смысл постиндустриальной революции Э. Фромм [33].

«Деструктивность — это отклик человека на разрушение нормальных чело­веческих условий бытия», — делает вывод редактор русского перевода книги Э. Фромма психології.С. Гуревич [11, с. II].

Если твое человеческое окружение не дает тебе возможности жить по- человечески. то надо уничтожить либо это окружение, либо себя. В любом слу­чае противоречие разрешено. Суициды как раз и доказывают, что человек - не двуногое без перьев и с широкими ногтями, и не animal rationale, Homo sapiens, человек разумный, а Человек — человек любящий, и когда его лишают возмож­

ности любить, творить, отдавать и отдаваться, дарить себя, радовать ближнего, он отказывается от такой убогой разумной жизни.

«Современный мир - мир симулякров», утверждает один из основополож­ников философии постмодерна Жиль Делез [12, с. 9], то есть все в нашу эпоху стало неподлинным, ложным, поддельным.

И если капиталистическая промышленная революция производила пусть и неподлинные вещи, природе неизвестные, неотличимые друг от друга, то хотя бы для живого человека, плохого, старательно ухудшенного по сравнению с его естеством; неокапиталистическая же кибернетическая революция взялась за производство самого человека, понятное дело, неподлинного, и не биоробота даже, потому что робот - он тоже существует для чего-то, а здесь исчезла уже и цель производства. Просто нельзя дать научному прогрессу остановиться, нужно загрузить работающие чрезвычайно сложные технические системы. В нынешнем обществе заглавным стали даже не потребности, пусть ложные, из­вращенные, теперь правит бал сама порождающая модель, все вершит код, ко­торый управляет и управляемыми, и управляющими: «Один за другим умерли Бог, человек, сама история» [3, с. 130]. И это конец не только смыслу жизни, это конец всему, отныне не существует ни развития, ни диалектики, ни буду­щего, ни прошлого, ни земли, ни неба, ни души, ни тела.

Зато понятным становится превознесение Закона. «В мифе об Эйнштейне мир вновь обрел сладостный облик точно сформулированного знания» [1, с. 135]. Надо открыть некий секрет, который таится в одном-единственном слове; вся Вселенная — это сейф, к которому человечество подбирает шифр. После многих и многих упорных попыток, после бесчисленных проб и ошибок мы, наконец, найдем нужную комбинацию знаков, и...

И сразу возникнет вопрос: «А зачем?»

Вот почему законы общей теории поля внесены в повестку дня только для того, чтобы никогда не быть открытыми. Иначе человечество вдруг увидит, что если за всем на свете стоит великий и ужасный код, то за кодом не стоит вооб­ще ничего, и не только в нем самом нет никакого смысла, но он еще и лишает смысла все остальное, прежде всего Человека, Жизнь, Абсолют.

И человечество теперь уже и не сообщество человеков, и даже не множе­ство их, даже не множество биороботов, а так себе, какая-то фикция, миф. Си­мулякр. И не самовоспроизводящийся, а воспроизводимый.

В воспроизводстве рода людского особую роль играет система образова­ния всех уровней - дошкольного, школьного, вузовского, послевузовского.

Образование, как настойчиво подчеркивал профессор В.Н. Никитенко, это формирование образа человеческого. И чем выше будет в этом процессе доля научно-технических методов и средств, тем менее живым, тем более механиче­ским будет результат.

Согласно Адаму Смиту, повысить уровень квалификации работающего человека - все равно, что приобрести более совершенную машину. «В чем со­стоит задача высшего школьного обучения? - задавал вопрос Ф. Ницше. - Об­ратить человека в машину» [22, с. 316]. Не следует очень уж упорно к этому стремиться.

Особую опасность для живой человеческой личности представляет стре­мительное развитие компьютерных, тем более дистанционных, методов обу­чения.

Попробуем осмыслить, какую эволюцию проделала за долгие годы суще­ствования человечества педагогическая методика.

Важнейшим элементом в корпусе священных писаний индуизма служат Упанишады. Название это производится от санскритского упани-сад— сидеть около. То есть сидел ученик около учителя, и передача осуществлялась из уст в уста, при непосредственном эмоциональном контакте. Потом учитель превра­тился в педагога, ведущего занятия сразу с десятками и сотнями человек, ну а далее неизбежным стал переход к обучению миллионов, да еще на разных кон­тинентах, а уж тут без компьютера никуда. Приобретения несомненны, а по­тери?

Вот я веду занятия с аудиторией глаза в глаза, и общение у нас двусторон­нее, я вижу результат своего воздействия, мгновенно вношу необходимые из­менения в свои лекции, и разве только информация является воздействующим началом в этом живом деле? Неужели не важны оттенки голоса, выражение лица, привычка держаться, те излучения души, которые передаются же от пре­подавателя к слушателю! А попробуйте заменить человека граммофоном или компьютером хоть пятого, десятого, сто двадцать пятого поколения!

И шквал жестокости, зверства и скотства обрушился на нас нынче не по­тому ли, что недополучает наша молодежь человеческого тепла и участия от педагогов, которых вроде бы и освободили уже от воспитательных функций? Потом их освободят и от всех других обязанностей, и формировать образ на­ших детей полностью будут машины. И доброты в поколении Nextбудет не больше, чем в абсолютно плоском мониторе.

А ведь не только педагогов освободили теперь от забот и хлопот, родите­ли тоже стали абсолютно эмансипированными, семья превратилась в пустую формальность, и в Америке уже кормит ребенка «Макдональдс», а воспитыва­ет телевизор [6].

И еще один оттенок в межличностных отношениях человека и машины.

На недавней кандидатской защите по философии в стенах Дальневосточ­ного университета путей сообщения из уст диссертанта прозвучала прекрасная, афористическая формула: «Информация - это знание минус субъект» [32, с. 17]. Другими словами, информация это знание, из которого исключен субъект, человек то есть, это обесчеловеченное человеческое (бывшее человеческое!) знание, в нем нет души, это нечто неодушевленное, то есть неживое, мертвое, омертвленное.

Информация вполне согласно пополняет собой соловьевское сочетание «смерть и время». И именно это омертвленное (и омертвляющее!) внедряется, преодолевая барьеры отторжения, в живую человеческую сущность. Внедряет­ся трудно, малоэффективно. И была бы вдохновляющей по всем своим качест­вам эта констатация, да вот рекомендации далее следовали обескураживаю­щие, - надо помочь студенту преодолеть эти барьеры, мешающие ему усвоить информацию. Ну неужели действительно стоит этому способствовать?

видимому, в Вермонте, США, во всяком случае, упомянуто, что там изданы карты, а насчет места издания книги нет никаких указаний.

26. Раджниш Бхагаван Шри. Дао: путь без пути. М., 1994. Т. 1.

27. Сковорода Г. Сочинения. М., 1973.

28. Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. Книга первая. М., 1997.

29. Сухомиров Г И. Что может дать наша тайга. Хабаровск, 1986.

30. Толстой Л.Н. Дневники. 18 декабря 1899 // Собр. соч.: В 22 т. М., 1985. Т. 22.

31. Tpy6eι∣κou Е.Н. Смысл жизни. М., 1994.

32. Турчевская Б.К. Трансформация знания и информации: информационные процессы и барьеры. Хабаровск, 2002.

33. Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М., 1998.

34. Фромм Э. Иметь или быть. М., 2000.

35. Цвейг С. Лев Толстой // Три певца своей жизни. М., 1992.

36. Шпенглер О. Закат Европы. Новосибирск, 1993.

пор, а вот ни о ком не напоминает мне сын с другого конца страны, только о Лидии Васильевне: «Зайди, побеспокойся, как она там живет...» Наверно, по­тому что не признавала заслуженная учительница никаких принципов педаго­гики, кроме одного: «Детей надо любить!»

А кто будет любить наших детей в компьютеризированной педагогике XXI века?

Литература

Х.Барт Р. Мифологии. М., 1996.

2. Бернал Дж. Наука в истории общества. М., 1956.

3. Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М., 2000.

⅛. БуковскийЮ.А. Морковка// Настоящий мальчик. Л., 1991.

5. Булгаков С.Н. История социальных учений в XX веке. М., 1913.

6. Бьюкенен П.Дж. Смерть Запада. М., 2004.

7. Вивекананда С. Философия йоги. Магнитогорск, 1992.

8. Геном Р. Кризис современного мира. М., 2001.

9-Говинда, лама Анагарика. Психология раннего буддизма. Основы тибет­ского мистицизма. СПб., 1993.

10. Государственный доклад «Состояние природной среды и природоохран­ная деятельность в Хабаровском крае в 1998 году». Хабаровск, 1999.

И. Гуревич П.С. Разрушительное в человеке как тайна // Э. Фромм.Анато­мия человеческой деструктивности. М., 1998.

12.Делез Ж. Различие и повторение. СПб., 1998.

13.Дм Браун. Схороните мое сердце у Вундед-Ни. Хабаровск, 1988.

14. Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых филосо­фов. М., 1979.

15.Доклад «Состояние окружающей природной среды и природоохранная деятельность в Хабаровском крае в 1996 году». Хабаровск, 1997.

16.Измоденов А.Г. Силедия. Начало учения. Лесные соки и ягоды. Хаба­ровск, 2001.

17.Карнап Р. Философские основания физики. М., 1971.

18. Койре А. От мира «приблизительности» к миру прецизионности // Очер­ки истории философской мысли. М., 1985.

19.Кропоткин П.А. Хлеб и воля. Современная наука и анархия. М., 1990.

20. Лао-цзы. Книга о пути и силе. СПб., 1994.

21. Монтескье Ш. Избранные произведения. М., 1955.

22.Ницше Ф. Сумерки кумиров, или как философствовать молотом ИФрид­рих Ницше и русская религиозная философия, Минск, 1996. Т. 2.

23. Попов И. Россия теряет естественные леса ИЗеленый мир. 1999. № 12.

24. Поппер К. Логика и рост научного знания. М., 1983.

25. Программа устойчивого землепользования и рационального распределе­ния земель в бассейне реки Уссури и сопредельных территориях (Северо­Восточный Китай и российский Дальний Восток). - 1996. Издано, по-

Откуда же взялись барьеры? Между природой внешней и природой внут­ренней нет барьеров, взаимодействие между ними абсолютно беспрепятствен­ное, барьеры появляются тогда, когда мир внешний начинает представлять со­бой опасность для мира внутреннего, и эти заграждения становятся необходи­мыми, они защитные, спасительные. «Благодарение блаженной натуре за то, что нужное сделало нетрудным, — говорил Эпикур, — а трудное ненужным» [27. Т. 2, с. 10]. Нынешний информационный мир, целая вселенная информа­ции самой своей суперсложностью доказывают собственную ненужность, вре­доносность.

Красавица Оксана Пономарева жалуется, что плохо дается ей понятийное мышление. Ну ладно, справилась Оксана, умница она, добросовестная и упор­ная, а сколько других сходят с дистанции по той же причине? А ведь это самый ценный материал в педвузах, именно они как раз и наиболее полезны для фор­мирования образа своих будущих подопечных, потому что они-то и являются наиболее способными к целостному мышлению. Ибо логические операции с понятиями есть основа расчлененного и расчленяющего мышления, а человече­ский образ непременно должен быть целостным.

И мы уже сами не отдаем себе отчета, как обеднили мы мир, пользуясь аб­стракциями. А вот дети это чувствуют. Даже заурядную задачу на сложение и вычитание школьники воспринимают не так, как взрослые. Вот сцена из рас­сказа «Морковка» детского писателя Ю. Буковского [4, с. 12-14]:

Учительница задала классу задачу:

— У Васи было два кролика. Первому он дал пять морковок, второму — на три морковки меньше... Сколько морковок съел каждый кролик?

— А как они сидели, эти кролики, рядом или далеко друг от друга? — спро­сил Ростик. - Может быть, задача вообще не решается. Если они сидели рядом.

- Почему? — спросила учительница.

- Потому что спрашивается, сколько морковок съел каждый кролик. А второй вообще может отказаться от своей порции, - объяснил Ростик. - В знак протеста. Потому что ему дали меньше.

— Хорошо, — сказала учительница. — Кроликов можно вообще заменить.

- Понятно, - сказал Ростик. - Только неясно - на кого заменить кроликов?

- Какой ты непонятливый! - вскочил Руслан. - Можно на кошек или со­бак!

— Собаки не едят морковку, - вступила в спор Вика. — Наш Топик, напри­мер, очень любит овсяное печенье. Но все равно, даже если взять Топика и пе­ченье, вторая собака может обидеться...

Да, эпитет железная логика звучит как комплимент, да, с помощью логи­ки все в нашем искусственном, синтетическом мире строится добротно, непо­колебимо, железно. Но ведь Corpora non agunt nisi fluida, живут только мягкие тела, говорили мудрые римляне.

У моего старшего сына первой учительницей была Лидия Васильевна Ма­маева, известный в Хабаровске педагог. Она обращалась с детьми очень свое­образно, не церемонилась с ними, отвешивая подзатыльники по всякому пово­ду, но они так и липли к ней, чувствуя ее заботу. Тридцать лет прошло с тех

<< | >>
Источник: Салин Ю.С.. Эволюционный тупик. Конструктивизм европей- С16 ской теории познания и глобальный системный кризис / Ю. С. Са­лин. - Хабаровск: Изд-во Тихоокеан. гос. ун-та,2006. - 398 с.. 2006

Еще по теме ПОРОЖДЕНИЕ И РАЗВИТИЕ ОТЧУЖДЕНИЯ:

  1. 3.1. Формирование стратегии развития системы персональных финансов
  2. Индикаторы сбалансированного развития системы персональных финансов
  3. Развитие метода интерполяции по коэффициенту формы
  4. 2. Развитие института прав человека и гражданина
  5. §1.2 Профессионально-личностное развитие субъекта труда как предмет психологического исследования
  6. Основные нерешенные проблемы в развитии МИКФ Цели и задачи диссертационной работы
  7. 1. Возникновение и развитие административного (полицейского) права
  8. Модернизация системы персональных финансов для обеспечения устойчивого развития российской экономики
  9. ГЛАВА 1. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ И МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ РАЗВИТИЯ ПЕРСОНАЛЬНЫХ ФИНАНСОВ
  10. ПРОБЛЕМЫ РАЗВИТИЯ ГЕОМЕТРИЧЕСКИХ МЕТОДОВ РЕШЕНИЯ ЗАДАЧ ТЕХНИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ ПЛАСТИНОК
  11. 3.4.1 Основные направления программы по профилактике проявлений профессиональной деформации личности менеджера коммерческой организации через развитие профессионально-личностной компетентности
  12. 3.4.2 Анализ результатов апробации программы по профилактике проявлений профессиональной деформации личности менеджера коммерческой организации через развитие профессионально-личностной компетентности
  13. БОНДАРЕВА СВЕТЛАНА АЛЕКСАНДРОВНА. РАЗВИТИЕ СИСТЕМЫ ПЕРСОНАЛЬНЫХ ФИНАНСОВ В СОВРЕМЕННЫХ УСЛОВИЯХ. ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени кандидата экономических наук. Москва - 2016, 2016
  14. §3.4 Анализ результатов работы по профилактике проявлений профессиональной деформации личности менеджера коммерческой организации через развитие профессионально-личностной компетентности
  15. ГЛАВА 3. РЕЗУЛЬТАТЫ И АНАЛИЗ РАБОТЫ ПО ПРОФИЛАКТИКЕ ПРОЯВЛЕНИЙ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ДЕФОРМАЦИИ ЛИЧНОСТИ МЕНЕДЖЕРА КОММЕРЧЕСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ ПОСРЕДСТВОМ РАЗВИТИЯ ПРОФЕССИОНАЛЬНО-ЛИЧНОСТНОЙ КОМПЕТЕНТОСТИ
  16. Хоу Цзе. Развитие торгово-экономического сотрудничества между Кыргызской Республикой и КНР. Диссертация на соискание ученой степени кандидата экономических наук. Бишкек - 2018, 2018
  17. Шляхов Станислав Владимирович. РАЗВИТИЕ И ПРИМЕНЕНИЕ ГЕОМЕТРИЧЕСКИХ МЕТОДОВ К РЕШЕНИЮ НЕКОТОРЫХ ЗАДАЧ ТЕХНИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ ПЛАСТИНОК C КРИВОЛИНЕЙНЫМИ УЧАСТКАМИ КОНТУРА. Диссертация на соискание учёной степени кандидата технических наук. Орёл - 2019, 2019