<<
>>

КАТЕГОРИЯ ВРЕМЕНИ: КОНСТРУКТИВИЗМ В НАУКЕ И ОТЛОЖЕННОЙ ЖИЗНИ

Весь комплекс нынешних противоречий и трудностей проявляется в любой из сфер интеллектуально-духовной деятельности. Но особенно показательна судьба категории времени, так как к чему бы мы ни обратились в жизни чело­века, социума и природы, везде время играет ключевую роль.

Так вот, всегда ли мы имеем в виду одно и то же, когда произносим слово «время», не происхо­дит ли подмены понятия при использовании одного и того же термина? Осо­бенно большие сомнения возникают, когда знакомишься с достижениями науки в исследовании этой категории. Ведь предназначение и смысл времени оче­видно различны, решаем мы внутренние задачи науки, выясняем ее связи с жизнью или занимаемся своими житейскими делами. Нет ли опасности утраты чего-то очень важного для человеческой личности, когда все, что было в на­ших представлениях расплывчатым и туманным, становится в научных поня­тиях строгим и точным?

Время в науке

Мой профессиональный интерес к категории времени сложился сразу же, как только я начал вникать в философские проблемы естествознания.

Геология - наука прежде всего историческая. Геолог, по словам Ж. Кювье, - антикварий нового порядка [49, с. 630]. И потому главнейшую роль в науке о земных недрах играет категория времени. С временными понятиями и при­шлось иметь дело при подведении прочного логического фундамента под традиционную геологию.

Главную болевую точку в науке о земных недрах не понадобилось искать долго. Геологи не дали строгих определений понятия возраста. Именно отсут­ствие такого определения — основная причина существующих противоречий и путаницы, а вовсе не недостаток фактического материала, как обычно утверж­дается. Чтобы данное понятие имело смысл не только в умозрительных моде­лях, но и могло быть использовано в практических операциях, в определении должен быть указан способ установления возрастных отношений — одновозра- стности и разновозрастности - по наблюдаемым фактам.

Достаточно неожиданным выглядит неблагополучие физики в тех же во­просах вплоть до первой четверти XX века. Требованию выводимости из на­блюдений не отвечало и понятие физической одновременности. Теория относи­тельности возникла из постановки самоочевидного вопроса: а что мы измеряем, когда говорим об одновременности разноместных событий? Как писал акаде-

мик Л.И. Мандельштам, именно в определении понятия одновременности «за­ключается гвоздь всей теории относительности. Если здесь достичь понима­ния, то все остальное становится просто само собой понятным, и трудности там скорее лишь формально-математические» [23, с. 187].

В геологии такое же ключевое значение приобрела проблема одновозраст- ности разноместных геологических объектов. Если бы понятие одновозрастно- сти отвечало условию операциональной определенности, однозначной выво­димости из наблюдений, то правильность или неправильность любого конкрет­ного результата всегда могла бы быть проверена путем его подведения под определение одновозрастности.

В современной геологии господствует точка зрения, согласно которой вре­менные характеристики существуют независимо от нас, от наших целей и из­мерительных возможностей. Но как же тогда они могут быть выявлены, откуда вообще могло появиться мнение об их существовании?

В эпоху Ньютона также допускалось, что любые реальные физические про­цессы могут лишь верно или неверно отражать «истинное» время, существую­щее независимо от процессов. «Абсолютное, истинное, математиче­ское время само по себе и по самой своей сущности, без всякого отношения к чему-либо внешнему, протекает равномерно» [29, с. 30].

Таким же абсолютным было и пространство Ньютона.

«Возможно, что не существует (в природе) такого равномерного движения, которым время могло бы измеряться с совершенною точностью. Все движения могут ускоряться или замедляться, течение же абсолютного времени изме­няться не может. Длительность или продолжительность существования вещей одна и та же, быстры ли движения (по которым измеряется время), медленны ли, или их совсем нет» [29, с.

32].

Положение, сложившееся в геологии, прекрасно иллюстрировано X. Хед- бергом [57-60], одним из самых влиятельных специалистов по геохронологии: все реальные возрастные границы, которые могут быть проведены по наблю­даемым признакам, могут как совпадать, так и не совпадать с «изохронными границами», «плоскостями одновременности». Такая позиция дала основание характеризовать «плоскости одновременности» как intangible entities — непо­стижимые сущности [61]. И поэтому «возрастные термины... представляются не только ненужными, но даже вредными», - к такому категорическому отрица­нию пришел и С. Лоумен, известный американский геолог [20, с. 209].

Время Хедберга, так же как и «истинное» время Ньютона, существует «са­мо по себе, без всякого отношения к чему-либо внешнему». «Внешним» для времени Ньютона было движение, процессы; «внешним» для времени Хедберга - результаты процессов прошлого: минералы, горные породы, пласты, органи­ческие остатки и т. д. Отказ от введения «внешнего» в определение времени ав­томатически означает превращение временных категорий в intangible entities.

В физике вместо ньютоновских понятий «истинного» времени и «истинно­го» пространства, существующих «без всякого отношения к чему-либо внеш­нему», были предложены понятия, определяемые через реальные, наблюдаемые объекты и явления. Это было сделано Г. Лейбницем и Г. Риманом. Согласно

пз

Лейбницу, время определяется порядком событий, пространство — порядком тел [18, с. 114].

Для определения времени должен быть избран некоторый эталонный про­цесс, для определения пространства — эталонный материальный предмет. С того момента, как предмет избран в качестве эталона, мы утрачиваем возможность измерить его, установить его самоконгруэнтность (равенство самому себе) при переносе с одного места на другое, при изменении ориентировки или внешних условий. Аналогичным образом, когда мы принимаем некоторый процесс в ка­честве эталона, мы утрачиваем возможность установить равенство одной его единицы другой (например, равенство любой предыдущей секунды любой по­следующей секунде).

Самоконгруэнтность избранных эталонов длины и време­ни устанавливается конвенцией.

«Об определенных телах будет говориться, что они сохраняют свою фор­му. Выбранные таким образом тела с этих пор могут служить в качестве изме­рительных инструментов. Но если я говорю, что эти тела сохраняют свою фор­му, то только потому, что я так выбрал, а не потому, что эксперимент вынудил меня к этому» [А. Пуанкаре. Цит по.: 9, с. 157].

Среди каких предметов мы можем выбирать, скажем, эталон длины? Ка­жется само собой разумеющимся, что среди жестких, не подверженных часто­му удлинению или сокращению. Но каким образом мы это установим, если эта­лон, однажды выбранный, уже не может быть измерен?

Допустим, что мы сделали эталон из резины, - анализирует немыслимую, на первый взгляд, ситуацию Р. Карнап [14]. Конечно, мы потеряли право ут­верждать, что его длина непостоянна. Но мы были бы вынуждены сделать вы­вод, что длина всех прочих предметов, по данным их измерения резиновой ли­нейкой, часто меняется незакономерным и труднообъяснимым образом.

Какой из двух сравниваемых предметов меняет свою длину, а какой нет, мы не можем установить по результатам сравнения — это зависит от того, какой из них выберем в качестве измеряющего, а какой - в качестве измеряемого. Но остаются ли они равными или неравными друг другу, — это установимо с по­мощью наблюдений. Предметы, не меняющие свою длину относительно друг друга, Р. Карнап назвал взаимно жесткими.

Стальная линейка принадлежит к обширному классу взаимно жестких тел, резиновая - к очень узкому, не включающему ничего иного, кроме нее самой. Даже другая резиновая линейка остается за пределами этого класса.

Эталон, предназначенный для определения длины, надо искать в классах взаимно жестких предметов, богатых представителями, - таков окончательный вывод Р. Карнапа.

Не вызывает сомнения, что, во-первых, «истинное» время Хедберга, так же как и «истинное» время Ньютона, подлежит замене временем, определяе­мым через наблюдаемые вещи. И во-вторых, эталон времени должен принад­лежать к обширному классу «взаимно жестких» предметов и процессов.

Возражения против выбора в качестве эталона одного из возможных тел, одного из возможных процессов имеют чисто психологическое происхождение.

Геологи рассуждают примерно так: «Хорошо, мы договоримся считать па­леонтологическое сходство за геологическую одновозрастность, а вдруг на са­мом деле палеонтологические границы секут изохроны?» Аналогичные сооб­ражения препятствуют и принятию лейбницевой концепции времени. Еще бла­женный Августин сомневался: допустим, мы измеряем время в днях, иными словами, видимое обращение Солнца вокруг Земли мы принимаем за движение времени. Но ведь «...когда по требованию Иисуса Навина Солнце остановилось, время тем не менее продолжалось...!» [45, с. 65]. Но какое время продолжалось, если мы договорились движение Солнца считать за движение времени? Оче­видно, мысленное, умозрительное.

О мысленном времени писал, например, А. Бергсон, «согласно которому одновременность двух или многих событий соответствует возможности "охва­тить их одним мгновенным восприятием"» [См.: 26, с. 20]. Бергсоновской кон­цепции соответствует понимание геологического времени у Г.Я. Крымгольца: «Любое подразделение времени в истории Земли может быть распознано в лю­бой точке земной поверхности, всюду оно оставило свой след» [17, с. 21]. Яс­но, что подразделение времени Г.Я. Крымгольца - чисто умозрительное, а не установленное какими-либо методами на основании реальных наблюдений, «позитивных документов региональной истории Земли» [40, с. 158]. Физики относительно таких временных отношений говорят: «С точки зрения познаю­щего мир сознания действительно одновременными с ним будут представлять­ся все те события, которые оно может охватить в данный момент своим мыс­ленным взором. Однако это будет субъективно воспринимаемая одновремен­ность. Мысленным взором мы, вообще говоря, можем "охватить"все что угод­но, и действительные и несуществующие события, мы можем мгновенно "вос­принимать"и сопоставлять как одновременные и те события, которые в дейст­вительности происходили в разные моменты времени» [25, с. 101-102].

«Что же касается постулирования одновременного существования с дан­ным мгновением индивидуального сознания всех тех событий внешнего мира, о которых мы в это мгновение можем подумать, то в общем это утверждение яв­ляется верным, но в физическом отношении оно бессодержательно и его нельзя рассматривать как критерий одновременности, ибо думать мы можем о чем угодно» [26, с. 24]. Столь же бессодержательно в геологическом отношении ут­верждение Г.Я. Крымгольца, так как оно не основывается ни на каких реаль­ных, наблюдаемых геологических фактах.

Чтобы оценить пригодность тех или иных реально существующих геоло­гических объектов для использования их в качестве эталона геологического времени, обратимся опять к опыту физики. Здесь к выбору эталона времени подходят как к выбору исследовательского инструмента. Лучшим инструмен­том считается тот, использование которого приводит к наилучшим результатам при наименьших затратах: «Если в механике и астрономии мы выбрали наугад какую-то произвольную дефиницию времени, если мы определили как конгру­энтные интервалы, разделяющие восход и заход солнца во все времена года, скажем, на широте Нью-Йорка, то наше понимание механических явлений бу­дет сопряжено с серьезными трудностями. Измерение с помощью этих новых

временных стандартов покажет, что свободные тела не будут больше двигаться с постоянной скоростью, но станут испытывать периодические ускорения, ко­торым нельзя будет, очевидно, приписать какую-либо определенную причину, и так далее. В результате нужно будет отказаться от закона инерции, а вместе с ним, по существу, и от доктрины классической механики вместе с законом Ньютона» [9, с. 87].

Именно такой неудобной величиной был «час времени» античности, со­ставляющий 1/12 часть дня от восхода до захода Солнца. От этого эталона вре­мени пришлось отказаться. В качестве эталона в физике была принята средняя солнечная секунда, представляющая собой точно измеренную часть оборота Земли вокруг своей оси. Однако в последние десятилетия накопились много­численные противоречия между результатами, предсказываемыми теорией не­бесной механики, и эмпирическими данными. Разрешить эти противоречия можно было, либо вводя сложные поправки в теорию, либо допустив неравно­мерность вращения Земли и отказавшись, таким образом, от солнечной секун­ды как эталона. Было принято решение пожертвовать эталоном в пользу про­стоты теории. В качестве нового эталона был принят период обращения Земли вокруг Солнца.

Однозначный прагматический смысл имеет эйнштейновское определение одновременности. «До Эйнштейна каждый давал бессознательно свое опреде­ление, причем один раз одно, другой раз другое» [23, с. 180]. По Эйнштейну, из двух событий предшествующим является то, которое может воздейство­вать на другое. Одновременны те события, ни одно из которых не может воз­действовать на другое. Если физику понимать как науку, ставящую своей це­лью изучение взаимодействий тел, процессов и явлений, то принятое опреде­ление удовлетворяет общей цели физики. Оно упрощает физические построе­ния: установив одновременность двух событий, мы можем не считаться с воз­действием одного из них на другое, получаем право рассматривать каждое из них «в чистом виде».

«Нельзя считать время ни объективным, как субстанция, ни субъективным, как необходимая априорная форма созерцания, - настаивает Георг Кантор [13, с. 47—48]. Оно ничто иное, как некоторое вспомогательное понятие, понятие отношения, благодаря которому устанавливается отношение между различны­ми данными в природе и воспринимаемыми нами движениями. В природе нет нигде ничего подобного объективному или абсолютному времени. Поэтому нельзя рассматривать времени как меры движения, скорее наоборот, можно бы­ло бы рассматривать движение как меру времени, если бы этому не мешало то, что само время в скромной роли субъективно необходимой априорной формы созерцания не привело ни к каким ценным бесспорным истинам, хотя с Канта оно имело для этого достаточно времени».

Как же синхронизировать события, происходящие в разных местах? В нынешней науке часто возникают задачи, которые древним грекам или даже средневековым европейцам показались бы бессмысленными.

Кто бегает быстрее всех? - этот вопрос не вчера возник. Интриговал он и азартных эллинов. Но они решали его предельно просто. Бежали олимпийцы по стадиону, и кто прибегал раньше, тот и оказывался победителем.

Так же можно установить победителя и сейчас, если все участники сорев­нуются в одном забеге. А кто быстрее, если бегут они на разных стадионах? И какой результат лучше, показанный в 1962 году или в 2001 году? Возникают проблемы...

Как измерить время, показанное спринтером на стометровке? Легко уста­новить, сколько времени прошло от начала до конца, если событие происходи­ло в одном и том же месте. Но ведь выбегает спортсмен со старта, а прибегает к финишу! Надо измерять время одним секундомером, расположенным на фи­нише. Но когда включать его, начиная время отсчета? Как на финише узнать точное время старта?

Что такое одновременность событий, происходящих в разных местах? Глу­бокое размышление над этим вопросом привело к кризису физики и возникно­вению теории относительности [34].

Момент старта можно передавать на финиш с помощью сигнала. Выстрел стартового пистолета воспринимается спортсменами, они начинают свой бег, и хронометристом на финише, он включает свой секундомер. Но ведь включе­ние секундомера на финише запаздывает относительно момента старта - звуку нужно время, чтобы долететь от старта до финиша!

Хорошо, учтем это время, прибавим его к результату, зафиксированному финишным секундомером. Но дальше возникает тот же вопрос, как измерялось время, необходимое звуку, чтобы долететь от старта до финиша? Ведь дело здесь обстоит в точности так же, как и с измерением скорости бега. Ладно, ис­пользуем световой сигнал, он быстрее звукового. Но ведь и свету нужно время, чтобы долететь от старта до финиша! Как измерить это время, как измерить скорость света?

Конечно, если поставить зеркало где-нибудь далеко-далеко, то можно из­мерить время в одном и том же месте от выхода сигнала до его возвращения. Но после такого решения в свою очередь возникает еще больше вопросов. Во- первых, как убедиться, что скорость сигнала на пути туда равна скорости на пу­ти обратно? И во-вторых, мы же, строго говоря, так и не решили проблему од­новременности разноместныхсобытий! Ведь и выход сигнала, и его возвраще­ние мы регистрировали в одном и том же месте.

В современной физике избран подход к определению временных понятий, обеспечивающий возможность установления воздействия одного события на другое. Допустим, мы находимся в точке А, и мы можем измерять здесь время, назовем его A-временем, и мы зафиксировали здесь нынешний момент Ц. Ка­кие события в точке В будет прошлыми для момента Ч A-времени? Те, о кото­рых мы можем, хотя бы в принципе, получить хоть какие-то сведения, находясь в точке А. Какие события в таком случае можно считать будущими? Те, на ко­торые мы можем, хотя бы в принципе, оказать воздействие [8, с. 67-68]. И не­избежно, что одновременным моменту tj A-времени будет не какой-то момент,

а целый временной интервал, «мертвая зона» В-времени, в которую еще не ус­пеет дойти до пункта В ни один сигнал из А даже со скоростью света, и из ко­торой тоже не успеет дойти до пункта А ни один сигнал [53].

«По этой причине действие на большие расстояния так, как оно выступает в случае сил тяготения в ньютоновской механике, оказалось несовместимым со специальной теорией относительности. Новая теория должна была заменить та­кое действие "близкодействием", то есть передачей силы из одной точки только непосредственно соседней точке. Естественным математическим выражением взаимодействий этого рода оказались дифференциальные уравнения для волн или полей, инвариантные относительно преобразования Лоренца. Такие диф­ференциальные уравнения исключают какое-либо прямое воздействие одно­временных событий друг на друга» [8, с. 99].

Попробуем подойти с тех же позиций к выбору эталона геологического времени.

Для этого потребуется уточнить все используемые понятия, представить в явном виде, без пропусков и логических кругов последовательность логическо­го вывода. Постараемся свести к минимуму количество понятий в системе, чис­ло исходных посылок, отдельных шагов в логическом выводе. Будем стремить­ся к максимальной простоте построения [16, 39]. В качестве основы всех после­дующих построений примем два понятия - точка и признак.

Точка, по Евклиду, - то, что не имеет частей. Признак - то, о чем можно сказать, присутствует ли оно в данной точке или нет. Линия понимается как множество точек.

Разрез — вертикальная прямая линия, направленная снизу вверх.

Обозначим буквами М и N какие-либо признаки, например, М - мрамор, N - двустворка Nuculana crassatelloides. Стратиграфические отношения между признаками М и N определим через отношения между точками тип.

Если две точки тип находятся на одном и том же разрезе, то они имеют стратиграфические отношения. Если при этом m следует на разрезе за п, то от­ношение m к п - стратиграфическое отношение «выше», отношение п к m — стратиграфическое отношение «ниже». Точки, не расположенные на одном и том же разрезе, не имеют стратиграфических отношений.

Если есть хотя бы один разрез, в котором точки тип имеют стратиграфи­ческие отношения, то и признаки М и N имеют стратиграфические отношения. Если ни одного такого разреза нет, т. е. точки тип встречены только в разных разрезах, то признаки М и N не имеют стратиграфических отношений.

Если во всех разрезах, где есть и точки т, и точки п, все m выше любой п, то признак М выше N, N ниже М. Назовем такие признаки стратифицирующи­ми относительно друг друга.

Если хотя бы в одном из разрезов, где есть и точки т, и точки п, есть и m выше п, и п выше т, или если есть хотя бы одна пара точек, занимающих одно и то же положение (двустворка Nuculana crassatelloides в мраморе), то признаки М и N - нестратифицирующие относительно друг друга.

Следующим этапом в логическом выводе будет определение понятия «стратифицирующая последовательность»: такая последовательность призна­

ков, в которой каждый признак выше непосредственно предыдущего и не имеет иных стратиграфических отношений ни с одним из других предыдущих.

Хотя при установлении возрастных отношений с помощью любой страти­фицирующей последовательности противоречий не возникает, результаты, по­лученные по одной из них, будут противоречить результатам по другой. Необ­ходимо выбрать среди всех последовательностей одну, наилучшую, и возрас­тные отношения, установленные с ее помощью, считать эталонными, ис­тинными по определению, не подлежащими проверке никакими другими мето­дами.

Любой из способов установления, измерения времени на основании на­блюдаемых данных может быть принят за определение времени, тогда истинны по определению одновременность и разновременность, установленная этим эталонным способом, верным надо считать результат, полученный любым дру­гим способом и совпадающий с результатом, истинным по определению. Неве­рен результат, не совпадающий с истинным. Появляется возможность оценить любые методы, выделить среди них хорошие - в достаточном для нас боль­шинстве случаев дающие верные результаты и плохие.

Но сначала предстоит среди всех имеющихся методов выбрать один, эта­лонный, с которым и будут сравниваться все остальные. Как же устанавлива­ются временные эталоны?

Любая данная секунда по определению принимается равной любой преды­дущей и любой последующей секунде, хотя проверить это утверждение просто невозможно, - никакую секунду нельзя поставить рядом и сравнить с прошлой и будущей секундой. Но если даже эталон метра мы можем перенести и поста­вить рядом с любым измеряемым предметом, все равно остается вопрос, как выяснить, не изменилась ли длина самого эталона при переносе, изменении по­ложения, ориентировки, внешних условий? Нельзя измерить всего. То, с помо­щью чего мы измеряем все остальное, мерить уже нечем.

Прежде чем говорить о наилучших результатах, выясним, для решения ка­ких задач предназначены геологические временные понятия. Они используются при прослеживании слоев и слоистых толщ, для построения универсальной ко­ординатной системы, а также для восстановления истории формирования и эволюции земной коры.

Прослеживание слоев необходимо при картировании, при разведке и раз­работке месторождений. Очевидно, что наилучшими для прослеживания будут такие временные характеристики, которые позволяют проследить на наиболь­шей территории наибольшее количество слоев, каждый из которых отграничен от других.

По мере накопления данных о распространении и поведении слоев разного возраста геологическое время все больше и больше стало играть роль главной оси универсальной координатной системы, позволяющей устанавливать зако­номерности пространственного размещения геологических объектов, в том числе залежей полезных ископаемых. Конечно, наиболее полезной следует признать координатную систему, обеспечивающую «наибольшую раз­решающую способность» - выделение наименьших возрастных интервалов и

их прослеживание на наибольших пространствах. И для восстановления исто­рии и эволюции земной коры наилучшим будет такой способ построения вре­менных характеристик, который позволит разделить как разновременные наи­большее количество событий, происходящих в одном месте, и идентифициро­вать как одновременные наибольшее количество разноместных событий, т. е. представить наиболее детализированную и наиболее полную историческую картину.

Таким образом, для решения всех трех задач, которые нуждаются во вве­дении геологических временных понятий, наиболее полезным будет то опреде­ление, которое позволит выделять наибольшее количество возрастных подраз­делений и обеспечивать их прослеживание на наибольшей территории.

Трудность заключается в том, что для оценки оптимальности имеются сра­зу два критерия. Хорошо, конечно, если последовательность будет наилучшей по обоим критериям сразу, а как быть, если одна из них обеспечивает выделе­ние наибольшего количества разновозрастных слоистых толщ, а другая — про­слеживание на наибольшей территории? Традиционная геология не только не дает ответа на этот каверзный вопрос, но и вообще делает вид, что никаких во­просов не существует. Необходимо найти один показатель, который отражал бы одновременно и качество выделения, и качество прослеживания.

Поступим так. Все выделенные с помощью данной последовательности слоистые толщи мысленно развернем на одной горизонтальной плоскости: сна­чала растянем (распрямим, если она смята в складки) слоистую толщу, содер­жащую первый, самый нижний признак последовательности, рядом с ней рас­стелим слоистую толщу, содержащую второй признак, за ней пусть располо­жится толща с третьим признаком, и т. д. Размер горизонтальной развертки и будет тем критерием, который нам нужен. Он увеличивается с возрастанием количества выделяемых слоистых толщ и протяженности каждой из них, уменьшается с убыванием этих величин.

В качестве геохронологической шкалы будем выбирать последователь­ность стратифицирующих признаков, обеспечивающую максимальный размер горизонтальной развертки. Сходство каких-либо слоев по этим привилегиро­ванным признакам будем по определению считать их одновозрастностью. Чле­ны шкалы назовем в соответствии с традицией руководящими признаками.

Остается последний вопрос - насколько богатым будет класс «взаимно же­стких» предметов, в который войдет последовательность признаков, состав­ляющих геохронологическую шкалу, или многие ли слоистые толщи, залежи полезных ископаемых можно будет проследить с помощью этой последова­тельности?

Проанализируем эту проблему внимательнее. Допустим, мы предсказали с помощью руководящего признака N, что верхний угольный пласт одной из шахт соединяется под землей со средним пластом другой шахты, залегающим на глубине сто метров. Однако, выработав уголь полностью, мы прошли ком­байном по пласту до второй шахты и оказались на глубине не сто, а двести мет­ров, в пределах нижнего среди здешних пластов, а не среднего. Прогноз оказал­ся неверным, потому что границы, проведенные по признаку N, пересеклись с

границами прослеживаемых с его помощью тел - руководящие признаки ушли на глубину сто метров, а угольный пласт — на глубину двести метров.

Другой пример, на этот раз реальный. На великолепном геологическом по­лигоне в Большом каньоне реки Колорадо проверку эффективности прослежи­вания можно проводить безо всяких горных выработок. Полностью обнажен­ные пласты тянутся там непрерывно на расстояние более трехсот километров. Глинистые сланцы, получившие собственное название Брайт Эйнджел, на всем этом протяжении подстилаются одними и теми же песчаниками Тепитс, но за­ключают в своем основании на западе нижнекембрийские окаменелости, а на востоке - среднекембрийские [22]. Для нас неважно сейчас, что такое нижний и средний кембрий и даже что такое кембрий вообще. Достаточно того, что сред­ний кембрий моложе нижнего и сланцы Брайт-Эйнджел вытягиваются вдоль каньона в единый непрерывный слой не но сходству окаменелостей, а вопреки ему.

Проверка пересечения-непересечения прослеживаемых тел с границами, проведенными по руководящим признакам, осуществлялась за столетия геоло­гической практики в массовом порядке. Пересечения, надо признать, выявля­лись в заметном количестве, и все же они оказались в явном меньшинстве. Бе­зоговорочное превосходство осталось на стороне явлений непересечения. Руко­водящие признаки попали в очень обширный класс «взаимно жестких предме­тов».

Если бы не было опыта традиционной геологии и если бы определяемые нами временные характеристики не представляли собой логико­математического уточнения традиционных представлений, потребовалась бы специальная проверка, а это заняло бы не один год, и даже не одно десятилетие напряженного труда всемирной армии геологов.

...И все же, хотя ни выводимость из наблюдений, ни однозначность и не­противоречивость, ни целесообразность такого подхода к определению понятий геологического времени не вызывают сомнений, и хотя принципиальная ана­логия геологических и физических временных определений очевидна, убеждает эта аргументация далеко не всех.

Вернемся еще раз к логике мысли блаженного Августина: допустим, мы измеряем время в днях, иными словами, видимое обращение Солнца во­круг Земли мы принимаем за движение времени. «Я слышал от одного учено­го, - рассказывает он, - что наши времена суть не что иное, как движение пла­нет, солнца, луны и звезд» [1, с. 327].

Но ведь «когда Иисус Навин остановил солнце, при помощи Божией, — чтобы довершить победу над врагами, солнце прекратило свое движение, время же не прекращало своего течения, и эта брань была довершена в продолжение того времени, которого недоставало в этот день, но которое необходимо было для окончания битвы» [1, с. 329].

Предположим, что солнце действительно остановилось. Какой вывод мы сделаем? Увы, нам придется признать, что движение Солнца не является пред­ставителем обширного класса «взаимно жестких» процессов. Во всяком слу­чае, оно не может служить временным эталоном человеческой деятельности. И

мы будем вынуждены переформулировать прежнее определение. Выберем в качестве эталона другой процесс, не оставляющий сомнений в своей надеж­ности. Ведь все теоретические конструкции, и понятия в том числе, — наши ис­следовательские инструменты. И создаем их мы сами.

Но Августин предвидит подобный контраргумент заранее: «Если бы пре­кратилось движение тел небесных, а кружилось колесо горшечника, то неужели не было бы никакого времени, которым мы могли бы измерить обороты этого колеса?» [1, с. 327]. В общем-то, ничего невозможного нет и здесь. Потому что именно в таком положении оказался Галилей, когда ему понадобилось выяс­нить, уменьшается или увеличивается период колебаний маятника при умень­шении амплитуды колебания. Он не пользовался никакими движениями тел небесных. Наблюдая люстру, качавшуюся на длинной цепи в соборе своего родного города, он установил время колебания по числу ударов своего пульса [10, с. 29] и вывел из этих наблюдений закон о равномерности колебательного движения, - о независимости периода от амплитуды.

Ритмика наших внутренних процессов никогда не оставит нас без вре­менных эталонов. Да разве могут энергичного исследователя остановить какие- то мелочи, вроде полной остановки всех внешних движений! И меры длины, как и меры времени, были у Галилея всегда при себе, он в любой ситуации был готов воспользоваться хоть шириной черного слоя под ногтями, хоть величи­ной блошиного глаза... [7, с. 136].

Но отсюда следуют по крайней мере два вывода. Во-первых, наша внут­ренняя ритмика есть отражение ритмики внешней, в нас живут процессы окру­жающей нас природы, неотъемлемой частью которой мы являемся. И не было бы процессов внешних, нечему было бы и отпечатываться в нас. То есть, все равно - Солнце бы остановилось, остановился бы и пульс Галилея, или точнее, он не сформировался бы в течение всей биологической эволюции, не было бы ни люстры, ни ее качания, ни колеса горшечника, ни его, колеса, вращения. Так что вопрос, могло ли остановиться Солнце при продолжении течения вре­мени - прием столь же риторический, как и провокация: «Может ли Господь Бог побить простой шестеркой козырного туза?» В познании индивида, Авгу­стина и Галилея, Смита и Джонса, Иванова и Петрова можно представить оста­новку Солнца, но в нашем общечеловеческом багаже, в знаниях общества и ро­да человеческого, передаваемых от поколения к поколению, такого факта быть не могло. Или-или. Движение Солнца - не просто представитель предельно обширного класса «взаимно жестких» процессов на нашей планете, оно создает все эти процессы, определяет их все, и каждый по отдельности, и всё их мно­жество, и все их отношения друг с другом.

Во-вторых. Когда мы ставим проблему, - а вдруг проведенные нами линии изохронности пересекают действительно существовавшие в геологическом прошлом изохроны? — мы проводим экстраполяцию не только действия нашего инструмента на ранее существовавшую действительность процессов прошлого, мы экстраполируем два продолжения нашей мысли: с одной стороны, расши­ряем сферу действия нашей измерительной конструкции, с другой стороны, создаем в воображении ту самую «действительность» временных событий гео-

логического прошлого, о которой мы знаем гораздо меньше, чем о своем инст­рументе. И если при определении введенных описанным здесь образом поня­тий геологического времени были выполнены все очень жесткие требования гносеологии, логики и прагматики, то представления о «действительности» со­вершенно бессодержательны в любом смысле. Получается галилеевское igno- tum per ignotius - оценка неизвестного еще более неизвестным.

Нет нашей реконструкции геологического времени, с одной стороны, и самого по себе геологического времени, с другой стороны. И то и другое — продукты нашей собственной мысли. Просто явные построения времени конст­руктивны, а «само по себе» время неявно и туманно. И даже если наши по­строения это фантастика, то хотя бы научная, а «время как оно есть» — фантас­магория, мираж.

И напоследок еще две рационалистических дефиниции времени, дошедшие до нас от античности.

«Время - движение Солнца, мера пути», — находим в собрании сочинений Платона [31, с. 427]. Правда, авторство Платона в этом определении сомни­тельно, но А.Ф. Лосев отмечает его большую близость несомненным платонов­ским текстам [19, с. 42]. Особых изменений в результаты сравнительно с раз­мышлениями над текстами Августина вносить не приходится, да и развернутых умозаключений по этому вопросу сам Платон не приводит.

У Аристотеля - классическая формула: «Время есть мера движения» [2, с. 82]. Но здесь имеем дело скорее не с определением времени через движение, а с характеристикой движения с помощью времени. О том, что же такое само время, Аристотель не говорит.

Время в жизни

Научное понятие времени возникает как результат построения, и оно не совпадает с обыденным представлением о времени, хотя и не должно ему про­тиворечить. Оно конструируется последовательно и строго, начиная с первич­ных (для науки, а не для жизни!) специально научных понятий — физических, астрономических, геологических.

Также и времени нет самого по себе, но предметы Сами ведут к ощущенью того, что в веках совершилось, Что происходит теперь и что воспоследует позже.

И неизбежно признать, что никем ощущаться не может Время само по себе, вне движения тел и покоя.

Так писал Тит Лукреций Кар [21, с. 38].

Назначение времени в науке совсем другое, чем в жизни, и критерии для оценки временных построений в естествознании должны быть иными, чем в жизни.

Зачем же нужно понятие времени в естествознании? Для упорядочения множества событий. Набрасывая временную координатную сетку на множест­ве

во событий, мы получаем возможность изучать их распределение, выявлять за­кономерности, имеющие многочисленные практические последствия.

Но существует и другая, прямо противоположная сторона. Если в точном естествознании мы слишком далеко ушли от нашего житейского понимания времени, то не ушло ли само нынешнее обыденное представление о времени от изначального?

Любое восприятие, свидетельствующее о времени, доступно лишь для су­щества, у которого есть память. Нет памяти, нет и движения, изменения, време­ни, продолжает тему О. Шпенглер [52, с. 510].

А когда в забвении и экстазе память отключается, перестает существовать и время.

Смерть и Время царят на Земле.

Ты владыками их не зови!

Все, кружась, исчезает во мгле, Неподвижно лишь солнце Любви [41, с. 24].

С любовью-то тут все ясно, а вот почему «смерть и время», почему в чет­веростишии В.С. Соловьева они стоят вместе и вместе противостоят солнцу, любви, жизни?

А дело вот в чем. Не только научное понятие времени, но и наше нынеш­нее житейское время строится на основе познания прошлого, выведения его законов и экстраполяции, переносе этих законов в будущее.

Истоки можно найти у Платона. Для него время состоит только из прошло­го и будущего, настоящее же - не время, а вечность: «"Было" и "будет" суть ви­ды возникшего времени, и, перенося их на вечную сущность, мы незаметно для себя делаем ошибку. Ведь мы говорим об этой сущности, что она "была", "есть" и "будет", но, если рассудить правильно, ей подобает одно только "есть"» [32, с. 440].

Жить можно только в настоящем, только здесь и сейчас. Будущее же — это наши ожидания, прошлое — наши воспоминания, утверждает блаженный Августин [1, с. 336]. И это мы сами, только мы подстраиваем наши ожидания к нашим желаниям, к нашему характеру, а из прошлого наша послушная и ус­лужливая память сохраняет лишь то, что нам угодно, ибо тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман. Другими словами, наше собственное прошлое, равно как и прошлое государства, человечества строится, перестраи­вается, перекраивается, и каждая новая эпоха строит себе свое новое прошлое.

Прошлое - то, что мы анализируем, будущее - то, что мы прогнозируем, и получается, что время (прошлое и будущее без настоящего) есть рациональный аргумент аналитически-прогностической функции нашего ума. Опять-таки ментальная, неэмоциональная конструкция.

«Мгновенье, тебе я рад, остановись!» - молит доктор Фауст, разочарован­ный во всем, познавший мир и пресыщенный им. В человеческой ли это власти, да и есть ли в том какой-нибудь смысл? Разве время — это не то, что течет необратимо и не может не течь?

Не вмешательство ли высших сил требуется для выполнения этого бес­смысленного, от одного лишь отчаяния высказанного требования? И в самом

деле, вот пример оожественного вмешательства в оезостановочность течения времени: «И ангел, которого я видел стоящим на море и на земле, поднял руку свою к небу и клялся,...что времени больше не будет» (Откр. 10:6).

Но нет, вот и человеческие попытки найти решение той же, парадоксально­бессмысленной проблемы. Вот необычные свидетельства эпилептика Ф.М. Достоевского о мгновенной вспышке света, после которой наступало небытие, со стороны воспринимаемое как припадок: «Что же в том, что это болезнь?... Какое до того дело, что напряжение ненормальное, если самый результат, если минута ощущения, припоминаемая и рассматриваемая уже в здоровом состоя­нии, оказывается в высшей степени гармонией, красотой, дает неслыханное и негаданное дотоле чувство полноты, меры, примирения и восторженного мо­литвенного слития с самым высшим синтезом жизни?

...В этот момент... мне как-то становится понятно необычное слово о том, что времени больше не будет. Вероятно... это та же самая секунда, в которую не успел пролиться опрокинувшийся кувшин с водой эпилептика Магомета, ус­певшего однако в ту самую секунду обозреть все жилища Аллаховы» [11, с. 240-241].

Да и надо ли быть эпилептиком, чтобы пережить ощущение отсутствия времени? Когда женщина возвращается с седьмого неба после любовного экс­таза, она знакомится заново с миром, и тот момент, когда она была вне време­ни и пространства, была здесь и сейчас, было ли это исчезающе малой точкой в исчезающе малый промежуток времени, или это была безграничность, — веч­ность и бесконечность? Разве возникает какая-либо потребность в построении объективных временных конструкций, когда человек избавляется от своего изолированного Я, растворяясь в гармонии?

Когда мы Живем, наслаждаясь жизнью, мы не строим никаких конструк­ций, мы не вспоминаем прошлые события, не реконструируем их последова­тельность, не прогнозируем никакое будущее течение событий. И для эмоцио­нально-образного мышления это гораздо яснее, чем для рационально­логического:

Двум так просто

Разминуться В человечестве.

Если встретились,

Минуты

Станут вечностью [24, с. 15].

Обратите внимание, — минуты не покажутся, а именно станут вечностью!

Плотин так же, как и Платон, считает временем только прошлое и буду­щее: «Начала же, к которому не применимы категории ни прошедшего, ни бу­дущего, а только настоящее, которое поэтому является бытием в полном покое, безо всяких предстоящих или уже состоявшихся переходов в мир будущего, - такое начало и есть вечность» [33, с. 95]. Только любовь делает это начало веч­ностью, создавая абсолютно неделимое Всеединство. «Это начало обладает бытием независимо от какого бы то ни было количественного определения и до всякого количественного определения. Кроме того, будучи свободным от

количественных определений, оно не должно сочетаться ни с чем, что причаст­но количеству. Ибо в этом случае жизнь его распалась бы на части и этим рас­падением была бы уничтожена его абсолютная неделимость» [33, с. 99].

Почему так? Потому что и в прошлом, и в будущем есть следующие друг за другом моменты, которые можно измерять, пересчитывать, что неизбежно потребует признать их отдельными друг от друга; следовательно, разделение неизбежно, и — нераздельная целостность перестает существовать! Только в на­стоящем, равно как и в вечности, нет отдельных моментов. Только всесоеди- няющая любовь уничтожает отделение друг от друга тел и событий. Вечность - только в единстве! [33, с. 98].

Только когда мы выпадаем из гармонии жизни, когда жизнь в блаженстве слияния сменяется унылым механическим существованием, тогда появляется и время. Вот он, оказывается, смысл словосочетания «смерть и время»! Прозяба­ние, когда ты вечно помнишь о прошлом и вечно пытаешься строить прогноз относительно будущего, — это не жизнь.

Нет, во всем прав Владимир Соловьев, это взамен настоящей гармоничной жизни появилось время. Время, то есть наши воспоминания и наши ожидания, и смерть — философские категории одного порядка!

И наше привычное ощущение того, что время течет, и не течь не может, - вовсе не самые глубинные традиции понимания времени, взять хоть инди­видуальное человеческое развитие, хоть развитие рода людского.

Вот как представляет себе зарождение нашей исходной интуиции времени из нашего первого индивидуального знакомства с миром К.Д. Ушинский. У нас есть воля, которую мы используем, чтобы совершить любое движение лю­бым органом нашего тела, и есть мускульное чувство, которое дает нам сведе­ния, совершено или нет это движение.

Это чувство позволяет нам отличить длительное движение от кратковре­менного по наличию или отсутствию усталости, по большей или меньшей ус­талости. «Мы получаем возможность измерять не усталость временем, о кото­ром мы еще ничего не знаем, а время усталостью, которую мы непосредствен­но ощущаем в чувстве усилия и его возрастании или возвышении... Вот, по всей вероятности, первые основания наших математических познаний: потому- то корни их и лежат до того глубоко, что многие мыслители считали эти корни врожденными» [48, с. 344].

Итак, человеческая интуиция времени выводится из чувства мускульных усилий, а они совершаются под действием усилия воли. Воля же это всегда преодоление, преодоление внешнего сопротивления, преодоление своего не­желания, своей лени и слабости. То есть время возникает только тогда, когда мы принуждаем себя. Однако «принуждать себя вечно никто не в состоянии», — говорит К.Д. Ушинский [48, с. 216], тем не менее в нашей нынешней почти на­цело искусственной жизни именно это и приходится делать.

«Долг! - восклицает Иммануил Кант. - Дивная мысль; ты, которая дейст­вуешь не заманчивым обещанием, не лестью, не угрозой, а просто налагая на душу свой закон; ты, вынуждающая к себе уважение, если и не всегда - пови­

новение; ты, перед которой смолкают все вожделения, как бы втайне они ни возмущались — откуда взялся твой прообраз?» [Цит. по.: 43, с. 28].

В цивилизованном обществе человек никогда не бывает самим собой, свою глубинную сущность он маскирует личностью, то есть набором личин, масок, социальных ролей [46, с. 132], он вынужден ходить застегнутым на все пугови­цы, по одной половице и под чужую музыку, вечно терпеть, подчиняться нрав­ственным императивам, выполнять все требования социума, не выходить за предписанные ему пределы.

«Вот почему, может быть, житель Востока так любит гашиш и опиум: эти опьяняющие средства, сильно возбуждая нервы, занимают его душу яркими картинами, не требующими никаких душевных усилий» [48, с. 345]. Устарел в данном пункте наш великий педагог! Наркомания нынче головная боль имен­но Запада, и как раз потому что никто уже не в состоянии бесконечно принуж­дать себя.

Вот как наставляет молодежь Б. Франклин, самый американский америка­нец:

«Тот, кто мог бы ежедневно зарабатывать по 10 шиллингов и тем не менее полдня гуляет или лентяйничает у себя в комнате, должен, если он расходует на себя всего только 6 пенсов, учесть не только этот расход, но считать, что он истратил, или, вернее, выбросил сверх того, еще 5 шиллингов... Деньги могут родить деньги, и их отпрыски могут породить еще больше, и так далее... Кто убивает супоросую свинью, тот уничтожает всё ее потомство вплоть до тысяч­ного ее члена. Кто изводит одну монету в 5 шиллингов, тот убивает все, что она могла бы произвести: целые колонны фунтов стерлингов... Веди точный учет твоих издержек и поступлений» [27, с. 605-606].

В Бенджамине Франклине, который является изобретателем громоотвода, газетной утки и республики, мещанское миропонимание достигает своего апо­гея, - убежден Вернер Зомбарт. - От разумности и благоразмеренности этого американца прямо-таки дух захватывает, у него все стало правилом, все изме­ряется правильным мерилом, всякий поступок сияет экономической мудро­стью. Он любил экономию!

В его дневнике был помещен список добродетелей из тринадцати пунктов: 1) умеренность, 2) молчание, 3) порядок, 4) решимость, 5) невзыскатель­ность, 6) прилежание, 7) откровенность, 8) справедливость, 9) обуздание, 10) чистоплотность, И) спокойствие, 12) целомудрие - имей половые отношения редко, только для здоровья или для потомства, никогда не доводи их до отуп­ления и расслабления, 13) кротость.

Каждый вечер он ставил плюсы или минусы против соответствующего но­мера добродетели, - исполнялся ли сегодня пункт первый, второй, пятый, две­надцатый... Он старался держаться подальше от таких мест, где устраивались пустые развлечения, никогда не рыбачил, не охотился и т. д. Такой образ жизни, надеялся он, поднимает кредит [12, с. 93]. Вот уж образ так образ, не жизнь, а воплощенное расписание!

И как бы, вы думаете, подошли эти протестантские идеалы к жизни рус­ского мужика? Ведь он и горькую пьет, он и песни поет, и еще кое-чем занима­

ется! Его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда: «Черт побери все!» - его ли душе любить экономику и вести такой размерен­ный образ жизни? Ну уж нет, если это и есть жизнь, то что такое тогда смерть? Порядка на кладбище много, а можно ли загнать в рамки жизнь?

«Цивилизованный человек отличается от дикаря главным образом благора­зумием, или, если применить немного более широкий термин, предусмотри­тельностью, - считает Б. Рассел [37, с. 49]. - Грубо говоря, трезвая цивилиза­ция в сфере мышления тождественна науке» [37, с. 50]. Потому и время для ев­ропейца тоже практически тождественно научному инструментальному поня­тию. И вполне созвучна с этими выводами самооценка западной цивилизации как прометеевской, Прометей же, при том, что он и титан, и бунтарь-богоборец, он прежде всего предусмотрительный, как переводится с греческого его имя. «Не является ли именно прометеевский дар предвидения и самообеспечения бедой культуры, поскольку применение ее не знает ни удержу, ни цели?» - по­дозревает Г.-Г. Гадамер [6, с. 253] Плохо приковали этого Прометея, сокруша­ется Андре Жид [6, с. 254].

И именно эта беда культуры породила такой необычный феномен цивили­зованного существования, о котором пишет А.М. Шкуркин [51].

Когда ты выполняешь работу, которая тебе не в радость, которая не прино­сит тебе самозабвения, когда ты отрабатываешь повинность во имя внешнего, пусть даже и религиозного или нравственного, долга, то ты только и ждешь, ко­гда же вся эта каторга закончится и ты снова начнешь жить.

Это явление было названо синдромом отложенной жизни. И если отложенная жизнь незаметно подменяет всю твою настоящую жизнь, то неизбежно возникает вопрос о смысле жизни вообще, и тебя все больше и больше наполняют, перепол­няют сомнения, - да зачем вообще вся эта тягостная бессмыслица? И чем большую роль начинает играть в социальной атмосфере синдром отложенной жизни, тем сильнее ощущение неудовлетворенности, тем глубже депрессия, тем выше девя­тый вал суицидов.

И когда ты работаешь за деньги, в твоем самоощущении неизбежно возни­кает все тот же синдром отложенной жизни. И даже трудовые успехи, даже восторги твои станут неполноценными и убогими. Я знал таких моряков, кото­рые при виде трала, полного рыбы, восклицали: «Это наша водка, наши бабы!»

Активнейшая, изматывающая деятельность во имя выгоды, приносящая поль­зу, измеряемую всеобщей потребительной стоимостью, деньгами, неизбежно тре­бует рационализации, которая приводит за собой науку со всеми ее инструментами, и время пошло, секундомер включен, он начинает отсчитывать срок, отпущенный тебе для твоей отложенной жизни.

«Во имя полезного результата человек забывает или не видит, значения са­мого процесса деятельности. Здесь критерием важности результата становится время, отнятое у жизни, и, следовательно, возможность оценить затраты труда, т. е. стоимость. Там, где мы наблюдаем себя затрачивающими силы и время, мы и находимся в труде и говорим, что это "стоит труда"» [56, с. 254].

Прав С.Е. Ячин, когда появляются трудодни, нормочасы, время вообще, которое лучше назвать трудовременем, нормовременем, то оно отнимается у

настоящей жизни. Когда мы наблюдаем себя в труде, то нет вдохновения, само­забвения, нет избавления от Эго, и ты чувствуешь его, свое Эго, как больной зуб, как больную печень, ты сам становишься больным органом природы. От­ложенная жизнь это просто болезнь - болезнь и не телесная, и не душевная даже, а болезнь экзистенциальная, нарушение твоей целостности.

Прав и Б. Рассел, цивилизованный человек отличается от дикаря своей трезвостью, предусмотрительностью, и эталоном здесь является Бенджамин Франклин, изобретатель громоотвода и республики, но ведь жить можно, вспомним Льва Толстого, только покуда ты пьян жизнью. Человек, живущий среди второй природы, рукотворной, искусственной, это не только производи­тель, это прежде всего продукт производства. Homo occidentalis сам для себя стал объектом, стал средством производства, инструментом, деталью машины по производству вещей. Стал он сам себе и хронометром, хотя нет, немножко не так - он не измеритель времени, а его изобретатель и создатель. Время - не для жизни, это категория науки и отложеннойжизни. Человек стал рабом сво­их же собственных орудий, инструментов, и не только материально­вещественных, но и интеллектуальных. И прежде всего он стал рабом времени.

Но не всякий труд порождает отложенную жизнь.

Тот же трал, полный рыбы, если это не водка и не бабы, а для Родины... Саперы по горло в ледяной воде наводили переправы под обстрелом, под бом­бежкой... Подростки по четырнадцать часов стояли у станков: «Все для фронта, все для Победы!» Если ты работаешь на выкладку во имя высших целей, для любимой, для семьи, для Родины, твой труд становится вдохновенным, творче­ским, он наполняет, обогащает, а не обедняет жизнь. И вовсе не обязательно вдохновение связано только с интеллектуальной деятельностью. Хороший па­харь, говорит А.Н. Энгельгардт, не тот, кто хорошо пашет, а тот, кто любуется вспаханным [55, с. 389].

А когда есть эгоизм, когда нет избавления от Эго, то даже прекращение работы не приносит отдыха. Когда ты ничего не делаешь и замечаешь это ни­чегонеделание, ты начинаешь маяться от скуки. Скука это мучения от нерас­траченной жизненной энергии. Так что хоть в нелюбимом деле, хоть в безде­лье, если ты не отключаешься, возникает синдром отложенной жизни. А в от­ключке и время перестает существовать.

Будьте как дети, ибо их есть царствие небесное, - призывал Иисус. Не принуждайте себя, вернитесь к естественности поведения!

«При сильном опьянении человек разучается в тех привычках, которые, ка­залось, были неотъемлемою принадлежностью его природы: разучается на вре­мя в привычках беспамятного детства; так, например, у него двоится в глазах, т. е. он видит два предмета двумя глазами; у него кружатся предметы при дви­жениях головы, т. е. представляются ему, как представляются они младенцу; он протягивает руку, чтобы схватить далекий предмет, натыкается на печку, кото­рую считает далекою; он разучивается ходить, т. е. комбинировать движения своих мускулов, и поднимает ногу, когда надо ее опустить, — вот почему пья­ным так неудобно ходить по лестнице....Во всех действиях и словах пьяный резко напоминает собою младенца: вместо речи он издает лепет, подобный

младенческому; кричит без цели, как ребенок, из одного удовольствия крик­нуть, двигает руками и ногами без всякого соображения и соответствия движе­ний, только из одного удовольствия двигаться. И чем сильнее степень пьянства, тем ближе человек к младенчеству, так что он и засыпает наконец безмятежным сном младенца» [48, с. 254].

К этому необходимо лишь добавить — человек возвращается к тому мла­денческому состоянию, когда он не делал никаких волевых усилий и ни к чему себя не принуждал, и потому времени для него не существовало.

И призывы к любви звучат в заповедях мировых религий: «Бог есть лю­бовь» (1-е Иоанн. 4: 8), «Пребывающий в любви пребывает в Боге» (1-е Ио­анн. 4:16), - что тоже означает отказ от принужденности, искусственности по­ведения, ибо, как учил блаженный Августин: «Ата, et fac quod vis», — люби, и делай что хочешь! [38, с. 74].

Самозабвение, избавление от Эго, от своего изолированного Я, сопровож­дающееся исчезновением времени, дарит и магия искусства: «В освобождении личности от своего отделения от других людей, от своего одиночества, в слия­нии личности с другими и заключается главная привлекательная сила и свойст­во искусства», — настаивает Лев Толстой [44, с. 165]. И доказывает это приме­рами из всей истории искусства от Античности до Средневековья. Были обще­доступны и общепонятны, и потому объединяли всех, евангельские притчи, жития святых, греческая скульптура, архитектура и роспись храмов, поэмы Го­мера и Гесиода, трагедии Эсхила и Софокла.

И исчезновение времени происходит вовсе не так, как это мог бы истолко­вать несгибаемый рационалист, — да, мол, я могу представить, что в состоянии отключки некая экзальтированная личность утрачивает ощущение времени, но ведь на самом деле оно продолжает идти! Снова мы вынуждены возвращаться к тому же феномену, — что же это такое, «время на самом деле»? Почему время того индивидуума, для которого оно исчезло в магическом акте искусства, это его иллюзия, свидетельствующая лишь об его неспособности к настоящему по­ниманию и мышлению, а время его критика и оппонента, не доверяющего его выводам, — истина?

И возможны ли вообще какие-то свидетельства в пользу реального исчез­новения времени или вопрос так и обречен сгинуть в неизвестности и ненужно­сти на поле схоластических баталий?

Светлана Николаевна Каргополова, преподаватель Хабаровского института искусств и культуры, тепло вспоминает о клубной самодеятельности. Семь лет вела она хоровой кружок, и ее воспитанницы сжились за эти годы, как одна се­мья. Повыходили девушки замуж, обзавелись детьми, хозяйством, заботами, а вот на хор спешили, уставшие, после работы, урывая время от всех дел и хло­пот. И удивительно, необъяснимо, но спустя семь лет девушки выглядели мо­ложе всех своих ровесниц, моложе даже самих себя, какими начали они свои занятия художественной самодеятельностью.

Откуда это? А вот откуда. Человек сладко спит без сновидений, и встает на следующий день посвежевшим, отдохнувшим, полным сил. Из какого источни­ка он черпает силы? Если человек спит спокойно, он забывает о себе, о своих

трудностях, проблемах и недоразумениях, избавляется от своего Эго, от своей отделенности от мира, сливается с Абсолютом, в котором безбрежно разлита энергия, и заряжается этой энергией. Так же и в любви, и в творческом горе­нии. Если девушки семь лет жили в состоянии самозабвения, творчества, они, избавляясь в моменты вдохновения от своего противостояния всему миру, вос­соединялись с вечностью и подключались к его бесконечной энергии.

И для Востока, где основой культуры является отказ от противопоставле­ния моего Я всему миру, это само собой понятно. Для последователя хатха- йоги, пишет Свами Вивекананда, и сто лет ничего не значит, и в сто пятьдесят он совсем молод и свеж и не имеет ни одного седого волоса [4, с. 401].

Преждевременное изнашивание организма — результат добровольного заключения в камере-одиночке своего эгоизма. И вовсе необязательно физиче­ское одиночество, если ты и вместе с кем-то все равно один, если это одиноче­ство вдвоем, одиночество среди толпы, одиночество в компании «друзей». А когда ты сбросил с себя неимоверную тяжесть брони — от всех и против всех — тогда ты и получаешь подпитку от Абсолюта. Недаром говорят: разделенная радость - двойная радость, разделенная беда - полбеды.

Самозабвение, растворение в гармонии Абсолюта — это как сон, когда ты забываешь себя, избавляешься от своей отделенности и припадаешь к великому источнику силы и радости, к источнику жизни и молодости. Говорят о челове­ке, обычно о недобром: «Он хороший,...когда спит». А ведь верно. Когда ты спишь, ты не можешь быть плохим, враждебным всему миру. За то и награда, свежий запас сил. Когда же и в кошмарах беспокойного сна ты продолжаешь бороться, за кем-то гонишься, от кого-то убегаешь, награды нет — ни отдыха, ни нового запаса сил. Кстати сказать, в индийской йоге глубокий сон без сновиде­ний признавался третьим этапом из четырех на пути достижения полной отре­шенности от житейских воспоминаний и ожиданий [54, с. 121].

Вот и в искусстве, если оно настоящее, все так же, как и в безмятежном сне. И тогда нет разделения на исполнителей и зрителей, на участников велико­го возвышающего действа и пассивную массу в зале, на творцов и потребите­лей искусства. Тогда захватывает всех и несет, и обогащает блаженством и со­вершенством.

Во времена потерянного рая, рая гармонии человека со своей душой и со всем миром, это общение со всем окружением не прерывалось ни на мгнове­ние. Но потом человек выпал из Всеединства, познал свою отделенность, раз­делил все великолепие мира на приятное и неприятное, приемлемое и неприем­лемое, и оказался вынужденным прятаться от уже непереносимых с этих пор условий за стенами жилища. Прежняя гармония бездеятельного созерцания оказалась ему уже не по силам. «Действие, - говорит Плотин, — есть ослабле­ние созерцания» [3, с. 238]. Увы, многим оказывается нынче уже не по силам и любить.

И что же, это и было концом света? Нет, потеряно было далеко не всё. Но утрату пришлось восполнять.

В сумраке и в тиши жилища неизбежно появлялось желание возвратить мгновения радости, подаренные недавним общением с природой, мгновения,

безвозвратно ушедшие и от того еще более остро необходимые. Это и было «Мгновение, тебе я рад, остановись!» - это и была ре-лигия, восстановле­ние связи с праздником жизни... Это — компенсация утраты чего-то недостаю­щего и очень важного, это сотворение искусственного взамен отсутствующего в данный момент естественного. И человек всеми возможными способами вос­производит красоту природы, ее величие, свои восторги от еще не угасшего в памяти общения с подаренньши ему благами естества Вселенной. И в жилище зазвенели песни весеннего пробуждения природы, и снова охватило человека пережитое счастье полного слияния со всем миром, и прозвучали рассказы о событиях, погружающие самого рассказчика и его слушателей в обстановку ра­дости, испытанной им когда-то, и сами собой возникли наяву сценки и целые театральные постановки памятного события или целой цепи событий со всеми деталями благотворных очищающих эмоций.

Происхождение греческой трагедии, родоначальницы театра, восстановил Фридрих Ницше [28].

Зарождение драматургии было связано с празднествами встречи Диониса или Вакха, отца плодородия, Бога-Разрешителя, отменявшего все запреты, доз­волявшего делать все, что хочешь. Вся община собиралась в одном месте и сливалась в едином вдохновенном хоре. Люди пели и плясали, обнимались и целовались, предавались высокому чувству взаимопонимания и слияния в экс­тазе радости.

...Для меня на всю жизнь примером истинного всенародного праздника ос­тался День Победы. Девятого мая 1945 года весь город, а жил я тогда, и ждал с войны отца, в подмосковном Ногинске, весь, абсолютно, до самого последнего инвалида, был на улице. Все плакали от радости, смеялись, пели и кричали, плясали вприсядку или просто притопывали и кружились, не обращая никакого внимания, как это выглядит со стороны. Люди вымазывали лица углем и рас­крашивали их в самые дикие цвета чем ни попадя, одевали вывернутые наиз­нанку пальто, полушубки овчиной наружу, рядились почище древних скоморо­хов. Военному не давали и шагу пройти по земле, его подбрасывали и переда­вали с рук на руки. В общем, это была настоящая, древнейшая вакханалия все­народного торжества.

И ничем не отличалось выражение всеобщей радости в любой точке зем­ного шара, у любой расы и любого племени.

...По прошествии времени, с утратой Всеединства, хор у древних, древ­нейших, доисторических греков стал не всеобщим. Вся округа по-прежнему со­биралась в излюбленном месте, обычно в живописном горном амфитеатре, но пели уже не все. И возникла потребность как-то выделить место для певцов, появилась орхестра, возвышение посреди амфитеатра, где собирались наиболее активные участники праздника. Но весь амфитеатр, по мере личного таланта, все же подпевал орхестре.

Первый из великих греческих драматургов, Эсхил, ввел в сценическое, уже сценическое, посреди орхестры, действие одного актера, который своим речи­тативом придавал какую-то упорядоченность вакхическому празднику, задавал тон и направление всеобщему стихийному творчеству. У его последователя,

Софокла, появился на сцене второй артист, возник театральный диалог. Хор из­бранных, орхестра, и артисты, исполнители замысла автора, массовика- затейника, штатного тамады, мало-помалу оттесняли остальных членов общи­ны в тень, формируя тем самым публику, зрителя и слушателя. Еврипид ввел третьего актера, сценарий стал жестким, импровизация в ходе праздника стала еще менее возможной, совместное творчество активных и пассивных участни­ков драмы превращалось в диковинное исключение. Так возникал современ­ный, настоящий театр, в котором о равенстве автора, исполнителя и зрителя уже не может быть и речи.

И все же главное, начало начал, заключалось во всенародном празднике, причем это был праздник труда и урожая, праздник сбора винограда, почему Дионис и предстает перед нами, далекими потомками, увенчанным виноград­ной лозой.

Даже ортодоксальный рационалист Бертран Рассел признаёт, что диони­сийские обряды «были таковы, что вызывали сильное коллективное возбужде­ние, в котором индивиды утрачивали чувство своей разобщенности и начинали чувствовать себя одним целым со всем племенем» [37, с. 44].

Счастье, растворение в любви невозможно ни в прошлом, ни в будущем, а именно сей момент; и хорошо вовсе не там, где нас нет, как это часто говорит­ся, — наоборот, только там, где я есть в данное мгновение. Раньше, во времена потерянного рая, состояние «здесь и сейчас» было равнозначно счастью, то есть дело не в условиях, только обрати внимание на то, что с тобой происходит в данный момент. Нынче же... Что может получить современный человек, горо­жанин, оставаясь здесь и сейчас? Он видит себя среди железобетона, асфальта, враждебности, ненависти, корысти, и он всей душой устремляется куда угодно, только бы подальше от этого мерзкого «здесь и сейчас», - в пивную, козла в домино забивать, детективы читать, порнографию разглядывать, язык чесать ни о чем, так что и вспомнить невозможно уже через пять минут, о чем говорили. Лишь бы время убить!

Удивительный эксперимент провел Георгий Гурджиев [47]. Он заставил своих учеников заняться самопогружением. Оказалось, человек никогда не бы­вает «здесь и сейчас», его всегда что-то отвлекает, он всегда не в себе, он вне себя. Совершенно обоснованно человек стремится за пределы себя, но истин­ное стремление за пределы - туда, где происходит слияние в любви, а не любое слияние. Так и секс вместо любви — трагическая дезориентация. Так же и слия­ние с толпой фанатов какой-нибудь ничтожной рок-звезды, с поклонниками «своего» футбольного клуба...

Греки, понимая, что человек переутомляется от непрестанного противо­стояния всему миру, нашли легальный способ регулярно размагничиваться, сбрасывать напряжение. Во время элевсинских мистерий люди бесновались, пускались в дикий разгул, теряли голову от недолгой вседозволенности. Нечто подобное происходит ныне на знаменитых бразильских карнавалах, на танце­вальных вечерах молодежи, в ашрамах у скандально известных «секс-гуру». Люди ведут себя, можно сказать, как с цепи сорвались. Хотя...

Есть немудрящая шутка у молодежи. Один говорит: «И вот стою я как ду­рак...», — а другой перебивает: «Почему "как"»?

Вот и здесь. Почему «как»? Действительно с цепи сорвались, потому что в этом мире, который во зле лежит, только цепь и является единственным спасе­нием от всеобщего взаимопожирания.

Да и много ли дают периодические выпускания пара из перегретого котла? Это же не решение! Возвращаться в мир все равно придется, он же от твоего временного размагничивания не изменится! Да и сама процедура разгрузки создает собственные проблемы, и немалые.

Так где же выход? Вернуться к себе, найти себя, ибо танцевать можно только от печки. Сначала вернись к себе, а потом ищи новый маршрут бегства от своей самости, от эгоизма. Выход - на пути экстаза, слияния со всем сущим, с ближним, с семьей, народом, природой, Абсолютом. И только тот путь, кото­рый ведет к единению, дарит гармонию и блаженство истинного самозабвения.

А что такое, в конце концов, праздник? Почему мы наслаждаемся праздно­стью, выбивающей нас из привычного, ставшего тягостным ритма трудов, забот и обязанностей? Потому что возвращение к глубинному смыслу восприятия времени «характерно и для праздника, задающего свое собственное время, за­ставляющего его застыть - в этом и заключается празднество» [5, с. 131].

И творчество никогда не обманывает. И творчество свободно, как и лю­бовь. Невозможно кого-нибудь заставить творить, как невозможно и заставить любить.

В творческом порыве человек сливается с материалом, с образом; танцор перестаёт существовать, и на сцене - танец; актер не играет, а проживает на сцене жизнь героя.

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней розы прозябанье...

И Бога глас ко мне воззвал:

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей

И, обходя моря и земли, Глаголом жги сердца людей!» [35, с. 345].

На тебя снисходит откровение, тебе открывается высшая истина, хотя нет, истина ничем не укрыта, покровы - на твоих глазах. Откровение — это ниспа­дение покровов с твоих глаз, это открывание твоих глаз. Просто до того ты не умел их открыть.

В восточной философии непривычное для европейца-рационалиста исклю­чение настоящего из категории времени, равно как и отождествление смерти со временем, а жизни с вечностью достаточно самоочевидно. «В Индии смерть называют временем, - пишет знаменитый гуру XX века Бхагван Раджниш (или Ошо, другое его духовное имя). - Мы называем смерть "КаГ и время мы тоже называем "КаГ... Употребление одного и того же слова для разных понятий означает очень глубокое понимание, и в этом много смысла... Если в вашем

понимании жизнь полностью поглотила смерть, осознание времени просто ис­чезло» [30, с. 194].

«Когда время сводится к абсолютной точке без протяженности, мы имеем "абсолютное настоящее"или "вечное теперь", - это уже Д. Судзуки, самый из­вестный на Западе современный дзэн-буддистский философ [42, с. 203].- С точки зрения экзистенциального мышления, это "абстрактное настоящее" не является абстракцией или логическим "ничто": наоборот, это есть живая, твор­ческая реальность». Но вот эта живая творческая реальность оттесняется на обочину под давлением враждебного, чуждого, - нами отчужденного! - внеш­него мира: «Абсолютное настоящее отступает назад: мы больше его не чувст­вуем. Мы сожалеем о прошлом и волнуемся за будущее.... Настоящее потеряло свою невинность и абсолютность. Будущее и прошедшее вторгаются в настоя­щее и душат его. Теперь жизнь задыхается, калечится и уродуется» [42, с. 209].

Когда ты не отягощен грузом прошлого и не беспокоишься о будущем, ко­гда настоящее не является просто точкой, одной из точек на траектории време­ни, тогда ты полный и безраздельный владелец своего собственного настояще­го. В обычном же состоянии вечного нашего беспокойства ты и о прошлом да­же в самые сладостные моменты все же забываешь не насовсем, оно какими-то краешками вторгается в твои переживания настоящего, и о будущем ты тоже не перестаешь заботиться, что-то тебе все-таки кажется впереди отнюдь не безоб­лачным. И полное отключение практически никогда не наступает.

«Вечность — это абсолютное настоящее, а абсолютное настоящее — это пре­бывание в состоянии "соно-мама", в котором жизнь утверждает себя во всей полноте» [42, с. 355], или, если воспользоваться терминологией А.М. Шкурки- на, перестает быть отложенной жизнью.Память и ожидание - это прекрасные качества сознания, продолжает развивать свою позицию Дайсэцу Судзуки, но когда дело касается непосредственно проблемы жизни и смерти, от них следует отказаться. Время - не конструкция, его не следует считать линией, тянущейся из прошлого через настоящее в будущее [42, с. 400].

О том же и Сэкида Кацуки: «Настоящее, настоящее и настоящее! Это на­стоящее время прерывается, если появляется рассудочная деятельность созна­ния. Вы размышляете о своих мыслях и находите различие между прошедшим мгновением и нынешним; вы намечаете порядок событий, вспоминаете про­шлое, строите догадки о будущем» [15, с. 560].

«Наши ссылки на прошлое — это воспоминания, размышления о нем; при таком способе "обладания" прошлым оно мертво, - подтверждает и Э. Фромм. - Однако можно вернуть прошлое к жизни. Можно пережить какую-нибудь ситуацию нашего прошлого так сильно и живо, как будто она происходит здесь и сейчас. А это значит, что можно воссоздавать прошлое, возвращать его к жизни (то есть в символической форме воскрешать умершее). И в той мере, в какой мы делаем это, прошлое перестает быть прошлым; оно есть нечто, про­исходящее здесь и сейчас» [50].

На старости я сызнова живу,

Минувшее проходит предо мною [36, с. 428].

В состоянии самадхи, то есть в переживании полного самозабвения, по­добного нирване Будды, можно говорить, что мы живем в полном смысле это­го слова: «В абсолютном самадхи время исчезает полностью, то же происходит и с пространством. Исчезает также причинность... В течение периода самадхи, в каждое его мгновение приходит и уходит только настоящее. Струится непре­рывный поток настоящего. Только в настоящем можно сказать, что мы сущест­вуем» [15, с. 561].

Об этой почти исчезнувшей ныне целостности ярче всего свидетельствует индийская йога, эта живая окаменелость, как называет ее Мирча Элиаде. Йоги «проникали в глубины бессознательного и были способны "пробудить" древние слои первичного сознания, фоссилизировавшегося у обычного человека... (с. 218) Идеал йоги - состояние дживан-мукты -означает жизнь в "вечном на­стоящем", за пределами времени... (с. 328) Упразднение же времени, как из­вестно, характерно для представлений о рае... (с. 208) Йог, который достигает асампраджнята самадхи, осуществляет мечту, которой человеческий дух был одержим от начала истории, - равняться всему, восстановить единство, воссоз­дать первоначальную недуальность, отменить время и творение (то есть много­образие и гетерогенность космоса); в частности уничтожить двоякое разделение реального на объект-субъект (с. 102)» [54].

...Когда же мы вспоминаем крылатую фразу Б. Франклина: «Время — день­ги» [27, с. 605], то понимание мысли В.С. Соловьева, поставившего смерть ря­дом со временем, от этого заметно увеличивается.

Облегчает понимание философской проблемы времени и альтернатива, поставленная Э. Фроммом: «Иметь или быть?»

Желание обладать требует полного включения в программу деятельности, во имя же повышения эффективности необходимо создать набор инструмен­тов, одним из которых и является категория времени. В геологии временные характеристики используются для поисков месторождений полезных ископае­мых, в физике для овладения и управления природными процессами и так да­лее. Специалист настолько привыкает к подобному употреблению времени, что и дома, освободившись от профессиональных обязанностей, остается вин­тиком производственного механизма, тем более, что раскрепоститься не дает ему производящее общество, вся сложившаяся и устоявшаяся духовная атмо­сфера социума. Время для него - внешняя, объективная категория, которую он продолжает по инерции использовать, тратить, беречь, экономить... Как вещь.

В отзыве на первый вариант моей рукописи о времени рецензент выража­ет недоумение: «Создается впечатление, что во второй части текста автор пе­рестает быть ученым». А как же иначе? Ученый это социальная роль, это про­изводственная функция, но ведь жить-то тоже хочется. А многим согражданам, особенно из интеллектуалов, уже кажется, что они и не живут, если ничего не производят и не участвуют в «общечеловеческом» спектакле. Работать мы все умеем, теперь настала очередь заново учиться жить.

Когда императив обладания сменяется свободой бытия, все меняется.

«Бытие не обязательно существует вне времени, но время вовсе не довлеет над ним. Художник имеет дело с красками, холстом, кистями, скульптор - с

камнем и резцом. Но творческий акт, "образ" того, что они намерены создать, выходит за пределы времени. Это вспышка или множество вспышек, но ощу­щение времени в таком "видении" отсутствует. Все это в равной мере относится и к мыслителям. Конечно, они фиксируют свои мысли во времени, но творче­ское постижение их — это вневременной акт. И это характерно для каждого про­явления бытия. Переживание любви, радости, постижения истины происходит не во времени, а здесь и сейчас. Эти здесь и сейчас суть вечность, или вневре- менность. Однако вечность вовсе не представляет собой бесконечно долгое время, хотя именно такое ошибочное представление очень распространено» [50].

«Когда превалирует принцип бытия, мы считаемся со временем, но не под­чиняемся ему. Когда же превалирует принцип обладания, считаться со време­нем означает подчиняться ему. В таком случае вещами являются не только ве­щи, но вообще все живое. Время начинает властвовать над нами. В сфере же бытия время оказывается свергнутым с престола; оно перестает быть идолом, который подчиняет себе всю нашу жизнь.

В индустриальном обществе власть времени безгранична. Современный способ производства требует, чтобы любое действие было точно "хронометри­ровано", чтобы не только работа на бесконечном конвейере, но и вообще боль­шинство видов нашей деятельности подчинялись бы фактору времени. Более того, время - это не только время, "время - деньги". Из машины нужно выжать максимум: вот почему машина навязывает рабочему свой ритм.

Именно посредством машины властвует над нами время. Лишь в часы, свободные от работы, создается у нас видимость какого-то выбора. И тем не менее мы чаще всего организуем свой досуг так же, как и работу, или восстаем против тирании времени, предаваясь абсолютной лени. Однако безделье, если не считать делом неподчинение времени, - только иллюзия свободы, на самом деле это всего лишь условное освобождение от тюрьмы, имя которой - "вре­мя"» [50].

Подведем итог всему' обсуждению проблемы. Время - категория науки и отложенной жизни. В истинной жизни нет времени, есть только настоящее, вечное «здесь и сейчас».

Литература

1. Августин. Исповедь блаженного Августина, епископа Иппонийского. М., 1914.

2. Аристотель. Физика. М., 1936.

3. Бергсон А. Два источника морали и религии. М., 1994.

4. Вивекананда С. Философия йоги. Магнитогорск, 1992.

5. Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного ИАктуальность прекрасного. М., 1991.

6. Гадамер Г.-Г. Прометей и трагедия культуры // Актуальность прекрасного. М, 1991.

7.Галилей Г. Диалог о двух главнейших системах мира Птолемеевой и Ко­перниковой. М.-Л., 1948.

%. Гейзенберг В. Физика и философия. Часть и целое. М., 1990.

Ч.Грюнбаум А. Философские проблемы пространства и времени. М., 1969.

10. Даннеман Ф. История естествознания. Естественные науки в их развитии и взаимодействии. II том. От эпохи Галилея до середины XVIII века. М.-Л., 1935.

11. Достоевский Ф.М. Идиот ИСобр. соч.: В 12т.. М., 1982. Т. 6.

12. Зомбарт В. Буржуа. М., 1994.

13.Кантор Г Основы общего учения о многообразиях // Новые идеи в ма­тематике. Сборник шестой. СПб., 1914.

14. Карнап Р. Философские основания физики. М., 1971.

15. Кацуки С. Практика Дзэн ИДзэн-буддизм. Судзуки Д. Основы Дзэн- буддизма. Кацуки С. Практика Дзэн. Бишкек, 1993.

16.Косыгин Ю.А., Салин Ю.С., Соловьев В.А. Философские проблемы геоло­гического времени // Вопросы философии. 1974. № 4.

17.Крымгольц Г.Я. О значении некоторых понятий в стратиграфии ИОбщие проблемы стратиграфии и биостратиграфии палеогена Тургая и Средней Азии. Л., 1964.

18. Лейбниц Г.В. Новые опыты о человеческом разуме. М.—Л., 1936.

19.Лосев А.Ф. Ранние диалоги Платона и сочинения платоновской школы И Платон. Диалоги. М., 1998.

20. Лоумен С. Выступление в дискуссии на сессии Американского геологиче­ского общества // Осадочные фации в геологической истории. М., 1953.

21. Лукреций.О природе вещей. М., 1958.

22. Мак-Ku Э. Фациальные изменения на Колорадском плато // Осадочные фации в геологической истории. М., 1953.

23.Мандельштам Л.И. Лекции по теории относительности И Полное собра­ние трудов. М., 1950. Т. IV.

24. Миланин Л. Музыка нового дня. Книга стихов. Хабаровск, 2005.

25.Молчанов Ю.Б. О различных смыслах отношения одновременности (к ис­тории вопроса) // Эйнштейновский сборник. М., 1968.

26. Молчанов Ю.Б. Время в классической и релятивистской физике. М., 1969.

27.Неусыхин А.И. «Эмпирическая социология» Макса Вебера и логика исто­рической науки ИМ. Вебер. Избранное. Образ общества. М., 1994.

28.Ницше Ф. Рождение трагедии, или эллинство и пессимизм // Фридрих Ницше и русская религиозная философия. Минск, 1996. Т. 2

29. Ньютон И. Математические начала натуральной философии. Перевод А.Н. Крылова И А.Н. Крылов Собрание трудов. М.-Л. 1936., Т. 7.

30. Ошо. Дао - три сокровища. Челябинск, 1994.

31. Платон. Определения // Платон. Диалоги. М., 1998.

32. Платон. Тимей // Филеб, Государство, Тимей, Критий. M., 1999.

33. Плотин. Эннеады. Киев, 1995.

34. Пуанкаре А. Ценность науки // О науке. М., 1990.

35. Пушкин А.С. Пророк ИСобр. соч.: В 5 т. СПб., 1993. Т. 1.

36. Пушкин А.С.Борис Годунов // Собр. соч.: В 5 т. СПб., 1994. Т. 2

37. Рассел Б. История западной философии. СПб., 2001.

38. Реале Дж., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней. СПб., 1994. Т. 2. Средневековье.

39. Салин Ю.С. Стратиграфическая корреляция. М., 1983.

40. Соколов Б.С.Биохронология и стратиграфические границы // Проблемы общей и региональной геологии. Новосибирск, 1971.

41. Соловьев В.С.Бедный друг, истомил тебя путь... // Серебряный век. По­эзия. М., 1996.

42.Судзуки Д. Основы Дзэн-буддизма // Дзэн-буддизм. Судзуки Д. Основы Дзэн-буддизма. Kaι∣yκu С.Практика Дзэн. Бишкек, 1993.

43. Тимирязев К.А. Значение переворота, произведенного в естествознании Дарвином// Ч. Дарвин. Происхождение видов. М., 1952.

44.Толстой Л. Что такое искусство? // Собрание сочинений в двадцати двух томах. М., 1983. Т. 15.

45. Уитроу Дж. Естественная философия времени. М., 1964.

46.Успенский П.Д. Психология возможной эволюции человечества // Г.И. Гурджиев. Беседы с учениками. Киев, 1992.

47. Успенский П.Д. В поисках чудесного. СПб., 1994.

48. Ушинский К.Д. Человек как предмет воспитания. Опыт педагогической антропологии. Т. 1 // Педагогические соч.: В 6 т. Т. 5. М., 1990.

49. Уэвелль В. История индуктивных наук от древнейшего и до настоящего времени. СПб., 1869. Т. 3.

50. Фромм Э. Иметь или быть. М., 2000

51.Шкуркин А.М.Концепции труда в истории философской мысли. Влади- восток-Хабаровск, 2003.

52. Шпенглер О.Закат Европы. Новосибирск, 1993.

53.Эйнштейн А.К электродинамике движущихся тел // Собрание научных трудов. М., 1965. Т. 1.

54. Элиаде М. Йога. Свобода и бессмертие. Киев, 2000.

55. Энгельгардт А.Н. Из деревни. 12 писем: 1872-1887. М., 1987.

56.Ячин С.Е. Человек в последовательности событий жертвы, дара и обмена. Владивосток, 2001.

57.Hedberg H.D. Stratigraphic Classification and Terminology // Bull. Amer. Assoc. Petrol. Geol. 1958. Vol. 42. № 8.

58. Hedberg H.D. Towards Harmony in Stratigraphic Classification // Amer. J. Sci. 1959. Vol. 257. № 10.

59. Hedberg H.D. Chronostratigraphy and Biostratigraphy//Geol. Mag. 1965. Vol. 102. №5.

60. Hedberg H.D. Stratigraphic Boundary. A reply // Eclog. Geol. Helv. 1970. Vol. 63. №2.

61. Holland C.H.Stratigraphic Classification// Sci. Progr. 1964. Vol. 52. № 207.

<< | >>
Источник: Салин Ю.С.. Эволюционный тупик. Конструктивизм европей- С16 ской теории познания и глобальный системный кризис / Ю. С. Са­лин. - Хабаровск: Изд-во Тихоокеан. гос. ун-та,2006. - 398 с.. 2006

Еще по теме КАТЕГОРИЯ ВРЕМЕНИ: КОНСТРУКТИВИЗМ В НАУКЕ И ОТЛОЖЕННОЙ ЖИЗНИ:

  1. 30. Договор поднайма. Временные жильцы.
  2. Салин Ю.С.. Эволюционный тупик. Конструктивизм европей- С16 ской теории познания и глобальный системный кризис / Ю. С. Са­лин. - Хабаровск: Изд-во Тихоокеан. гос. ун-та,2006. - 398 с., 2006
  3. Маюров А.Н.. Борьба с пьянством в России с древних времен до наших дней / Сост., предисл., примем. А. Н. Маюрова / Отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Институт русской цивилиза­ции,2016. — 880 с., 2016
  4. Приложение 10.
  5. § 1. Ответственность банков за нарушение обязанностей, предусмотренных законодательством о налогах и сборах, в системе юридической ответственности
  6. Экспрессивный синтаксис
  7. 26. Право граждан на жилище: формы реализации и правовые гарантии.
  8. 3.3 Исследование процесса спекания алюмокомпозитов системы А1- 3масс.%М-1масс.%Си с наномодификаторами
  9. 1. Содержание управления в области внутренних дел
  10. 2. Понятие и характерные черты исполнительной власти
  11. § 1. Основные теории (доктрины) правовой природы арбитража
  12. Функции и система персональных финансов[36]