<<
>>

ЧЕЛОВЕК И МИР В ДУХОВНЫХ УЧЕНИЯХ ВОСТОКА И РОССИИ

Только любящий достоин человеком называться

Главной наукой современности стала в нашем обществе психология. Таким ли уж достижением надо считать это ее положение? Так же, как медицина получила мощный первоначальный импульс развития в античной Греции вследствие массового нарушения здорового образа жизни изнеженной рабовла­дельческой аристократией, так и нынешнее процветание психологии есть по­рождение неисчислимых извращений технократической цивилизации.

Душа болит у человека, заточенного в железную социальную клетку, рвется на волю, страдает, деградирует и отмирает понемногу. И когда это происходит тихо и незаметно, общество приветствует такое поведение своего члена, а когда чело­век начинает беспокоить окружающих, его «лечат», то есть переводят течение болезни в спокойное русло.

Что же представляет собой современная психология? Является ли она наукой о душе, как она была создана Аристотелем и как это следует из самой этимологии ее названия, или стала она наукой о поведении, даже - об управ­лении поведением?

Конечно, целью любой объективной рациональной науки Запада является управление. Человек познает объекты и явления, устанавливает закономерно­сти их структуры и динамики развития, чтобы воздействовать на них с целью получения максимальной пользы. Цель физики - управление физическими процессами, то же можно сказать о химии, биологии и так далее.

Не стала исключением в этом смысле и психология. Управление массо­вым сознанием, избирательные технологии, реклама товаров и организация спроса, менеджмент, взаимоотношения власти и социума, молодежная полити­ка... И даже коррекция девиантного поведения есть приведение индивидуума к норме, принятой в данном обществе. А что, если ненормальным является само общество, а человек с отклоняющимся поведением прав? Какова доля подоб­ных ситуаций в случаях противоречий между личным и общественным?

Стоит вернуться к аристотелевской традиции и рассмотреть, каким обра­зом душа влияет на устремления человека.

Утверждение, на котором основаны все дальнейшие выводы и следствия: главный движущий стимул человеческой деятельности — самореализация лич­ности.

Что мне мир, раз в этом мире нет меня?

Мир мне нужен, если миру нужен я [80, с. 65].

Единственная возможность самореализации — непрерывное расширение своего Я. И тут мы останавливаемся перед развилком: отдавать или брать, лю­бить или ненавидеть?

Первый вариант — самоограничение и самопожертвование во имя ближне­го, родины, человечества и природы. И второй — самоутверждение на пути кон­куренции, насилия и присвоения, за счет личности ближнего, за счет социума и природы.

...«Все мое», — сказало злато;

«Все мое», — сказал булат.

«Все куплю», — сказало злато;

«Все возьму», — сказал булат [69, с. 51].

В своем противостоянии миру ты поднимаешь планку все выше и выше, возносясь над всеми, укрепляя и увеличивая свое превосходство.

Никто еще не сумел воспеть свой эгоизм так открыто и так ярко, так гор­деливо, как это сделал Макс Штирнер: «Я не хочу ничего в тебе признавать или уважать, ни собственника, ни нищего, ни человека: я хочу тебя использо­вать.... Для меня ты — то, что ты представляешь собой для меня, то есть нечто мое, и поскольку ты мой,ты — моя собственность.... Скалу, преграждающую мне путь, я обхожу до тех пор, пока у меня не наберется достаточно пороха, чтобы взорвать ее; законы данного народа я обхожу до тех пор, пока не собе­русь с силами, чтобы уничтожить их.... Я — собственник человечества, я — че­ловечество и не забочусь о благе другого человечества. Ты - глупец, если ты, будучи единственным человечеством, хочешь жить для чего-то другого, а не для себя» [110, с. 131, 155, 232].

Ни одна овца, ни одна собака не старается стать «настоящей овцой», «на­стоящей собакой»; ни для одного животного сущность его не является в виде задачи, которую оно должно решить. Оно осуществляет себя тем, что живет. Оно не стремится стать чем-нибудь иным, чем оно есть на самом деле.

«Любовь - не заповедь, а, как и всякое другое мое чувство - моя собствен­ность.

Приобретите, то есть откупите у меня мою собственность, и я вам ее уступлю. Церковь, народ, отечество, семью и т. д., которые не сумели возбу­дить во мне любовь, я не обязан любить, и я сам, по своему усмотрению, уста­навливаю покупную цену моей любви... Все виды романтической любви вра­щаются в том же кругу: всюду лицемерие или, скорее, самообман "бескорыст­ной любви", интерес к объекту ради самого объекта, а не ради меня и единст­венно ради меня» [110, с. 281-282].

«Наслаждение жизнью —вот цель жизни» [110, с. 309].

Был на Западе еще один философ, так же говоривший открытым текстом о том, на что все прочие пытались накинуть легкий флёр недоговоренности. Это Фридрих Ницше, самый убийственно откровенный и прямолинейный, самый безжалостный разоблачитель всех изысканных и утонченных облачений запад­ной культуры: «Страдание и без того уже тяжко живущих людей должно быть еще усилено, чтобы сделать возможным созидание художественного мира не­большому числу олимпийцев.... Вот почему мы можем сравнить блестящую культуру с обагренным кровью победителем, который в своем триумфальном шествии волочит привязанных к его колеснице побежденных, как рабов...» [63, с. 188].

И вот каким должен быть главный жизненный принцип настоящего чело­века: «Эгоизм не имеет намерения жертвовать чем-нибудь или ограничивать себя, он просто решает: что мне нужно, то я должен иметь, и я это себе добу­ду» [110, с. 245].

Очень популярна сейчас песня «Ах, какая женщина!» И в этом — знамение времени, своего рода символ эпохи. Эпохи рыночных отношений. «В шумном зале ресторана... Ах, какая женщина, мне бы такую!» Мне хочется, я мечтаю, я просто с ума схожу — получить бы в полную собственность такую машину, такую лошадь, такую собаку, такую женщину! Но, и в этом трагический под­текст самой лирической песни рыночного времени, не по карману! Ах, если бы еще хоть пару сотен долларов! Какая женщина...

И семья тебе нужна как тыловое обеспечение твоего наступления на мир, как трамплин для прыжка наверх, и твое непосредственное окружение, прияте­ли и сослуживцы — лишь ступени для восхождения по должностной, финансо­вой лестнице.

Ведь конкуренция же — не зевай, кум, на то и ярмарка!

И общество, страна — «Ubi bene, ubi patria!» — где платят, там и родина!

Люди делятся по сортам, на тех, кто все преодолел, всех превзошел, поко­рил, подавил - и сверхчеловек, Uebermensch, из их числа, а слабые, не сумев­шие себя реализовать в условиях конкуренции, ни на что не годные, это Unter- menschen, недочеловеки. Сильные не должны опускаться до жалости («следует чтить рок, рок, говорящий слабому: "погибни!”..» — [62, с. 37]; попытки помочь слабым — непростительный грех, и мораль у господ одна, а у рабов другая. И если во Вселенной осталось еще что-то, не покорившееся тебе, то значит, предел саморазвития еще не достигнут. Александр Македонский считал лич­ным для себя оскорблением даже существование луны - как, есть еще что-то в этом мире, не подвластное мне!

Но ведь когда нет совести, то нет и радости!

«Счастливый человек редко довольствуется самим фактом обладания сча­стьем. Он хочет, помимо этого, иметь также право на это счастье, хочет быть убежден в том, что он его "заслуживает”, прежде всего по сравнению с други­ми; хочет верить, что менее удачливый, лишенный счастья, получил по заслу­гам. Счастье стремится быть законным» [9, с. 47].

И когда эти стремления становятся массовыми, они формируют соцзаказ на такую религию, которая предоставит тебе теодицею, божественное оправда­ние твоего счастья.

И вот сброшены последние остатки камуфляжа, и звучат призывы легали­зовать этически те заповеди, по которым цивилизованное человечество уже давно живет фактически: человеческие существа от природы жестоки; жизнь есть естественный отбор по Дарвину, борьба за выживание, в которой побеж­дают самые приспособленные; Земля достанется тем, кто сражается до победы в беспрестанном соревновании, существующем в любых джунглях, включая урбанизированное общество. «Вы можете с презрением отнестись к этой жес­токой перспективе, но она существует, как существовала и раньше, на протя­жении столетий в реальных условиях мира, в котором мы с вами живем, а не в мистических краях молока и меда, изображенных в христианской библии» [11].

Эта религия - сатанизм [46].

Если попытка богача попасть в рай представляется столь же трудной зада­чей, как для верблюда пройти через игольное ушко, если любовь к деньгам - корень всех зол, то все могущественные люди на земле — самые что ни на есть сатанисты. Это относится и к финансовым воротилам, промышленникам, и к папам римским, поэтам, диктаторам и всем разношерстным принимателям ре­шений, полководцам и политикам. Сатанисты всегда правили миром и будут править всегда, как бы их ни называли. Альтруизм — это грех безынициативно­сти. Неестественно не иметь желания получать для себя выгоду.

По продажам в университетских кампусах «Сатанинская библия» Шандора Лавея сразу же по появлении обогнала христианскую и стала главной причи­ной отвержения молодежью бога. Ш. Лавей, утверждавший, что зло (evil) есть жизнь (live) наоборот, провозгласил: «Смерть слабым, богатство сильным!»

Что же вы врете, дорогие сограждане, укоряет автор новой библии, зачем вы произносите такие заповеди, которые не исполняете? Давайте, я перечислю настоящие ваши заповеди, по которым вы живете, хотя и называете их смерт­ными грехами!

«Христианская вера определяет семь смертных грехов: жадность, гордыня, зависть, гнев, обжорство, вожделение и леность. Нежелание подниматься утром ведет к обвинению в лености, и, если лежать в постели достаточно долго, то можно найти себя совершающим еще один грех — вожделение. Испытывать ма­лейшее шевеление сексуального желания - значит быть виновным в вожделе­нии. Чтобы подстраховать процесс размножения человечества, природа сделала вожделение вторым по силе инстинктом после самосохранения. Осознавая это, христианская церковь, тем не менее, сделала блуд "первородным грехом". Та­ким образом, получается так, что никому не удается избежать греха. Ведь сам факт нашего существования есть результат греха - Первородного греха. Самый сильный инстинкт во всякой живой твари - инстинкт самосохранения, который приводит нас к последнему из семи смертных грехов - гневу. Разве не инстинкт самосохранения пробуждается, когда кто-то наносит нам обиду, когда мы ста­новимся достаточно разгневанными, чтобы защитить себя от дальнейших атак?» [46].

Жадность — всего лишь стремление иметь больше, чем у человека уже есть. За завистью кроется пристрастное рассмотрение имущества других и желание иметь подобные вещи у себя. Зависть и жадность есть движущие силы амби­ции, а без амбиции вряд ли можно чего-либо достигнуть. Обжорство означает просто привычку есть больше, чем нужно для поддержания жизни. Когда вы наедаетесь до ожирения, толстеете, другой грех, гордыня, побуждает вас сохра­нить наружность, а значит, и самоуважение. Любой, кто покупает одежду для целей иных, нежели прикрыть свое тело и предохранить его от стихии, виновен в гордыне. И тот, кто обвиняет другого в этом грехе, разве не делает того же сам? [11].

Грехи были придуманы христианской церковью, дабы гарантированно об­винить любого из прихожан. Церкви прекрасно известно, что никому не дано избежать греходеяний, поскольку они являются тем, что мы все делаем каждо­

дневно. И вот, чтобы откупиться от бога, мы приносим денежные подношения церкви [46].

Итак, первый путь самореализации личности — брать. Путь второй — отда­вать.

«У кого две одежды, тот дай неимущему; и у кого есть пища, делай то же» (Лк. 3:11). Но если у тебя нет ничего материального, ни одежды, ни пищи, ни денег, тогда ты не можешь подарить никому ничего, и если любить — это отда­вать, то значит, ты никого не любишь?

Вовсе нет. Даже наоборот. «Все перемены, в натуре случающиеся, такого суть состояния, что сколько от одного убавится, столько же присовокупится к другому», — это закон сохранения в формулировке М.В. Ломоносова. И не вы­зовет сомнений потому вывод Джона Рёскина, — искусство богатеть есть ис­кусство делать ближнего бедным [8, с. 193]. А посему поделиться своим иму­ществом — значит поделиться тем, что принадлежало когда-то другому челове­ку, обществу или же природе, которая всегда оказывается крайней, которая все­гда беднеет, когда кто-то богатеет. Поэтому отдавать материальное — благо­деяние, увы, не бесспорное.

Ну, а если я владею только социально необходимым минимумом, то что мне отдавать?

Отдавать самого себя. Выкладываться без остатка, когда что-то делаешь, не выгодное для тебя, но полезное обществу, никогда не соразмерять размеры личных затрат с суммой будущей оплаты: если дело стоит того, чтобы его де­лали, то оно стоит и того, чтобы его делали хорошо. Делать так, чтобы всегда хотелось самому полюбоваться результатами своего труда.

В философии Востока постепенное воссоединение личности со всё более и более широкими сферами окружения называется избавлением от Эго, то есть от своей эгоистической изоляции от мира; в русской философии это славяно­фильская традиция расширения соборности души.

Главный инстинкт человеческий, атрибут человеческой личности, без ко­торого человек перестает быть человеком — стремление к нравственному само­совершенствованию. Духовное развитие, самопознание — вот что главное в че­ловеке, уверен Н.А. Бердяев [4]. Закон жизни человека — стремление к идеалу; недостаток этого стремления — грех; осознание своей греховности порождает страдание [12, с. 370].

Смысл человеческого существования, считает индийский философ П.Р. Саркар, в беспредельном расширении сознания вплоть до воссоединения с космическим сознанием, любовь ко всем существам Вселенной; привязанность к земле есть высшая духовность [114]. И Рабиндранат Тагор говорил то же са­мое, — земля, по которой ты шагаешь, на самом деле и есть небо [114, с. 12]. Самопознание — это единение моего Я со всем космосом, с каждой пылинкой, когда весь космос — во мне. Человек, познавший мир, не причинит вреда нико­му.

«Высочайшее употребление, которое может сделать человек из своей лич­ности, из полноты развития своего Я, — пишет Ф.М. Достоевский, — это как бы

уничтожить это Я, отдать его целиком всем и каждому безраздельно и безза­ветно. И это величайшее счастье» [12, с. 367].

Эта формула впервые была вынесена на широкое обозрение Б.П. Выше­славцевым: «Настоящий отрывок из записной книжки Достоевского, - сообща­ет он, — не вошел ни в одно из Собраний его сочинений. Он написан для се­бя, как интимнейшая медитация в трагический момент жизни: в момент смерти его первой жены... В приводимом отрывке выступает все философское величие Достоевского... Всякую другую спокойную и успокаивающую философию он называет "пищеварительной философией"» [12, с. 364].

Вроде бы оспаривать эту формулу никто не берется. Но ведь и исполняют ее тоже не многие!

Вокруг себя мы можем видеть все стадии как расширения души, так и ее деградации. Наши современники воплощают в себе весь спектр как величия, так и ничтожества духовного содержания. Душа у разных представителей рода человеческого имеет очень-очень разный размер - от нуля до бесконечности.

Любить и заботиться о любимых — это единственная неотменимая по­требность человека:

Исполни лишь одно желанье

Мое — иного нет:

Спаси любимую от горя,

Убереги от бед.

Мне блага большего не надо,

Ты щедро одарил

Меня любовью — в ней отрада,

Спасение и свет.

Пока живу — люблю и верю, Надеюсь и терплю, — Служу единственному Богу, Храню его завет [34, с. 52].

И когда Он и Она соединились, это наделяет их такими возможностями, которые неизмеримо превышают простую сумму их индивидуальных возмож­ностей: «Если двое в мире друг с другом в одном и том же доме, они скажут горе: "Переместись!” — и она переместится» (Евангелие от Фомы, гл. 53).

И без семьи, без облагораживающего начала материнской любви человек не выживет на Земле, деградирует и вымрет, и все прочее живое с собой на тот свет прихватит.

Много гнетущего, ужасающего увидел А.П. Чехов на сахалинской каторге, и все же, несмотря на жуткую безысходность жизни ссыльнопоселенцев, сумел заметить в ней и проблески человечности: «Самые полезные, самые нужные и самые приятные люди на Сахалине — это дети, и самые ссыльные хорошо по­нимают это и дорого ценят их. В огрубевшую, нравственно истасканную саха­линскую семью они вносят элемент нежности, чистоты, кротости, радости. Не­смотря на свою непорочность, они больше всего на свете любят свою пороч­ную мать и разбойника отца, и если ссыльного, отвыкшего в тюрьме от ласки, трогает ласковость собаки, то какую цену должна иметь для него любовь ре-

ложником христианского братства. «Хомяков был восторженным почитателем русской "общины" как раз за то, что в ней так ясно был выражен примат соци­ального целого... (с. 204). Для того, чтобы достичь истинного знания, нужно "соборование""многих", нужна общая, согреваемая и освещаемая любовью по­знавательная работа... (с. 207). Здоровье души требует того, чтобы она пре­бывала в "общении любви"с другими душами... (с. 215)» [28].

А.С. Хомяков пишет об иерархической структуре души как о залоге цело­стности человека, он считает, что целое в познании предшествует отдельным предметам и явлениям: «Частное не итожится в бесконечное "всё", — и наобо­рот, начало всякого явления заключается именно в этом "всё"» [28, с. 215].

И патриоты не перевелись еще на Земле, их душа вмещает в себя больше чем самое ближайшее личное, семейное и социально-групповое окружение, они по-настоящему любят Родину, свой народ, для них не пустой звук - любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам.

Вот строки из мемуаров поэта Владимира Тыцких, моряка-подводника: «Ради моей страны, ради благополучия моего народа, ради будущего, которое обязательно будет прекрасным, я был способен прыгнуть из стратосферы без парашюта. Я не смелый человек, и понадобились годы, чтобы воспитать во мне это качество. Но знаю точно — у советских офицеров оно не было редкостью. Умереть за Родину — подвиг. Победить во имя Родины — счастье. Так нас учили. И это стало нашей философией, смыслом нашей жизни.

Однако сегодня возник вопрос, который до сих пор никогда не стоял перед русским офицерством: есть ли у нас страна, за которую мы готовы отдать се­бя?» [93, с. 146].

А крылатое выражение таможенника Павла Верещагина из фильма «Белое солнце пустыни»? Сколько раз в эпоху нынешнего безвременья приходится слышать со всех сторон: «За державу обидно!» И клич «Родина в опасности!» разве не бросает людей на подвиг, грудью на амбразуру? До сих пор, уже спустя более чем полвека после окончания войны, от песни «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!» перехватывает дыхание и пробегает хо­лодок по коже.

А трудовые подвиги во имя родины, а несгибаемая стойкость в научных баталиях, если ты убежден, что только от твоего творчества и твоего упорства зависит, получит страна гигантскую гору золота или не получит? Именно та­кое богатство подарил Отечеству мой друг, русский патриот профессор Вла­димир Афанасьевич Буряк, первооткрыватель крупнейшего на планете золото­рудного месторождения.

В его лице черты родного края.

Он оттого ушел, не умирая,

Что, может быть, и не было его

Как личности: страна в нем совместила Все чем дышала, все, о чем грустила, Неумертвимая, как божество.

Так писал русский поэт Игорь Северянин об Алексее Кольцове, авторе са­мых любимых песен, в которых «слова и музыка народные» [79, с. 311].

бенка! Яуже говорил, что присутствие детей оказывает ссыльным нравствен­ную поддержку, теперь же еще прибавлю, что дети часто составляют то един­ственное, что привязывает еще ссыльных мужчин и женщин к жизни, спасает от отчаяния, от окончательного падения... Помнится, записывая в одной избе татарского мальчика трех лет в ермолке, с широким расстоянием между глаза­ми, я сказал ему несколько ласковых слов, и вдруг равнодушное лицо его от­ца, казанского татарина, прояснилось, и он весело закивал головой, как бы со­глашаясь со мной, что его сын очень хороший мальчик, и мне показалось, что этот татарин счастлив» [107, с. 237].

Нет уж, если мужчина без женщины это половина человека, то взрослый без ребенка — это просто обломок человека, и ничто человеческое ему недос­тупно и неведомо. Холостой мужчина не зря так назван, он и в самом деле точ­но такой же, как и холостой патрон, — пустой, бесполезный, не отвечающий своему предназначению.

Но и семьи человеку мало. Ему необходимо и гораздо более широкий круг людей считать своими, близкими, не абстрактно называть в качестве ничего не обязывающего присловья «все близкие, и дальних вообще нет», — нет, среди всех близких выделять все же наиболее близких, кого-то еще, кроме родных, кроме членов семьи. Своими становятся те, с кем сжился, с кем установилось понимание с полуслова, с полувзгляда, с кем ты одинаково воспринимаешь мир, с кем у тебя и радость на всех одна, на всех и беда одна. Именно эту соци­альную роль играла когда-то древняя община, все члены которой были знакомы друг с другом. Далее эстафету воспринял колхоз, заводской трудовой коллек­тив.

И сейчас, когда эти первичные ячейки общества оказались разгромлен­ными, когда не стало ни колхозов, ни заводских коллективов, образовавшийся вакуум тонко прочувствовали секты. Они нынче предлагают человеку, расте­рявшемуся от внезапного ощущения своей ненужности и потерянности, снова стать членом общины, увидеть, что о тебе заботятся, что для «братьев» и «сес­тер» ты и в самом деле не чужой, и они для тебя не чужие, и ты снова получа­ешь возможность проявить свою заботу о ком-то и кому-то подарить свою любовь. И молодежь очень дорожит найденными в секте тесными связями. Здесь нет алкоголиков, наркоманов, здесь можно найти и женихов надежных, и невест благонравных. Много браков, счастливых браков заключается в общине. А чужим, не нашим — пропадать от одиночества на этом свете и гореть в геенне огненной на том свете, и спасутся в страшном Армагеддоне только те, кто уве­ровал по-нашему.

Собственно, с понятия обшины и началось русское учение о соборности души. Первым, кто ввел в обиход этот термин, был А.С. Хомяков. Именно так перевел православный философ Princip des Katholicismus немецкого богослова И. Мёлера [28, с. 199; 100, с. 278]. Воплощением соборности являлась для А.С. Хомякова Церковь, конечно, не в смысле храма или аппарата управления, кли­ра, а церковь в изначальном ее понимании - сообщества верующих во Христа. Эталоном же церкви была апостольская община первых христиан в Иерусали­ме, соединенная взаимной любовью и общим благоговением перед основопо-

Потерять свое изолированное Эго, свое эгоистическое Я - это действи­тельно страшно, но когда твое Я, охватывая по мере расширения соборности души весь народ, всю страну, всего лишь растворяется в этом народе, в этой стране окончательно и безвозвратно, откуда же взяться страху смерти?

У Макса Вебера фигурируют слова «смысл смерти», «теодицея смерти» [9, с 18]. Неверно понимая смысл личной смерти во имя жизни страны и народа - «Отдаю свое Я ради того, что не Я» - человек извратил и смысл собственной жизни. Смысл жизни собственного народа выше смысла личной жизни, только такой может быть теодицея смерти, только тем и оправдывается смерть. И со­вершая акт самопожертвования, ты спасаешь прежде всего самого себя, свою соборную душу.

Спасти, отказавшись от сохранения своего изолированного Эго, сохранить как можно больше душ, которым угрожает гибель, - вот в чем смысл смерти [9, с. 20]. Итут не при чем арифметика, - Всё не есть сумма слагаемых, по А.С. Хомякову, а их Всеединство[28, с. 214].

Но и патриотизм - не предел расширения соборности души.

Конечно, бывают и такие патриоты, для которых за пределами отечества — не люди. Но вовсе не обязательно, предпочитая свою родину любой другой стране планеты, противопоставлять ее интересы интересам прочих государств и народов. На всю жизнь запомнил я каменное от напряжения, светящееся гор­достью лицо олимпийского чемпиона по десятиборью Николая Авилова, толь­ко что в тяжелейшей честной борьбе победившего всех соперников... Он стоял на самой высокой ступеньке пьедестала, над ним медленно и торжественно поднималось алое знамя Родины, и по его щекам текли слезы...

Однако расширение соборности души не останавливается и на этом: «Лишь всё человечество вместе является истинным человеком, — убежден И.В. Гете, — и индивид может только тогда радоваться и наслаждаться, если он об­ладает мужеством чувствовать себя в этом целом».

«Созерцать в самом себе человечество и, раз найдя его, никогда не отвра­щать взора от него», — требует романтик в религии Фридрих Шлейермахер [109, с. 290].

Наконец, остаются еще среди нас люди, способные пожертвовать собой ради всего живого на земле, живот свой положить за травинку самую малую, букашку едва различимую. И есть еще более совершенные собратья наши, ко­торые чувствуют присутствие души в предметах, принимаемых всеми осталь­ными за неодушевленные.

За что болеет душой истинный буддист? Он сострадает всему живому на свете. И собственное земное существование причиняет ему боль только потому, что слишком много страданий на нашей грешной заблудшей земле, а чужой бо­ли - не бывает!

Атман есть брахман, моя личная, глубоко индивидуальная душа и есть все­ленский дух, не больше и не меньше. И если в моем атмане отсутствуют выс­шие сферы души, ведающие мирозданием, всем живым на земле, человечест­вом, народом и Родиной, сообществом моих духовных братьев, семьей, и моей единственной, любимой и ненаглядной, — это означает, что душа подверглась

усечению, это уже неполноценная душа, или, лучше сказать, и не душа вовсе, не атман, если это не брахман.

Принцип соборности души, по А.С. Хомякову, уходит корнями в Абсолют [28, с. 219].

«Кто научился быть более чем самим собой, тот знает, что он мало теряет, теряя самого себя; кто, отрекшись от самого себя, слился, насколько это для не­го доступно, со всей вселенной, и в чьей душе возникло более могущественное и святое влечение, — лишь тот имеет право на бессмертие» [109, с. 130]

И если хоть немножко задуматься, то права человека -это права эгоиста. Человека без совести. Сатаниста. Да, у человека есть и то самое, что берется под защиту авторами деклараций о правах человека, но не только! Это возве­личение, абсолютизация самых низких сфер души. И это сознательное устрем­ление к забвению самых возвышенных пластов души. И гуманизм эпохи Воз­рождения означал всего-навсего превознесение индивидуализма, считает Р. Ге- нон [13]. На пьедестал был возведен эгоизм.

Знакомство с трудами Конфуция, его последователей и противников по­могает осознать это яснее.

Согласно Кун Фу-цзы, сяо жэнь, низкий человек - вовсе не человек низко­го происхождения, а тот, кто исходит лишь из соображений личной выгоды. Цзюньцзы - благородный муж - живет, повинуясь собственному ощущению жизненной гармонии, он достойный, бесстрашный, справедливый и доброде­тельный, то есть он именно таков, какими представляют «неформальных лиде­ров», и руководит людьми по праву и по признанию со стороны руководимых. Мера достоинства благородного мужа - быть бедным и жить в радости, есть простую пищу, запивая ее ключевой водой, спать, положив под голову собст­венный локоть, и не думать о чинах и богатствах.

Вода всегда течет по пути, указанному природой, и в этом она являет обра­зец справедливости, говорит Конфуций. Как вода всегда течет вниз, продолжа­ет конфуцианец Мэн-цзы, так и человек стремится к добру. Недоброта человека так же противоестественна, как течение воды вверх. И эта внутренняя естест­венность человека вполне вписывается во вселенскую гармонию, и используя ее, очень легко управлять человеком и человечеством.

Управление обществом на основе представлений о благородстве человека было отвергнуто на родине Конфуция уже в ближайшие века после его смерти. Возникло учение фа-цзя - законников или легистов. Оно утверждало: человек плох, и управлять им можно, лишь эксплуатируя и поощряя его недостатки - стремление к выгоде и страх перед наказанием. Политика кнута и пряника явно предпочитала все же кнут, — и дешевле и эффективнее. В реформах Шан Яна, философа-практика IV в. до н. э., предусматривалась смертная казнь человеку, уронившему уголек на дороге, а при Цинь Ши-Хуанди, императоре III в. до н. э., воплотившем предначертания Шан Яна в жизнь, уже реально казнили не только самого преступника, вместе с ним истребляли и продавали в рабство всю его семью и три поколения его потомков. Конфуцианство было признано откровенным вредительством, книги Конфуция и его учеников были изъяты и уничтожены, за утайку праведных трактатов кастрировали, топили в выгребных

ямах или закапывали живьем в землю, а всех родственников ссылали на строи­тельство Великой китайской стены.

Однако после беспрецедентного социологического эксперимента импера­тора Цинь Ши-Хуанди Китай спустя несколько десятилетий вернулся к конфу­цианству. Своей самой долгой историей самая многочисленная нация на плане­те обязана мягкому и доброму, гибкому и эффективному духовному наследию Учителя Куна [7, 37, 39, 40, 41, 57, 58, 61, 81, 95].

Почему в Китае практически не было научно-технического прогресса? - задает вопрос Дж. Бернал [3]. Потому, что там чиновники препятствовали фор­мированию и распространению купечества. В конфуцианской табели о рангах торговцы стояли не только ниже чиновников, воинов, не только ниже земле­пашцев и ремесленников, - ниже учеников! Потому, что цеховые, классовые интересы купечества антинациональны, это у чиновников они отвечают обще­национальным, - управленцы же, как в экстремальных ситуациях можно обой­тись без согласования действий огромных человеческих масс? — и у воинов то­же, они ведь идут в бой, жертвуют своей жизнью ради спасения мирных лю­дей, соотечественников, и у крестьян, они же кормят и воинов, и управленцев, ремесленников и деятелей искусства, тех самых, которые не дают простому че­ловеку опуститься, забыть в сиюминутных заботах о вечном, прекрасном, воз­вышенном, за голодным желудком забыть о душе! Купечество же способно забыть не только о ближнем, о народе, они даже о своем собственном желудке готовы забыть ради кармана, ради денег, а деньги — это самый страшный рычаг порабощения и насилия. Конфуций понимал это так же отчетливо и ясно, как и наш великий Лев, за что и любил Толстой Конфуция со всеми его отнюдь не захватывающими писаниями, - так, устав казарменной службы, чего уж в нем интересного? Однако без казарменной составляющей в организованном обще­стве не проживешь, это понимали оба гиганта мысли - и русский, и китайский, оба достойных представителя великих народов, выразители - или творцы? - национального духа.

Ну, а как же в нынешнем обществе? Ведь снова, в отличие от Кун Фу-цзы, общественное управление построено на недостатках человека, оно эксплуати­рует их, поощряет и развивает, причем, надо признать, развивает очень успеш­но. Все экономические системы цивилизованного общества учитывают лишь устремление человека к личной материальной выгоде, все писаные своды зако­нов запугивают его самыми разнообразными наказаниями.

...Наличие высших интересов вовсе не отменяет существования более низ­ких. Особенно важно это учитывать при распространении знания, при просве­щении и пропаганде, в процессах информационно-психологического воздейст­вия на массы.

Как человек воспринимает чужое? Только пропустив его через себя, при­мерив и убедившись, что и в своем есть что-то близкое. Иначе чужое будет просто принято к сведению и по прошествии времени скорее всего забыто или отторгнуто.

Понятно, что у всех у нас в глубине, в самой сердцевине лежит забота о себе. Без него индивидуальная жизнь стала бы невозможной. Если ты не бу­

дешь удовлетворять простейшие потребности своего организма, ты погибнешь. Глубже индивидуальных жизненных потребностей (ты - живое тело) лежат только закономерности поведения материального мира (ты - физическое те­ло). И законы этих уровней неотменимы и неизменимы. Вопрос лишь в том, есть ли в твоей человеческой сущности что-то более высокое, чем механика и физиология. Практически никогда не бывает человека без высших, надличных потребностей.

Самоограничение во имя любимого человека имеет массовый характер. Очень многие готовы также предпочесть своим собственным интересам инте­ресы своей семьи. Обывательский уровень - минимально достаточный для че­ловеческого общежития уровень охвата мира своей душой. И только когда че­ловек ограничивается этими ближними пределами, его называют обывателем, хотя и у человека более высокоразвитого в душе наличествуют и эгоизм, и обывательская сфера интересов.

С людьми, родственными тебе уже не по крови, а по восприятию самых важных социальных событий, тебя связывают отношения дружбы, - нет уз святее товарищеских, жизнь положить за други своя... Называли эту черту че­ловеческого характера коллективизмом, общинностью, классовым самосозна­нием; есть и другие названия этой способности человека исходить из группо­вых потребностей, более широких, чем эгоистические и семейные. Но и они со­вместимы с заботами о себе и своей семье.

Патриот тоже не обязан думать только о Родине: «Жила бы страна родная, и нету других забот». Да нет же, ты не забываешь ни свою единственную, ни родных по крови и по духу, просто интересы Родины все же ставишь выше. Иначе разве шли бы сыны Отчизны в бой, на верную смерть, понимая, что без них плохо станет всем оставшимся дома? Раньше думай о Родине, а потом о себе...

Людей, которым внятны тревоги о человечестве, обо всем живом на зем­ле, не испугает и постановка вопроса о принесении в жертву интересов своего народа во имя спасения Жизни.

И вот что отсюда следует. Если мы будем ориентироваться на всё более и более высокий уровень соборности души, то нам придется иметь дело со всё меньшими и меньшими людскими массами. Призывать человека к учету выс­ших ценностей, если в его недоразвитой душе нет соответствующей сферы, это все равно, что рассказывать ребенку, не достигшему зрелости, о проблемах пола.

Забота о себе есть в каждом, потому и так эффективна, убийственно до­ходчива нынешняя пропаганда шкурничества. «Рапет et circensis!», «Сагре diem!» - хлеба и зрелищ, секса и развлекухи, лови момент, один раз живем, звучат нынче повсюду лозунги времен разложения Pax готапа, обращенные прежде всего к молодежи. Идеи эти вновь живут и побеждают, не давая пробу­диться в юной душе высшим, надличным интересам. На глазах у всего мира происходит подмена тезиса об учете своих законных личных интересов при­зывом ограничиться только ими.

И при абсолютизации семейных привязанностей происходит передергива­ние: необходимость заботиться о своих родных средства массовой информации подменяют достаточностью этой заботы. А что за моим порогом, то там - чужие проблемы! Мне бы со своими трудностями справиться, и если другие так же, как и я, будут заботиться о своих родных, то и наступит если не рай на земле, то уж, по крайней мере, вполне приемлемое благополучие.

Еше хуже обстоит дело с призывами к учету интересов своей социальной группы. Уж очень в опасной близости к классовым проблемам лежит эта сфера обсуждения. И совсем плохо, катастрофически извращенно выглядит нынче патриотическая тема. В общечеловеческой же проблематике ничего, кроме лжи, вообще не просматривается. И потому для подавляющего большинства населения Земли она остается совсем в тумане. И биосферная нота найдет от­звук в личной душе только у редких единиц из рода Homo sapiens.

Чем плохи, например, мыльные оперы? Тем, что они обывательские, без высших, то есть более высоких, чем семейные, ценностей. Там нет классовых проблем, нет ни слова о патриотизме, не проповедуются общечеловеческие ценности нестяжательства, осуждения алчности и потребительства...

И снова и снова, и снова... Если у тебя нет семейного инстинкта, то конеч­но, ты человек по большому счету неполноценный. Но во имя чего ты недода­ешь семье, реально существующей или даже пока что не возникшей? Если во имя личных, индивидуальных наслаждений, то это минус, если во имя высших - классовых, национальных, общечеловеческих, то это совсем другое, это ог­ромный плюс. Да, было бы еще лучше, если бы и семья тоже наличествовала в срезах твоей соборной души, но быть семьянином - это такая распространен­ная, массовая добродетель, что тут и без тебя не катастрофа. Куда меньше на белом свете людей, неспособных к охвату своей любовью и заботой сфер, вы­ходящих за пределы своего дома, своего круга родных по крови.

Но вообще-то случается встретить, хотя и крайне редко, человека с душой совсем без изъяна.

Самым лучшим из людей называют мусульмане посланника Аллаха. И у них есть для этого весьма серьезные основания. В самом деле, любовь Мухам­меда к верной подруге жизни, «матери всех мусульман», была чиста и возвы­шенна, безупречна и достойна подражания, хотя Хадиджа и была на пятна­дцать лет старше мужа. Забота о детях стояла у пророка на почетном месте, очень переживал он об отсутствии у него сына, не жалея себя заботился о доче­рях. Прославил он и воспитавшее его племя Бану Саад, и клан курайшитов, а арабская нация именно его деяниями была возвеличена по всей планете. Неос­поримы заслуги основоположника второй по значимости мировой религии пе­ред духовным развитием всего человечества, а его бескомпромиссная война против ростовщичества привела к тому, что не все еще живое на Земле уничто­жено страшной силой денег.

Но если все эти сферы соборной души, все предпочтения интересов более широких, чем твое низшее Я, твоим индивидуальным корыстным устремлени­ям существуют реально, а не выдуманы, не возникли в качестве философских абстракций, то в мире должны были сформироваться и силы, сохраняющие эти

душевные качества, поддерживающие вечное самовоспроизведение отвечаю­щих им поведенческих комплексов.

Речь должна идти об инстинктах, то есть о механизмах исполнения без размышления, усвоения без научения.

Бессмысленно призывать человека к подчинению непонятным моральным императивам, если они не проистекают из его природных качеств, не представ­ляют собой развития изначально имеющихся в нем задатков.

Нет ведь и быть не может такой обязанности - любить! Не люби, но если бы твои предки и предшественники вели бы себя так же, то жизнь не смогла бы сохраниться вплоть до твоего появления на свет, и ты не смог бы даже и воз­никнуть со всеми своими гениальными прозрениями насчет заботы только о се­бе, и некому бы было сделать эти эпохальные открытия о самоценности и предпочтительности личных корыстных интересов. Но если ты все же появил­ся, значит, любовь была, значит, кто-то заботился о тебе, кто-то хотел, чтобы ты родился, кто-то радовался твоему появлению на свет, и так по эстафете с не­запамятных времен. И если бы не было этой радости сохранения и воспроиз­водства новой жизни, то унылое и убогое человечество давно бы прервало свой род - может, и к лучшему - но тогда существовали бы другие живые сущест­ва, которые сумели бы сохранить способность радоваться жизни, наслаждаться ее вечным продолжением...

Что существует инстинкт самосохранения индивидуальный, не нуждается в обсуждении; но есть ли в индивидуальной душе твой инстинкт самосохра­нения как частички народа, ибо если жизни народа угрожает опасность, то на­род может исчезнуть полностью вместе с той его частицей, которой был ты; и есть ли в твоей душе твой инстинкт самосохранения как представителя челове­чества? Есть же мое социальное Я (по А. Бергсону) и общечеловеческое Я (по И.В. Гете)!

Конечно, можно считать, что моя хата с краю, обойдется этот воспроиз­водственный процесс и без меня, ведь он же и других затрагивает, пусть они и действуют, и вот когда они спасут и себя в числе всех, то и меня тоже. Это как ночью у костра - огонь угасает, надо встать и подбросить дров, и ты дрожишь, все равно не спишь, но как неохота вставать, ведь и другу тоже холодно, и он тоже мается, зубами стучит, все равно ему придется вставать и обеспечивать тепло для всех, в том числе и для себя и для меня.

«Всякое животное, одаренное ясно выраженными общественными инстинк­тами, включая сюда привязанность между родителями и детьми, должно обяза­тельно приобрести нравственное чувство, или совесть, как только его умствен­ные способности достигнут такого же или почти такого же высокого развития, как у человека, — пишет Ч. Дарвин в "Происхождении человека"... — Всякое животное должно иметь внутреннее чувство, что одни из его инстинктов более сильны и долговечны, а другие менее, так что часто должна возникать борьба, какому из этих импульсов следовать, и в сознании должно оставаться удовле­творение или неудовлетворение, или даже ощущение несчастья при сравнении прошлых впечатлений, беспрерывно пробегающих в уме. В этом случае внут­ренний голос должен говорить животному, что лучше было бы следовать тому, а

не другому импульсу, лучше было бы поступить так, а не иначе, что это было бы хорошо, а то дурно» [24, с. 215-216].

И далее: «Наиболее постоянные общественные инстинкты подавляют ме­нее постоянные.... Почему человек сознает, что он должен следовать тому, а не другому инстинктивному желанию? Отчего он горько сожалеет о том, что по­следовал инстинкту самосохранения и не рискнул жизнью для спасения ближ­него? Или почему он сожалеет, если под влиянием сильнейшего голода украл что-нибудь для его утоления?» [24, с. 225].

Совесть есть не что иное, как продукт внутренней борьбы между более или менее укоренившимися инстинктами, между индивидуализмом, вырабо­тавшимся в индивидуальной борьбе, и альтруизмом — результатом социального инстинкта, который в свою очередь проистекает из инстинкта материнской любви, считает К.А. Тимирязев [86, с. 28].

Итак, есть личный инстинкт самосохранения, есть социальный инстинкт, и есть общечеловеческий инстинкт самосохранения рода, или этика [43; 44].

А существует ли бессознательное стремление к выполнению каких-либо действий на уровне групповом, клановом, кастовом, например, аристократи­ческий инстинкт? Едва ли. Если и есть система отношений, правил, действий, различающая своих и чужих, благородных и низких, достойных и недостойных, то она скорее всего прижилась только на сознательном уровне, не проникла вглубь, не доведена до автоматической, бездумной реакции. Типовые реакции народа (низших сословий нации) гораздо глубже, тут уже можно говорить об инстинктах.

А вообще довольно трудно отличить настоящий инстинкт от чего-то близ­кого, похожего. А. Бергсон пишет о потенциально возможном или скрытом инстинкте, приводящем к поведению, практически такому же, как и в случае настоящего инстинкта [2, с. 118, 200]. По С.Е. Ячину, в обществе должна су­ществовать идеология, национальная идея, объединяющая, мобилизующая весь народ на подвиги и свершения, так как без нее народ не способен устоять про­тив внешних угроз: «Используя классическое для социальной теории понятие "воспроизводство общественной жизни", можно сказать, что граница общества проходит там, где собраны необходимые и достаточные условия для этого вос­производства. Ясно, что семья, школа или завод не располагают всеми усло­виями для своего воспроизводства - эти условия находятся в окружающей их социальной среде и потому обществом не являются» [113, с. 92]. В общем, примерно так же в биологии определяется понятие популяции - самовоспроиз- водящегося множества особей. На этом уровне и возникает инстинкт как по­веденческий комплекс, совокупность объединяющих социальных норм, обеспе­чивающих воспроизводство: «Всякая мораль - основанная на давлении или на стремлении, - является по сути биологической» [2, с. 108].

В нынешнюю же эпоху происходит поступательное отключение инстинк­тов самосохранения всех уровней. Возведение на пьедестал стремления к обо­гащению полностью подавляет этику, инстинкт самосохранения человечества. Отключается также, не сам собой, конечно, а под влиянием концепции глобали­

зации и под воздействием телевидения и патриотизм. Нет сейчас ни коллекти­визма, ни общинности, господствует тенденция к разобщенности.

Самым последним отключается инстинкт личного самосохранения. Когда тебе не с кем единодушно радоваться жизни, когда все кругом чужие, то какой в этой жизни остается смысл?

Единство человека и мира в духовных учениях Востока

Для использования духовного наследия мировых религий необходимо иметь серьезные личные основания. Вот, например, я наталкиваюсь на такое предостережение: «Чтобы понять, что означает название "буддизм", надо само­му стать буддистом»... И еще категоричнее: «Чтобы стать настоящим буд­дистом, не хватит всей жизни человека». Что уж и говорить о понимании не­скольких религий...

В то же время: «Кто знает только одну религию, — не знает ни одной». Та­ково мнение Макса Мюллера. Но можно и продолжить мысль: «Кто знает толь­ко религию, не знает религии». Ибо представления о рае, грехопадении, попыт­ках вернуться к первозданной гармонии будут у такого человека очень смут­ными и ненадежными. Нужно самому познакомиться с райским человеком, его социальным окружением и окружающей его «средой» — живой природой, нуж­но пожить этой жизнью и проникнуться гармонией... Тогда и только тогда ста­новится ясным, откуда все началось, как развивалось и к чему должно вернуть­ся.

Вот это-то мое отличие от историков религий и от последователей этих ре­лигий и дает мне моральное право излагать свою точку зрения на содержание различных учений, их происхождение и роль в разрешении нынешних проблем. Ибо я познакомился и с укладом древнейшей народной культуры, и с устоями общинности и взаимопомощи в дикой природе.

«Из всех мифологий, из всех священных писаний ярко выступает мысль, - утверждает Свами Вивекананда, - что человек, таков, как он есть, представляет собой падение истинного (выделено С. Вивеканандой - Ю.С.) человека. Эта мысль выражена в легенде об Адаме и Еве; ее же не раз встречаем мы и в ин­дусских священных книгах, рассказывающих о "веке истины", когда человек умирал лишь по своему желанию, когда его ум, его душа была чиста и сильна, когда не было на земле ни страдания, ни зла. И теперешнее состояние челове­чества - это состояние упадка, из которого человек снова медленно поднимает­ся к своему прошлому состоянию чистоты. За всеми этими иногда туманными преданиями древности лежит всегда глубокая мысль, подобная драгоценному самородку в земле, в то время как, - я должен, к сожалению, заметить, - за изящными полированными фразами современных мудрецов скрывается очень часто самый жалкий вздор» [10, с. 476].

Далее Свами упоминает Ч. Дарвина, провозгласившего зло, конкуренцию, борьбу за свои интересы главным двигателем развития живой природы.

Наука прогрессировала под лозунгом избавления от суеверий. «Мы осво­бодились от суеверий, - продолжает Свами, - да, то были религиозные суеве­рия, а это суеверия научные, только те суеверия были животворны, одухотво­ряли человека, а эти новые суеверия ведут за собой всякие похоти и свалку ра­ди удовлетворения их; те суеверия были поклонением Богу, а эти поклонением деньгам, силе, славе. В этом вся разница» [10, с. 477].

У всех народов сохранились предания об эпохе справедливости и счастья, гармонии с природой. Человек был на «ты» с любой составляющей мира, для него не было неодушевленных предметов, каждый был его alter ego - другим я. О разрыве между любовью и истиной не могло возникнуть и речи.

У индейцев племени тольтеков существовала высочайшая культура до ев­ропейского вторжения, более того - до ацтекского владычества. Тольтеки были столь богаты, что продукты питания не имели у них никакой цены. Их дома не знали недостатка ни в чем, среди них не было несчастных и бедных. Кукуруз­ные початки вырастали у них до размеров пестиков, которыми толкли зерно в каменных ступках. Они выращивали хлопок любого цвета - красный, розовый, белый и зеленый.

Но могущество человеческого духа начали использовать во зло, для подав­ления ближнего, для установления власти более сильных над менее сильными. Произошедшие из-за этого раздоры использовали в своих целях вторгшиеся с севера кочевые племена ацтеков, которые и покорили неизмеримо более высо­кую культуру, ибо обладали единой волей [50, с. 441].

В Китае легенда знакомит нас с далекими временами Великой Чистоты. Люди были искренними и простыми, доброжелательными и непосредственны­ми. Они имели правильное отношение с космосом, не знали ни смерти, ни стра­даний, ни тяжких трудов, имели пищу в достатке, могли восходить на небо и возвращаться на землю. Материализация воображаемых предметов, которой владели многие, позволяла не думать о низменных вещах, главным было само­совершенствование.

Но злые люди поняли, что пока существует хоть один такой чудотворец, они не смогут покорить народ. Они истребили самых совершенных, установили свою власть, и общество вынуждено было перейти к жизни за счет природы - добывать руды, рубить деревья, охотиться и рыбачить. Произошло грехопаде­ние. Алчность, тщеславие, злоба и похоть завладели умами и сердцами людей. Вера в справедливость исчезла [5, с. 389-390].

Не меньше преданий относительно «золотого века» циркулировало и в Ев­ропе. Начало положил Гесиод, далее последовали Дикеарх, Овидий. Вот как описывал людей золотого века Максим Тирский: «Когда они обрели бытие, то нетяжелой оказалась для них жизнь; ведь пищу им щедро доставляла земля; бы­ли у них луга пышные, горы кудрявые и плодов достаток - все что земля охотно доставляет, пока еще ее не тревожат пахари.

Нимфы предоставляли им чистые источники и прозрачные реки, всякую влагу в изобилии и неиссякаемые родники. Жар солнца разливался по их телам умеренно, вливая в них бодрость, а ветерки, веявшие над рекой в летний зной,

навевали им прохладу, освежая тело. Спорить им было не о чем, так как жили они в полном довольстве, получая все без всякого труда» [87, с. 346].

Главное во всех этих мотивах - счастье человеческое и гармония отодвига­лись в далекое прошлое.

«Идеал наш сзади, а не впереди, - настаивает Лев Толстой. - Воспитание портит, а не исправляет людей» [90, с. 32].

Но вот, как мне кажется, один из самых удивительных результатов поиска потерянного рая. Конечно, человек, знакомый по собственному опыту с жизнью первобытных племен, или же специалист-антрополог, этнограф, историк мог придти к выводу о гармонии и счастье нестяжательства, добра и любви на осно­вании собственных научных данных. А что хорошего может сказать о дикарях кабинетный ученый, философ, филолог, богослов и писатель? И все же давайте послушаем Клайва С. Льюиса (1898-1963), я перечислил именно его сферы профессиональных интересов.

Человек, каким его создал бог, был и совершенен и счастлив. Правда, ны­нешним ученым кажется, что наука это отвергла. «Мы-то знаем, говорят они, что человек не пал с вершины добродетели и счастья, а медленно шел вверх от дикости и звероподобия». Но это отнюдь не так. Первобытный человек не был «зверем», то есть злым, кровожадным, грубым. Да и звери ведут себя тоже не «по-зверски». Они не измываются над себе подобными, у них нет высокомерия, далеко не все они прожорливы и похотливы.

Можно не сомневаться, что, появись райский человек среди нас, мы бы увидели в нем дикаря, к которому нужно относиться свысока или, на худой ко­нец, снисходительно. Лишь двое или трое из нас, самые лучшие, вгляделись бы пристальней в неодетое, косматое, косноязычное чудище - и склонились бы пе­ред ним.

«Конечно, мы знаем доисторического человека только по материальным вещам — на то он и доисторический. Археологи не виноваты, что у них нет луч­ших свидетельств; но эта вынужденная скудость побуждает их видеть в предме­тах больше, чем мы увидеть вправе, и вывести из них, что общество, изготов­ляющее лучшие орудия, и само чем-то лучше. Ясно, что этот вывод ложен... Первобытный человек, создавший никуда не годные горшки, мог создавать и прекрасные стихи, но мы об этом не узнаем... Современное мнение о первобыт­ном человеке основано на поклонении материальным предметам - главном гре­хе нашей цивилизации. Мы забываем, что наши доисторические предки откры­ли все главное, кроме наркоза. Они дали нам язык, использование огня, одежду, приручение животных, колесо, лодку, поэзию и земледелие» [56, с. 32].

А затем произошло грехопадение. Вместо того чтобы предоставить себя бо­гу, радостно преодолевая лишь бесконечно легкую преграду — примерно так от­дают себя друг другу возлюбленные, - человек предпочел самого себя.

Как видим, во всех интерпретациях, почему человек вместо райской жизни оказался у разбитого корыта, фигурирует эгоизм.

«Единственным определением нравственности могут быть следующие сло­ва: "То, что эгоистично - безнравственно, то, что бескорыстно - нравственно"» [10, с. 74].

Итак, человек жил райской жизнью в блаженном неведении алчности и по­требительства. Жадность сгубила устремившегося к комфорту и пресыщенно­сти. «Человеческая корысть и глупость, а не Божья воля породили нищету и не­посильный труд» [56, с. 410].

Если верить легендам и мифам, в древности люди достигали полного слия­ния с природой, постигали гармонию земного, небесного и человеческого на­чал. Точно так же, как и нынешние «дикари» — кочевники Севера, не утратив­шие связи с природой.

Многие притчи посвящены той же теме и в даосском священном писании. Но у даосов вывод идет дальше, они углубляются в очень сложные философ­ские тонкости. Настоящий человек, говорит, например, Чжуан-цзы, сливаясь с природой, полностью в ней растворяется и лишается собственного «Я»:

...Чжао Сянцзы с многочисленной свитой отправился на охоту. Его люди подожгли лес, пламя пожара распространилось на сотню ли. И тут из каменной скалы вышел человек. Проходя сквозь огонь, он взлетал вместе с дымом и опускался вместе с пеплом. Чжао Сянцзы спросил его, как может он жить в камне, как может он проходить сквозь огонь?

- Что называешь ты камнем? Что называешь огнем?

- То, из чего ты только что вышел - это камень. То, через что ты недавно прошел - это огонь.

- Я этого не знал, — ответил тот.

Услышав об этом, царь Вэй спросил у Цзыся:

— Что это был за человек?

- Я слышал от учителя, что человек, который обрел гармонию, во всем подобен другим вещам. Ничто не может его ни поранить, ни остановить. Он же может все - пройти и через металл и камень, и сквозь огонь и воду.

- А почему ты этого не делаешь?

— Я еще не способен раскрыть свое сердце и очистить его от зна­ний [61, с. 27].

Настоящий человек идет под водой и не захлебываетеся, ступает по огню и не обжигается [61, с. 241]. Ле-цзы свободно передвигался по воздуху, управляя ветром. Если ты сам никому и ничему не приносишь вреда, что же может по­вредить тебе, — удивляются древние китайские мудрецы. Тебе не страшен тогда ни мороз, ни жара, ни вода, ни камень, ни зверь, ни стихия.

«Человек и Природа - одно», - это знаменитое высказывание Порфирия Иванова. Сравните у даосов: «Человек и Природа едины» [61, с. 256]. Совпа­дают не просто выводы, приходится вести речь уже о полных совпадениях формулировок.

«Мое тело едино с моей мыслью, мысль едина с эфиром, эфир един с жиз­ненной энергией, жизненная энергия едина с небытием. Меня раздражает даже мельчайшее существо, даже самый тихий отклик. Пусть они далеки — за преде­лами восьми стран света, или близки — у моих бровей и ресниц, я о них обяза­тельно буду знать... Это естественное знание, и только» [61, с. 48].

К той же позиции относительно единства человека и природы пришли и основоположники духовных учений Индии. Великий философ и реформатор

индуизма ачарья (учитель) Шанкара, живший в 788—820 гг. н. э., ввел в индий­ский пантеон нового бога, безличного, неантропоморфного, всепроникающего и всеохватывающего.

Изложенный Шанкарой вариант получил имя «Адвайта Веданта». Адвайта означает «недвойственное». В названии подчеркивается отсутствие дуализма в мироздании: бог и мир, творец и творение. Бог не сотворил этот мир, а стал этим миром, он везде, всепроникающий и вездесущий. Атман, личная душа че­ловеческая и брахман, вселенский дух, — одно и то же. Бог — «это дитя вод, дитя лесов, дитя предметов неподвижных и предметов, которые движутся. Он при­сутствует даже в камне» (Ригведа, I). «Кто думает - я это одно, а он - другое, тот не знает» (Брихадараньяка Упанишада). «Дух, который находится здесь, в человеке, и Дух, который находится там, в Солнце — взгляни: это Единый Дух и нет никакого другого» (Таиттирия Упанишада, X). Тат твам аси - звучит клю­чевая идея Веданты на санскрите, и это почти то же, что «Ты тот еси» на старо­славянском, или на современном русском «Ты и есть он, т. е. бог» [78, с. 144, 145].

А разве в евангелии не то же самое? Стоит лишь задуматься над формула­ми: «Я и Отец — одно» (Иоанн 10:30) или «Царство Божие внутри вас есть» (Лк 17:21). Это же и есть чистейшая Адвайта Веданта!

И у Григория Сковороды подход идентичный. Человек — это не тело, ведь тело представляет собой лишь набор периферийных устройств, как можно было бы выразить позицию нашего философа на современном языке, оно предназна­чено для исполнения решений человеческих. «Итак, не внешняя наша плоть, но наша мысль то главный наш человек» [82. Т. 1, с. 128]. Тело — лишь тень ис­тинного человека. Вот и у тевтонов человек нарицается менш, сиречь mens, то есть мысль, ум. Но и мысль еще не есть самая глубинная сущность человече­ская. «Утаенная мыслей наших бездна и глубокое сердце - все одно. Но удиви­тельно! Как то возможно, что человек есть не внешняя, или крайняя его плоть, как народ рассуждает, но глубокое сердце или мысль его: она-то самый точный есть человек и глава» [82. Т. 1, с. 129].

Утаенная мыслей наших бездна - то самое, что называется подсознанием, то, что глубже интеллекта, рационального уровня мышления. Итак, суть чело­веческая - его сердце. «А что ж есть сердце, если не душа?» [82. Т. 1, с. 341].

«Весь мир состоит из двоих натур: одна видимая, другая невидимая. Види­мая называется тварь, а невидимая - Бог. Сия невидимая натура, или Бог, всю тварь проницает и содержит, везде и всегда был, есть и будет» [82. Т. 1, с. 149].

«А как в Боге разделения нет, но он есть простирающее по всем векам, местам и тварям существо. Итак, Бог и мир его, и человек его есть то едино» [82. Т. 1,с. 300].

Как видим, и у Г. Сковороды все та же Адвайта Веданта!

Конечно, мистики, представители философии целостности, были не только на Востоке, но на Западе они чувствовали себя гонимыми, особенно во времена охоты на ведьм. А именно тогда они и прославились, это немецкий сапожник Яков Беме, это Майстер Экхардт, чье учение было осуждено специальной пап­ской буллой, это Ангелус Силезиус.

Согласно Ф. Шлейермахеру, «в Боге не может быть ничего противополож­ного, разделенного, обособленного» [109, с. 223]. И это даже текстуально сов­падает с формулировкой Г. Сковороды. Примерно так же воспринимал И.В. Гете природу: «Все люди в ней, и она во всех... Венец ее - любовь. Любовью только приближаются к ней.... Все создания жаждут слиться в общем объя­тии.— Она целостна и вечно недокончена... Она ввела меня в жизнь, она и уве­дет. Я доверяю ей. Пусть она делает со мной, что хочет. Она не возненавидит своего творения» [17, с. 362-363].

Европейским мистиком называл себя и Н.А. Бердяев, с гордостью заяв­лявший, что он никогда не унижался до доказательств [98, с. 400]. Ведь если истина ничем не укрыта, покровы на наших глазах, то откровение господне - это всего-навсего открывание наших глаз, акт человеческий, а не божествен­ный. или — акт, совершаемый человеком, достигшим божественного совершен­ства. Ибо когда ты соединяешься со Всеединством, Абсолютом, Богом, то не капля росы вливается в океан, а океан вливается в каплю росы.

Главный вектор познания на Западе диаметрально противоположен вос­точному. Европеец исповедует раздробленность, он отказывается от истин пре­дельной общности и продвигается от факта к принципу, это позитивизм, дока­зывает Рене Генон, Восток же движется от принципа к факту, это метафизика. Конечно, частное знание тоже имеет право на существование, но его роль на Западе резко преувеличена, настолько, что это способно привести к интеллек­туальной деградации [13].

В общем, Р. Генон прав, но все же есть и метафизика в Европе, и позити­визм в восточной традиции познания. Постулируем мы исходные посылки по­знания иливыводим их из эмпирии, предвосхищение или истолкование, Платон или Аристотель, Декарт илиФ. Бэкон? Существование и важная роль метафи­зики в классике западной гносеологии несомненны, взять хотя бы того же Платона, или даже Ньютона, вопреки собственным декларациям измышлявше­го гипотезы, да еще столь фундаментальные! А с другой стороны, - «филосо­фия Будды, частично явная, частично подразумеваемая, может быть названа позитивизмом, поскольку он считает, что наши мысли должны ограничиваться этим миром и способствовать улучшению нашего существования в нем. Ее можно назвать феноменологией, поскольку Будда думает, что мы можем быть уверены лишь в воспринимаемых явлениях. Философия Будды является поэто­му своего рода эмпирическим методом, ибо опыт он считает источником по­знания» [105, с. 142-143].

Принципиальные различия в другом. Сборка или деталировка, строим мы общее путем конструирования его из частей, или получаем части, выделяя их из исходного целого? Конечно, и в этом противопоставлении вроде бы тоже нет ничего необычного, подумаешь, проблема - индукция или дедукция? Тем не менее абсолютизация дедукции приводит к мистике, абсолютизация индук­ции к гипертрофированию логики. И все же, возможно ли первичное опытное, эмпирическое познание целого, непосредственное его восприятие? Если да, то мы приходим к легализации мистицизма. Речь идет именно о легализации, по­тому что явочным порядком целостное мировосприятие давно утвердилось как

в житейской практике простого человека, обывателя, так и в исследовательской практике ученого, который самые изначальные, основополагающие посылки своей логически безупречной теории извлекает из мистического тумана.

И еще парадоксы, трудно воспринимаемые западным рационалистическим умом, но типичные для Востока. Когда возрождается целостность мироздания, мы погружаемся в Шуньяту, великое Ничто, утверждают буддисты. Конечно, это вовсе не прекращение существования всего мира, а прекращение отдель­ного друг от друга существования предметов в этом мире, прекращение суще­ствования их отделенности, и прежде всего отделенности моего Я от мира. Шуньята - это осознание недифференцированного единства, утверждает лама Анагарика Говинда [18]. «Мир есть иллюзия ума не в том смысле, что освобо­жденный человек (дживанмукта) не видит ничего, кроме непроходимой Пус­тоты. Нет, он видит мир, тот же самый, что и мы. Но он не проводит в нем гра­ниц, не измеряет его, не делит его, как мы. Мир в его восприятии не распадает­ся на отдельные предметы и явления» [95, с. 75].

И какой бы вектор познания мы ни избрали, единственным источником яв­ляется непосредственный опыт.

Вивекананда: «Все человеческое знание вытекает из опыта и представляет собой не что иное, как гармонично связанные прежние опыты...» [10, с. 258].

Рамакришна: Девушка спросила свою замужнюю подругу, какую радость она получает от общения с мужем? Ты это узнаешь, когда сама выйдешь замуж, ответила подруга [73].

Д. Судзуки: «Никакие идеи не понятны тем, у кого они не подкреплены личным опытом» [83, с. 21].

Что же лежит в фундаменте целостного мировосприятия? Безусловно, че­ловек. Весь мир строится вокруг моего человеческого Я.

Э. Фромм: «Каждый раз, когда психолог говорит о человеке, моделью для него служат люди из его ближайшего окружения - и прежде всего он сам» [101, с. 32].

Ф. Шлейермахер: «Другого человека я могу познавать лишь по его дейст­виям, ибо его внутренняя жизнь сама никогда не предстоит моему взору... Но позор тому, кто и самого себя созерцает лишь как чужой — чужого!» [109, с. 289].

Вивекананда: «Вы можете знать что-нибудь только через я... Язнаю о вас только в себе и через себя; знаю о всем мире только в себе и через себя; а пото­му говорить, что это янеизвестно, чистая бессмыслица. Устраните я,и вся все­ленная исчезнет. Все знание получается в я и через я» [10, с. 336].

«О, мусульмане, не осталось на свете влюбленных, кроме меня. Только ме­ня можно назвать верующим или христианским отшельником, - проповедовал Джелаладдин Руми. — Осадок от вина, кравчий, поэт, арфа, музыка, возлюблен­ный, свеча, вино и радость опьянения — все это я. Семьдесят две веры и секты в мире на самом деле не существуют; Богом клянусь, всякая вера и секта — это я. Земля и воздух, вода и огонь, более того, тело и душа — и это я. Истина и ложь, добро и зло, легкость и трудность с начала и до конца, знание и изучение, аске­тизм, благочестие и вера — это я. Будь уверен, что огнедышащее преддверие ада

и сам адский огонь, и рай, и Эдем, и гурии — это я. Земля и небо, и все, что есть на них, ангелы, пери, джинны и все люди — это я» [30, с. 50].

То же у Будды: «Именно в этой оболочке длиною в сажень, друг мой, за­ключены, я утверждаю, мир, начало мира, конец мира и тот ход событий, что ведет к концу мира», — эту цитату из Ангуттары-никайя приводит Мирча Элиаде [111, с. 168]. Сам Будда определил, что мир - это лишь то, что пред­ставляется как мир в нашем сознании [18, с. 248].

Когда в дверь к Шанкаре постучали, он спросил: «Кто там?» И ученик от­ветил: «Я». Шанкара сказал: «Если это "Я" тебе так дорого, то расширь его до бесконечности, то есть познай всю вселенную, как себя, или откажись от него совсем» [73].

Ана аль-Хакк, — взывал к людям великий бунтарь исламского Востока Мансур аль-Халладж, — я есть истина. За что и был казнен, побит камнями [74, с. 318]. Но ведь то же самое утверждал и Сын Человеческий: «Аз есмь истина, и путь, и жизнь», — и это тоже было сочтено святотатством, заслуживающим распятия на кресте. Но хоть побивай камнями, хоть распинай всех жителей земли поголовно, эта глубинная персональная человеческая уверенность неис­коренима.

«Почему человек ищет Бога? Почему во всяком народе, при всяком со­стоянии общества человек жаждал высокого идеала совершенства, - в Боге, в человеке? Да потому, что все это уже есть в человеке (выделено С. Вивека- нандой- Ю.С.).

Это бьется ваше сердце, а вы не понимаете и думаете, что это что-то внеш­нее. Это Бог, живущий внутри вас, побуждает вас искать Его, осуществить, во­плотить Его. И после долгих поисков везде и всюду, в церквях, на земле, на не­бе, мы, завершая круг, наконец, возвращаемся назад, к нашей душе, и находим, что Тот, кого мы искали по всему свету, о Ком мы плакали, к Кому взывали в наших храмах, на Кого смотрели как на тайну всех тайн, скрытую в заоблачном мире, Он оказывается к нам ближе всего близкого, Он - мое Я, сущность всей моей жизни, мое тело, мой дух. Я есмь Ты, и Ты — Я. Вот ваша природа. По­знайте ее и проявите. Не стремитесь стать чистыми, — вы чисты в естестве сво­ем. Вам не нужно искать совершенства, - вы уже совершенны. Всякая добрая мысль, которая вам приходит в голову, или которую вы выполняете, есть про­никновение за покрывало, скрывающее истину, и за этим покрывалом взору представляется чистота, бесконечность, - Бог, вечное Естество всего сущест­вующего, вечная Мудрость сего мира, ваше истинное Я» [10, с. 480; 25, с. 407].

Нет бога кроме Аллаха, цитирует Вивекананда Мухаммеда, и в той же форме излагает свою позицию: «Нет Бога кроме человека» [10, с. 350]. «Атеист - тот, кто не верует в себя. Атеизмом Веданта называет отсутствие веры в ве­личие вашей собственной души» (выделено С. Вивеканандой - Ю.С.) [10, с. 327].

О, Ананда, не ищите опоры ни в чем, кроме самих себя, - такими были последние слова Будды на его земном пути, обращенные к постоянному спут­нику, любимому ученику Ананде [18, с. 44]. Вдохновляющие слова, возвы­шающие человеческое достоинство.

Человек всегда творил бога по своему образу и подобию: «Идеал, которо­му обыкновенно поклоняются все, и мужчины и женщины, — это то, что имеет­ся в них самих, и каждый проектирует свой идеал во внешний мир и преклоня­ет перед ним колена. Вот почему жестокие люди считают Бога кровожадным; они воплощают в нем свой собственный идеал. По той же причине добрые лю­ди имеют очень высокое представление о Боге; их идеал, конечно, очень сильно отличается от идеала первых» [10, с. 135].

Но вот, хотя в Адвайте Веданте полностью отсутствует вера в божествен­ную личность, все же и Рамакришна и Вивекананда постоянно упоминают о бо­ге. Им-то он зачем, ведь этот термин только дезориентирует! Ведь читатель, встретивший в книге слово «бог», сразу представляет себе человекоподобное существо, живущее на небе и обладающее нечеловеческим всемогуществом.

Дело в том, что все религии — это учения о любви, а любить безымянное множество невозможно, убежден П. Тейяр де Шарден [85]. Обращаясь к Абсо­люту, Всеединству, Мировому духу, Космическому разуму, человек хочет в это время видеть своим мысленным взором что-то знакомое, понятное и теплое. Человеческое. И если земля — матушка, то небо неизбежно батюшка, отец не­бесный. И совсем не надо избегать такой практики общения с высшими сила­ми, она же облегчает, упрощает всю процедуру взывания к возвышенному, при­зывания помощи свыше, и пусть так оно и остается. Имя бога — это символ. Правда, символ имеет обыкновение становиться идолом. Так обожествили в конце концов и Будду, — человека, Пробудившегося от кошмарного сна циви­лизованных иллюзий, мудрого учителя Шакьямуни, - Мудреца из племени шакьев. Но Будда в том не виноват. То же произошло и с Порфирием Ивано­вым, с Ранджаном Прабхатом Саркаром, с Бхагваном Раджнишем, перед порт­ретами которых, как перед иконами, люди читают мантры, молитвы, занима­ются медитацией.

Но если для духовных учений Востока все на свете целостно и нераздели­мо, то из этого вытекают и главнейшие принципы теории познания.

«Все, что ведет к Единству — истина. Любовь — истина, а ненависть — ложь» [10, с. 336]. Суфии обожествляли любовь как способ познания. «Зашей глаза, пусть сердце станет глазом», — призывал Джелаладдин Руми [99, с. 111]. «Со­средоточить свою волю на одном, слушать не ушами, а сердцем, не сердцем, а душой. Когда перестанешь слышать ушами и откликаться сердцем, душа очи­стится до пустоты и будет готова воспринимать вещи. Только пусть будет сте­каться в пустоту», — такова и даосская интерпретация гносеологии Кун Фу-цзы [61, с. 143].

«Любовь связывает, создает Единство... Любовь - сам Бог, а все сущест­вующее - проявление любви», - настаивает Вивекананда [10, с. 336].

А у Лао-цзы? «Кто видит различия, тот не познал истину». Это изречение первого из даосов стало настолько хрестоматийным и за двадцать пять веков подверглось такому бесчисленному тиражированию, устному и письменному, приобрело столько оттенков и толкований, что найти в одном труде в точности ту же формулировку, что и в другом, просто невозможно. Варианты, варианты, варианты... И тот вариант, который я услышал на семинаре социально­

духовного движения Ананда Марта в Хабаровске в 1995 году, я впоследствии не нашел ни в одном из имеющихся у меня четырех полных переводов даос­ской библии - Дао дэ цзин [23, 47, 48, 49], ни в многочисленных частичных ее переводах [66, 95, 96 и мн. др.].

То же и у Свами Вивекананды: «Пока вы видите многое, вы заблуждае­тесь» [Ю, с. 267].

Конечно, это противоречит основам европейской гносеологии: «Одно из первых положений диалектики... гласит: если признается существующим ка­кой-нибудь определенный предмет, то он необходимо должен отличаться от всякого другого предмета и вообще от всего иного; он должен иметь опреде­ленную границу, отделяющую его от всего прочего» [53, с. 75].

Передо мной - рукопись перевода с английского книг великого индийского святого «Поучения Рамакришны», изданной в Калькутте в 1958 году, и «Изре­чения Шри Рамакришны», Мадрас, 1965 [73]. Вот его афоризмы:

Знание ведет к единству, а незнание — к разделению. Индивидуальное и Всеобщее разделены низшим Я, помещенным между ними. Когда человек достигнет спасения? Только когда умрет его эгоизм. Свобода придет, когда эгоизм исчезнет, и вы растворите себя в Божестве.

Когда ствол дерева падает посреди реки, кажется, что он разделяет ее на две части. Подобным образом идея Эго приводит к тому, что душа кажется от­деленной от Бога, но реально нет разделения между ними.

Имеются различные виды знания: знание, достигнутое путем различения, знание, достигнутое путем концентрации (это другое знание, несхожее с пер­вым), и, наконец, откровение - знание, которое приходит прямо от Бога, это знание - сама Истина.

Три уровня законов выделял и Плотин. То же - у Будды, как можно судить по изложению буддийской теории познания тибетским ламой Анагарикой Го- виндой, в миру Эрнстом Лотаром Гоффманом (1898-1985), «индийцем по на­циональности, родом из европейцев, по исповеданию - буддистом, верующим во Всемирное Братство Человечества», как говорит о себе он сам [18, с. 4].

Низший уровень составляют законы субъективные, касающиеся более или менее четкой повторяемости чувственных восприятий какого-либо отдельно взятого человека. Следующий уровень - законы, одинаковые для любых людей, то есть объективные. Из них исключен воспринимающий субъект, для их выво­да необходима логика. И наконец, высший уровень составляют законы Абсо­люта, согласно которым ведет себя мир при достижении полного слияния чело­века со всем его окружением, они требуют нелогического, интуитивного позна­ния, - озарения, инсайта, экстаза, достижения божественного совершенства, обычного для времен потерянного рая.

Можно согласиться с Платоном в том, что познание есть припоминание. Погружение в бездну генетической памяти, в океан Алайи, непроявленного сознания, накопленного всем ходом эволюции, - только это дает нужный ре­зультат.

Изначально познание было стремлением понять. А далее этимология слова «понять», и не только в русском языке, указывает на оттенок неравноправия,

насилия. «"Понимаю"- значит поймаю»[54, с. 824]. Немецкое «begreifen» (по­нять) производится от greifen (схватить, поймать). Английское grasp означает одновременно «схватывать» и «понимать». Библейское «познать женщину» оз­начало сделать женщину своей, — своей собственностью, заиметь ее. То же и в старорусском - «он поял свою жену».

В европейском познании закономерно сохранился оттенок приобретения в собственность, порабощения, лишения воли. И недаром Ф.М. Достоевский стремился чаще использовать для обозначения понимания, познания «проник­новение» и произвел от него новое слово «проникновенный» [29, с. 178]. Не просто понять умом, - проникнуть в самую суть иного, проникнуться им - вот в чем цель общения. Взаимопроникновение, полное слияние и единение, это, ко­нечно, не рассудочно отстраненный акт познания.

Понятийное мышление не может не быть расчленяющим, последователь­ным, пошаговым, это строчная развертка телевизионной картинки, оно очень громоздкое, и как ни исхитряйся в упаковках информации, свертках, пределы здесь очень близкие, горизонты узкие. Это механизация мышления. Но именно поэтому никогда до возникновения цивилизации оно и не было доминирую­щим, определяющим, им никогда и не пользуются обычные люди, и все выво­ды и все принятия решений базируются не на анализе-синтезе, а совершаются одномоментно, сразу, и безо всякой логики. А целостное восприятие, оценка и побуждение к действию и есть мистика.

В начале всей гносеологии лежит или противопоставление всего человече­ского окружения как объекта познания самому познающему человеку, субъек­ту, или же отказ от такого противопоставления. Запад утверждает, что без тако­го противопоставления невозможны наука, овладение природой, рациональное управление стихиями и обществом. Да, соглашается Восток, это невозможно, но и не нужно. Все беды человечества и человека - как раз от этого выпадения из всеобщей гармонии и проистекают.

Вот типичный пример подхода Востока к этой проблеме. Художник за­мыслил изобразить на картине бамбук. Он ушел на натуру, и не возвращался три года. Его начали искать, и обнаружили в бамбуковой роще; художник стоял как зачарованный и мерно качался под порывами ветра [65, с. 336]. Конечно, это притча, и сам Восток понимает ее аллегоричность ничуть не меньше, чем Запад. Но аллегория эта помогает понять многое.

В гносеологии буддизма - самое отчетливое изложение сути духовно­философского учения Благословенного. Самым непонятным для европейца, вызывающим содрогание душевное, является настоящий апофеоз страдания, которым буддизм наиболее заметно отличается от прочих религий. А дело в том, что человеческая личность не может не чувствовать боли, когда ее отде­ляют от единого, частью которого она всегда была, точно так же как невоз­можно не чувствовать боли при физическом отделении любого органа от тела - для того боль и существует, чтобы сигнализировать о нарушении нормального строения и функционирования.

Цель буддизма — воссоединение того самого ранее существовавшего един­ства человека с беспредельным, погружение личной души в безбрежный океан мира, сознания и духа, отказ от эгоистического, узко личного существования.

«Тип видения, свободный от блуждания в субъект-объектной дихотомии с присущим ей верованием во внешние объекты как существующие в действи­тельности - ваше воззрение... Это суть видения, в котором реальность всех дхарм (истин — Ю.С.), изначально свободная от субъект-объектного типа мыш­ления и наивного верования в действительное существование вещей, в их со­вершенное осознание слиты воедино в Великом Блаженстве, - читаем в "Зла­тоочищающем изложении истинной сущности путей сутр и тантр" Ешея Гьял- цана: - Это - не-объектность, в которой исчезли любые тенденции к верова­нию в истинное существование всех чувственно воспринимаемых объектов» [21, с. 232-233].

А.И. Бреславец в комментариях к тексту тибетского ламы поясняет, что буддистскую теорию познания ни в коем случае не следует путать с западным идеализмом, отрицающим реальность мира, признающим его существование лишь в воображении: «В нашем тексте это утверждение означает, что человек ясно осознал тот факт, что ни субъект, ни объект в действительности реально не существуют» [6]. Такова основа буддийской теории познания, в чем-то по­хожей на принцип дополнительности Нильса Бора. Прибор дает нам информа­цию не об объекте, а о взаимодействии объекта с прибором, и потому мы не можем получить информации, не трансформированной таким взаимодействием, даже в принципе.

Итак, вот в чем главное отличие восточной гносеологии от западной: За­пад конструктивен, для него часть реальнее целого, и потому, если хочешь иметь целое, бери части, частицы и строй из них целостную конструкцию. Вос­ток мистичен, для него целое реальнее части, оно постигается непосредствен­но, а если ты хочешь иметь части, частицы, бери это исходное целое и выделяй из него нужную тебе часть.

Вопрос не в том, предпочитать одно или другое, отвергая противополож­ное, а - нам ведь нужна и целостность, и части, иногда нужнее одно, иногда другое, но дело в том, что сейчас проблема неустойчивого развития человече­ства поставила на первый план необходимость поиска утраченной целостности мироздания, потому и неизбежны перегибы.

Индийская философия утверждает, что вера предшествует знанию. В са­мом деле, абсолютное большинство фактов и явлений, которыми мы пользуем­ся как багажом своего знания, наблюдали и документировали не мы сами, и без доверия к тем, кто предоставляет эти свидетельства в наше распоряжение, мы не смогли бы сделать ни шагу ни в исследовании, ни в жизни. Решать, чему ве­рить, и чему не верить, придется только нам. И вот тут-то происходит разделе­ние на то, что возможно и потому заслуживает доверия, а чего не может быть, потому что это «противоречит всему человеческому опыту».

«Понятие о сверхъестественном со всеми его невозможностями, — утвер­ждает Эрнест Ренан, — создается лишь после того, как народилась эксперимен­тальная наука о природе» [75, с. 75]. С этим утверждением невозможно не со­

гласиться. Наука проводит непереходимую грань. Вот это в природе дозволяет­ся, это естественно, а все сверх утвержденного списка, стало быть, противоес­тественно, или — сверхъестественно.

Но сама наука возникла лишь после того, как человек выделил себя из гар­монии с природой, встал в стороне и отрешенно, отчужденно взглянул на то, с чем раньше был неразрывно связан, как младенец в утробе с организмом мате­ри. Перерезав пуповину, он стал самостоятельным, отдельным, чужим. Он мно­го познал, многое сумел подчинить и покорить. Узнал он и границы собствен­ных возможностей. Но остались ли его возможности неизменными сравнитель­но с теми, которыми он обладал, когда составлял неразрывное целое со всеоб­щей гармонией природы? Вот что более чем сомнительно.

Нынешнее рациональное знание есть сознательное стремление к разделе­нию, к разрушению единства. Человек выпадает из всеобщей гармонии, и на все, из чего выделился, смотрит уже со стороны, равнодушным, холодным, чу­жим взглядом. «Объект», т. е. все, что не он сам, такой потребитель исследует уже как продукт возможного потребления, оценивает все с точки зрения при­годности для себя, с точки зрения потребительских свойств. И этот распад все­ленского духа, брахмана, неизбежно идущий параллельно с распадом атмана, души человеческой, завел мир уже так далеко по пути потери изначальной гар­монии...

Войдя в нирвану, человек оказывается по ту сторону добра и зла. Он жи­вет, давайте вспомним А.С. Пушкина, не ведая ни жалости ни гнева, добру и злу внимая равнодушно. Ему нет нужды вспоминать и соблюдать моральные заповеди, тем более нормы и императивы, он просто живет обычной естествен­ной жизнью, и этого более чем достаточно, потому что естественность это гар­мония, а зло противоестественно. Отпадает нужда себя контролировать, при­нуждать, подозревать и обличать. И никаким мукам душевным просто неоткуда будет возникнуть.

Вся европейская рационалистическая наука оказалась не в состоянии пред­сказать глобальные катастрофы, более того, она их приблизила, или, можно сказать сильнее, она их предопределила. Для их разрешения необходимо иное, не рационалистическое знание, построенное не на разделении, и прежде всего не на разделении субъекта и объекта. Целостность не познаваема рационали­стическим знанием, для этого годится лишь интуитивное прозрение.

«Именно сейчас человечеству необходимо принять великое решение, сде­лать выбор, — пишет Анагарика Говинда, - перед нами лежит Путь Власти по­средством контроля над силами Природы - путь, ведущий к порабощению и самоуничтожению; Путь Просветления (более правильный перевод «Пробуж­дение», ибо имеется в виду нирвана Будды — Ю.С.) посредством контроля сил в нас самих - путь, ведущий к Освобождению и самореализации» [18, с. 194­195].

Да и сама рационалистическая наука была бы не в состоянии развиваться без проблесков гениальной интуиции. Любая сколько-нибудь совершенная и значительная теория базируется на постулатах, аксиомах, после появления ко­торых все становится делом рутинной техники логического вывода. А вот от­

куда берутся сами первоначала? Как они появляются? Даже авторы фундамен­тальных конструкций не в состоянии ответить на этот вопрос. Как-то... откуда- то... Пришла идея, мелькнул яркий проблеск... Прозрение приходит выражен­ным не в словах или формулах; пытаясь разобраться в самих себе, основопо­ложники смутно припоминают какие-то призрачные образы, цветные облака... Мистицизм, да и только!

Разница между рациональным и мистическим познанием, стало быть, име­ет лишь количественный характер. Вряд ли можно считать такое различие принципиальным.

Праджня в буддизме, совершенная мудрость, не имеет ничего общего с бесстрастным знанием, хотя бы и всеохватным, о чем-то чуждом и отдаленном. Эта совершенная мудрость всегда соединена со всеохватывающей любовью. Высшее знание есть наша человеческая совесть [18, с. 411].

Вы все можете, — убеждает Вивекананда каждого, вы не просто способны, талантливы, гениальны, вы и есть воплощение бога: «Укрепите свою истинную природу, перестройте себя, взбодрите в себе все, что есть в вас светлого, ярко­го, вечно чистого; разбудите это в каждом встречающемся вам человеке. Я хо­чу, чтобы каждый из вас достиг того состояния, при котором даже в худшем из людей он мог бы увидеть дыхание Божие и вместо слов осуждения сказать: "Восстань, ты, светлый, ты, вечно чистый; восстань нерожденный и бес­смертный, восстань во всей силе своей и прояви свою истинную природу... Та­кова высшая молитва, которой учит Адвайта... Единственная истинная молитва: помните о своей природе, о Боге, который всегда в вас» [10, с. 407].

И эта уверенность способна многократно увеличить твои силы.

Когда вам нужны чьи-то плечи, вы опираетесь на бога. «Вы беспомощны, потому что думаете о себе как об отделенных от целого. Беспомощность поро­ждается этой вашей иллюзией отделенности от целого» [71. Т. 4, с. 301]. На самом деле помощь приходит изнутри, это мобилизация собственных «чудес­ных», всегда дремлющих в ожидании, обычно так и остающихся невостребо­ванными и даже неоткрытыми твоих же естественных способностей.

Почему же они лежали втуне? Да ты просто не знал об их существовании, более того, объективное знание убеждало тебя в том, что их не существует. Вот почему Цзыся прямо говорит, что он не может освободиться от знания и это мешает ему совершать «чудеса».

Что такое чудо? Блаженный Августин говорит: «Чудо не против природы, чудо против того, что мы знаем о природе».

Он слишком много знал, — часто звучат в вестернах объяснения причины гибели какого-либо статиста, пешки в чужой игре. Много будешь знать, — ско­ро состаришься, продолжает тему русская пословица. Речь идет о ложном зна­нии, убеждающем нас в том, что мир расчленен.

Да, сейчас мы и в самом деле живем в логично устроенном мире, тут с Фридрихом Ницше не поспоришь, - в мире, расколотом на мельчайшие оскол­ки, из которых, правда, уже очень многие старательно склеены нашим научным синтезом. Икогда говорят, что после многих веков научного анализа XXI век будет веком синтеза, уже одно это лишает человечество всяких надежд. Не в

устранении болезней, а в возрождении здоровья наше будущее. Мы можем сложить вместе отсеченные друг от друга корни, ветви и листья дерева, но жи­вого цельного дерева в результате подобного синтеза мы не получим [72, т. 2, с. 351].

Каким же образом объективное знание препятствует проявлению твоих безграничных способностей?

Европейская наука основана на сомнении, ее лозунг «все подвергай жесто­чайшему сомнению, проверяй и перепроверяй!» Принимай к использованию только то, что выдержало все нападки и выстояло. Религия, напротив, есть вера, она вся построена на доверии. Доверие богу, доверие природе, вера в себя.

При этом каждый человек сам способен привести массу подтверждений тому, что уверенность в себе умножает силы, а сомнение делает тебя бессиль­ным и ни на что не годным.

Возвращаясь ночью из маршрута берегом моря, я попал в ловушку. Про­ход вперед преградил мне скалистый мыс, сотрясавшийся от громовых ударов прибоя, вернуться назад тоже не было возможности - я едва успел проскочить такой же мыс в промежутке между двумя накатами гигантских волн, и теперь путь был уже перекрыт неотвратимо надвигающимся приливом. Я оказался между молотом и наковальней, последний клочок узкого песчаного пляжа у подножья обрыва вот-вот должен был превратиться в арену столкновения мо­ря и суши, где стволы плавника от удара волны о скальный монолит начнут превращаться в щепки, в лохмотья мокрых древесных волокон, где камни за минуту растираются в песок, а все живое попросту размазывается об стену.

И я ничтоже сумняшеся полез наверх. На высоте, до которой долетали лишь брызги прибоя, нашел я ненадежную площадочку в полступни, и там, не очень страдая ни от скуки, ни от бессонницы, провел ночь. Пришел рассвет, начался отлив, и я увидел, что забрался на совершенно неприступную стену. Было бы дело днем и знал бы я, какой единственный выход предоставила мне судьба, я вынужден был бы придти к заключению, что положение безвыходно. Но я этого не знал, моим сомнениям взяться было неоткуда, только потому мне и оказалось под силу это чудесное покорение высоты.

Чуть только начинаются сомнения - ах, смогу ли я? - пиши пропало. Я полагаю, все сто процентов мужской импотенции имеют единственной причи­ной сомнение в своих силах.

Сомнения и колебания приводят с собой бессонницу, забвение сомнений приносит сладкий сон без сновидений. Во сне исчезает твое Эго, ты избавля­ешься от ощущения своей отделенности от Всеединства, воссоединяешься со всеми силами Вселенной, и они восполняют дневные потери, подпитывают те­бя энергией, заряжают здоровьем и бодростью. И ты находишь свою душу. Душа, утверждает Бхагван Раджниш, - анатта, «не-Я», отказ от эгоизма, рас­творение в гармонии Абсолюта. И космическое сверхсознание одаряет тебя бесценными находками истины. Не зря русская пословица советует не ломать голову над нерешаемыми по вечерам проблемами - утро вечера мудренее. Во сто раз мудренее, уточнил бы я. Именно во столько раз продуктивнее для на­учного поиска первые утренние часы и даже минуты по сравнению с горячеч­

ным вечерним метанием в сомнениях, предположениях, проверках и перепро­верках. Абсолютное большинство всех моих интеллектуальных результатов - дары пробуждения, зари и рассвета...

На юге, в долинах среднеазиатских рек, единственным источником питье­вой воды часто бывают арыки, оросительные каналы. Любому приезжему евро­пейцу ясно, что открытые водотоки в условиях жаркого климата посреди гус­тонаселенных территорий со всеми их бытовыми, промышленными и сельско­хозяйственными сбросами - рассадник всевозможных бацилл и вирусов, вот европейцы и мучаются здесь жесточайшими желудочно-кишечными расстрой­ствами, болезнями печени и почек. А местные жители из поколения в поколе­ние не рассматривают воду арыков как источник заразы, вот они и не болеют. А если и болеют, то намного реже, чем чужие.

Тибетские ламы зимой соревнуются на льду горных озер, кто больше дру­гих высушит на себе простынь, опущенных в прорубь и после этого наброшен­ных на голое тело. Обыкновенные люди с посиневшей от холода кожей, они начинают вызывать в себе внутренний огонь, воображают, как им жарко, какой могучий поток тепла исходит от них. И вот результат - хотя огонь воображае­мый, но обледеневшие-то простыни вполне реальные, и высыхают они вполне реально! [27, с. 191].

Во что бы вы ни верили, вы своей верой делаете это реальным, — уверяет Раджниш [71, т. 4, с. 208].

Сомнения - это просто блокировка, нарушение координации во взаимо­действии всех твоих отдельных систем, органов, способностей и возможно­стей. Ты сам себя начинаешь хватать за руки, приступая к исполнению любого дела, особенно нового, трудного, необычного. Когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдет... Разложить любой организм очень легко, только за­пусти внутрь вирус сомнения. А гармония - это единство и согласованность во всем, это слаженность, легкость, непринужденность, естественность.

Отдаляясь от природы, теряя контакт с иррациональными глубинами души, человек получает знание-силу, приобретает власть над природой ценой потери гармонии с ней. Природа и отвечает на эту власть нынешним глобальным эко­логическим кризисом. Деформируется, деградирует и личность человеческая. Логика, построенная на материале самых грубых ощущений, предполагала, что живой организм природы прост, схематичен и бездушен, она сотворила и чело­века согласно своему разумению - примитивным, механическим, бездушным, способным лишь на самые грубые чувства.

Мистика не дает власти над природой («Не учи яблоню родить яблочка», - говорил Г. Сковорода), не одаряет человека материальными благами. Но она и не отрывает душу человеческую от природы, не вырывает его из вселенской гармонии. Знание-любовь не развращает человека ненужными ему предметами комфорта, не лишает живую природу необходимых для нее органов.

И в нынешнюю кризисную эпоху, когда стремление к сохранению и воз­рождению явно возобладало над стремлением к изменению, это коснулось не только природы внешней, окружающей среды, но и природы внутренней, ду­ши человеческой.

Наиболее известным эталоном первого направления стала даосско- конфуцианская философия недеяния, «увэй». Второе направление возрождения получило название «Путь к себе».

Философия «увэй» была резким расширением христианского принципа не­противления. Не противься не только злому, и не только в деяниях человече­ских, не противься прежде всего природе, естественному ходу ее процессов. Конечно, из этого вытекал отказ от стремления к управлению, к подавлению, к власти.

Но не к покорности, а к гармонии призывали даосы. Не быть бессильной щепкой, увлекаемой бурным, страшным, враждебным потоком, - плыть по те­чению в любом направлении, всегда соответствовать ходу самой жизни. Что же страшного в неожиданностях жизни, если и сам человек есть та же жизнь? Для того, кто находится в гармонии с природой, любой ветер попутный. И нет нуж­ды плыть ни против течения, ни поперек течения.

«Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее — вот наша за­дача», — этот призыв И.В. Мичурина может служить лозунгом европейского от­ношения к природе. Даосское отношение прямо противоположно - мы должны ждать милости; но не чувствовали себя китайские мудрецы жалкими попро­шайками, дожидающимися милостыни. Не подачек они ждали, а своего, поло­женного каждому от щедрот божьих, от изобилия природного. Не молили они природу и не благодарили униженно, точно так же как бедный чукча, получав­ший от богатого все, что ему было нужно. О чем же просить и за что благода­рить, если это так естественно, если отдавать не меньшая потребность, чем принимать? Вот и в русских сказках яблоньке тоже нужно, чтобы съели ее яб­лочки; и тому, кто не побрезговал невзрачным дичком, доказав тем самым, что он не чужой капризный потребитель, а свой, родной, тому помогает от души и сама яблонька, и лес, и гуси-лебеди, и вся природа.

Лучшая формулировка принципа недеяния - у Лао-цзы: «Никто не может сделать чистой мутную воду, но оставьте ее в покое, и она очистится сама» [95, с. 207]. Оставьте все в природе как есть, не стремитесь управлять, переделы­вать, насиловать, природа ведь так прекрасна, неужели вы не видите? «Предос­тавьте всем вещам идти их естественным ходом, и не вмешивайтесь» [96, с. 195].

И человеческая природа такова же: «Если люди перестанут ловчить да вы­гадывать, воры и разбойники исчезнут сами собой» [48, с. 34]. «Если никто не будет командовать людьми, они сами придут к гармонии и согласию» [48, с. 57].

«Действуя как человек, легко лицемерить, действуя как природа, невоз­можно лицемерить, — доказывали даосы [61, с. 143]. — Человек ничтожный для природы — благородный муж для людей; благородный муж для людей — человек ничтожный для природы [61, с. 165]....Наслаждаясь милосердием, нарушают естественные свойства; наслаждаясь справедливостью, нарушают законы при­роды; наслаждаясь обрядами, помогают извращениям; наслаждаясь музыкой, помогают разврату; наслаждаясь мудростью, помогают искусственности; на­слаждаясь знаниями, помогают порокам... [61, с. 183]. Разве без присущих че-

довеку свойств можно долго продержаться? Нет! Такого в Поднебесной не бы­вало [61, с. 183]. Ведь лебедь бел не от того, что каждый день купается; а воро­на черна не от того, что каждый день чернится» [61, с. 218].

Уже в IV в. до н. э. в китайской философии начались выступления против технического прогресса, с одной стороны, и против роботизации человека, с другой стороны:

Странствуя, Цзыгун заметил огородника, который копал канавки для гря­док и поливал их, лазая в колодец с большим кувшином. Хлопотал, расходуя много сил, а достигал малого. Цзыгун сказал:

- Ведь есть машина, которая за один день поливает сотню грядок. Сил расходуется мало, а достигается много. Не хотите ли ее испытать?

- Какая она? - подняв голову, спросил огородник.

- Выдалбливают ее из деревянных досок, заднюю часть потяжелее, переднюю полегче. Она несет воду, точно накачивая, будто кипящий суп. На­зывается водочерпалкой.

Огородник от гнева изменился в лице и, усмехнувшись, ответил:

- Яне применяю ее не оттого, что не слышал, я стыжусь ее приме­нять. От своего учителя я слышал: «У того, кто применяет машину, дела идут механически, у того, чьи дела идут механически, сердце становится механиче­ским. Тот, у кого в груди механическое сердце, утрачивает целостность чистой простоты» [61, с. 197-198].

Путь к себе лучше всего изучен индийскими йогами. Как считает Мирча Элиаде, все это направление духовного и физического самосовершенствования ставит своей целью избавление человека от обусловленного Эго, проникнове­ние к своей истинной сущности; если же воспользоваться терминологией Б.Л. Уорфа, - это освобождение из казематов социальной, культурной и интеллекту­альной тюрьмы. И конечно, это адекватно призыву С. Вивекананды «прояви свою истинную природу». Более того, йога позволяет избавиться от цивилизо­ванных искажений не только в наших представлениях, но и в наших ощущени­ях.

Йога, по М. Элиаде, это живая окаменелость. Она демонстрирует нам не­обычные, а с точки зрения современных представлений и вообще невозможные, божественные способности человека.

А вот Восток считает, что наоборот, — если стереть все чуждое, привне­сенное в натуру человека насильственно, все искусственное, механическое, то останется естественное, оно же божественное, совершенство.

Путь к себе это избавление от чуждых человеку наслоений, искажений, — от групповой, кастовой, клановой заданности, от социальной заданности, от культурной заданности, от интеллектуальной, языковой заданности.

И стирать чужие прописи, чуждые предписания надо очень долго и упорно. И только после того как человек выберется из социальной, культурной и интел­лектуальной тюрьмы, он сможет выбраться из своей физиологической тюрьмы, то есть избавиться от второй натуры, затаившейся в нас на клеточном и ткане­вом уровне. И в этом - реальное возвращение человека к состоянию обитате­ля потерянного рая.

щих перевоплощений будет дарить человеку счастье, то зачем же стремиться к избавлению от будущих рождений? Даосы не считали естественную жизнь не­счастной; хорошего, доброго человека чукчи всегда провожали в Верхний мир с надеждой на скорое возвращение, они и представить себе не могли, что же­лают тем самым зла родному и любимому.

И если будут в этом мире страдания, если не отвратится человечество от потребительской фантасмагории, то взорвется мир, и некуда будет возвращать­ся человеку в следующем перерождении. Если же произойдет прозрение, и об­ществу суждено продолжить вечное существование на этой земле, это будет восстановлением потерянного рая всеобщей гармонии, то откуда тогда возь­мутся страдания?

Социально-экологические вопросы в духовных учениях Востока

Так как я пришел к пониманию общечеловеческой значимости религий че­рез их сходство с народной культурой, то существующие мировые религии я пытался все время сравнивать с чукотской духовностью, чья естественность, недеформированность позднейшими конъюнктурными, социальными и поли­тическими наслоениями была для меня очевидной.

И вот с этих-то позиций сразу обособилась древнейшая религия китайских даосов [23, 47, 48, 49, 66]. Историки религии признают, что священные тексты Лао-цзы и его апостолов не уступают Новому завету и буддийским сутрам по возвышенности идей, глубине нравственных понятий и полному отсутствию магического элемента.

Я же, читая притчи и поучения китайских мудрецов, постоянно ловил себя на мысли, что если вместо китайских имен вставить чукотские, буйволов заме­нить оленями, то все прочее содержание останется без изменений. Лао-цзы у меня говорил голосом Олелея, вместо тропических джунглей перед глазами вставала благоухающая тундра, а скалы и водопады так и оставались скалами и водопадами, как и общечеловеческая изначальная доброта и любовь.

Самое главное - идеалы китайских даосов совпадали либо с идеалами чу­котских кочевников, либо... с заурядной реальностью чукчей, которую даже сам я не то чтобы представлял по рассказам аборигенов со ссылками на дедов, пра­дедов и более далеких предков, а наблюдал - видел, слышал, трогал руками. Вот почему предания даосов представали в моей зрительной памяти так ярко и образно материализованными.

В стране «Всеобщее процветание» нет ни начальников, ни старших, каж­дый сам по себе; у народов нет ни алчности, ни страстей, все естественно. И даже Желтый предок, полулегендарный правитель Поднебесной империи, живший в XXVI веке до н. э., познакомившись с этой прекрасной страной, отошел от дел, построил своими руками хижину из тростника и несколько лун провел в праздности. Еще один из героев древнего Китая - Никого не Стес­няющий, отказался принять трон, потому что это противоречило его представ­лениям об идеале - предоставить каждого самому себе. Что ж, это вполне соот­

ветствовало общественному строю вполне реальных чукчей, сохранявшемуся до середины XX века (нынешней эры!). И там и тут основой порядка была анархия, у даосов называвшаяся Безначальным Хаосом.

«Во времена настоящего порядка добродетельных не превозносили, спо­собными не распоряжались. Высшие походили на верхушку дерева, а народ на вольного оленя. Люди были прямыми и честными и не ведали, что это справед­ливость; любили друг друга и не ведали, что это милосердие; были искренними и не знали, что это верность; делали то, что следует, и не знали, что это дове­рие. - Так писал в IV веке до н. э. Чжуан-цзы: — Работали и помогали друг дру. гу и не ведали, что это благодеяние» [61, с. 201].

В самом деле, попробовал бы я поговорить с Олелеем или Коммо о мило­сердии, справедливости, любви и благодеянии! Можно ли представить, как они друг с другом ведут нравоучительные беседы? Многоглаголание в яранге — что на корове седло. Эти разговоры в чукотском обществе не нужны даже детям. Разве и так не ясно?

«Подлинная истина в том, чтобы не терять природных свойств», - доказы­вает Чжуан-цзы [61, с. 173]. Напоминания о милосердии естественному че­ловеку нужны, как перепонки между пальцами ног или как шестой палец на ру­ке, — полагает он. В дискуссии с Лао-цзы Конфуций настаивает на обязанности мудреца пропагандировать и распространять справедливость. Но это же все равно, отвечает первый из даосов, что с барабанным боем разыскивать беглеца! [95, с. 56].

Человека вовсе не требуется заставлять работать. Пословица царства Чжоу гласит: «Землепашца усадить, что убить!» По утрам уходить, к ночи возвра­щаться, — он считает неизменным в человеческой природе, бобовую похлебку считает самым вкусным деликатесом [61, с. 101].

Дикие животные паслись рядом с их стадами. Мудрецы приручали медве­дей, волков, барсов, пантер и тигров, потому что проникали в их сердце, умели жить их жизнью. Люди жили бок о бок со зверями и птицами, звали их к себе в гости, общались с ними, учились у них, знали и понимали их язык.

Конечно, воспринимается это свидетельство как сказка. Мало ли что можно придумать! А вот Фарли Моуэт был свидетелем, как эскимосы общались с вол­ками. Заслышав волчий вой, они начали собираться на охоту, и не просто в тун­дру, а к тому озеру, о подходе к которому оленьих табунов сообщил им волк [60, с. 84].

Какому же богу поклонялись даосы? Никому они не поклонялись, ни перед кем не раболепствовали, не ползали в страхе ни у чьих ног. Бога они любили, к богу стремились, и этим богом для них была природа, природа внешняя и при­рода внутренняя; эти две не были отдельными, не должны были быть отдель­ными, в достижении их единения и был смысл жизни, цель самосовершенство­вания.

Но ведь и Олелей ни перед кем не унижался; к духам долины, моря и тунд­ры, которым он приносил жертву, Олелей относился как к равным; он любил их, уважал и почитал, и надеялся, что они ответят ему теми же чувствами. «Пусть все будет хорошо и у людей, и у оленей», - произносил чукча, водружая

оленью голову на жертвенный треножник, - не просьба, не мольба, не задабри­вание, и не заверения, а так, безличное пожелание.

А теперь принципиальная цитата из даосских преданий: «Разве небо созда­ет существа на потребу человеку? Нет, человек сам выбирает их себе в пищу. Комары и москиты, впиваясь в тело человека, сосут его кровь; тигры и волки его пожирают. Так неужели же небо породило человека для того, чтобы комары и москиты сосали его кровь, а тигры и волки его пожирали?» [61, с. 119].

Если бы на планете царствовала не иудео-христианская уверенность, что звери и гады, птицы и растения сотворены именно на потребу человеку, если бы самыми авторитетными были учения Востока с их пристальным вниманием и бережным отношением к родственным душам животных и растений, земли и воды, разве угрожал бы нам ныне экологический кризис?

В большинстве религий бог творит человека совершенным, затем происхо­дит грехопадение, и уже из этой ямы человек снова долго карабкается по каме­нистой тропе совершенствования. У даосов представления иные. Человек в гармонии с природой был совершенным, затем медленно и упорно принялся де­градировать. Никаких сверхъестественных причин тому не было, причина ко­ренилась внутри.

В царстве Ци богач из рода Владеющих похвалялся перед бедняком: «Я овладел искусством похищения. С тех пор как начал похищать, за первый год сумел прокормиться, за второй год добился достатка, за третий год полного изобилия... Я стал грабить у неба погоду, у земли - прирост; влагу у туч и дож­дя, недра у гор и равнин, чтобы посеять для себя семена, вырастить себе зерно, возвести себе ограду и построить себе дом. У суши я отбирал диких зверей и птицу, из воды крал рыб и черепах. Разве это мне принадлежало? Все это было мною награблено. Я грабил природу и остался невредим» [61, с. 15].

Человека сгубила жадность. «Народ... так пристрастился к знаниям и к со­перничеству в погоне за наживой, что его нельзя было остановить» [61, с. 178]. Укравшего крючок — на плаху, укравшего трон — на царство, мелких воров - в темницы, крупных - в цари, такой стала справедливость в разбогатевшем обще­стве. Познание устремилось вовне. Страсть к приобретению стала движущей силой развития.

Дальнейшее грехопадение стало неизбежным. Чем больше человек берет от природы внешней, тем больше он теряет и в своей внутренней природе. И чем больше он грабит, тем меньше понимает грабительскую сущность своего потребительства.

Один человек очень захотел золота. Утром пораньше одел он платье и шапку, отправился на базар, подошел прямо к меняле, схватил золото и кинулся прочь.

Поймав его, стражник спросил:

- Как ты мог украсть чужое золото? Ведь кругом были люди!

- Когда я брал, никого не заметил, видел лишь золото, — ответил несчаст­ный житель царства Ци, обезумевший от жадности [61, с. 120]. Не так ли и ны­нешняя цивилизация, она выгребает блага из земли как из бездонной кладовой,

дня, брусника, голубица, элеутерококк, березовый сок, папоротник, грибы и корни аралии принесут прибыль, в 7,8 раза большую, чем дает уничтожение леса. Доходы могут и еще возрасти, если освоить другую продукцию, одних только видов которой среди царства растений насчитывается в дальневосточ­ной тайге 1750. Более того, прибыль от такого лесопользования в будущем мо­жет только возрастать, так как чем дальше, тем больше экологически чистая продукция будет пользоваться неудовлетворенным спросом. Главное же не в экономике. Продукт леса имеет первозданное качество, он филогенетически чист; организм человека на протяжении всей эволюции строил себя именно из этих природных материалов. Мы еще не успели приспособиться даже к самым безукоризненным сельхозпродуктам, и уж совсем чужеродной, трудно усваи­ваемой, в лучшем случае неполезной, а в худшем — просто вредной надо при­знать всю пищу, выращенную по современным интенсивным технологиям с использованием химических удобрений и пестицидов, не говоря уже о генной инженерии. Не может быть ничего полезнее для человека, чем натуральный лесной продукт [31].

...Были времена, когда никакой пашни не существовало, и кормил чело­века лес, вот только давал он мало съедобного продукта, приемлемого для бе­лого человека. То есть вообще-то круговорот лесной жизни обеспечивал при­рост биомассы, максимальный среди всех практически и теоретически воз­можных вариантов органического процесса. Но он производил слишком много лишнего. Его пищевой КПД был не выше, чем у паровоза. Вне всякого сомне­ния, пашня - более совершенная фабрика по производству пищи. И вот лесу пришлось потесниться, и на всех континентах, кроме Антарктиды, преобла­дающим типом ландшафта стали сельскохозяйственные плантации, поля, сады и огороды. Если не придираться к мелочам, мы сделали всю Землю цветущим садом.

Однако сад и огород не производят ни воды, ни воздуха, они точно так же, как и город, являются потребителями и загрязнителями наших главных жиз­ненных стихий.

Есть такое понятие в морской гидробиологии - минимум-соли. Обычно речь идет о растворенных в воде фосфатах и нитратах. Именно они лимитиру­ют развитие жизни, возрастание биомассы в океане. Для формирования живого вещества они необходимы, и сколько бы ни было солнечного света, тепла, ки­слорода и всего прочего, все равно без них ничего бы не прирастало. Но они всегда в дефиците, и потому исчерпание фосфатов и нитратов ставит предел дальнейшему наращиванию количества органики в морских водах.

Ничем не отличается ситуация в органическом царстве и на суше, так же обстоит дело и в человеческом обществе. Минимум-продуктом, ограничивав­шим возрастание численности рода людского, во все века была пища. Конеч­но, были пустыни, в которых главной жизненной ценностью была вода, но если рассматривать человечество в целом, то человеку всегда хватало воды для удовлетворения простейших нужд. Ну а мысль о грядущей нехватке чистого воздуха даже и в голову никому не приходила до начала научно-технического прогресса.

не давая себе ни малейшего труда задуматься, - ведь кладовая-то не бездонная, уже давно по дну скребем, пора очнуться от безумия!

Одним из самых важных принципов философии Дао является «увэй» - не­деяние, невмешательство в естественный миропорядок. Необходимо «следо­вать вещам», для использования любого явления следует «плыть по течению в нужном направлении».

Р. Генон настаивает, что для Запада генеральным направлением развития стало действие, для Востока — созерцание [13]. Отказ от деятельностной ак­тивности давно и устойчиво стал для Европы предметом насмешек, - буддисты закоснели в созерцании собственного пупа, Китай впал в тупую неподвиж­ность, и вообще народы Азии остановились в своем развитии [104, с. 104, 107]. И нет азиатам никакого в этом оправдания.

А может, все-таки есть?

«При недеянии брали у Поднебесной и оставался избыток, при деянии да­вали Поднебесной и все не хватало. Поэтому-то древние и ценили недеяние» [61, с. 205].

Речь идет о производящем и присваивающем хозяйстве. Напомню о при­веденном несколько ранее высказывании Максима Тирского. И еще одна цита­та:

«Бедствовал ли охотник и собиратель меда без подсечного земледелия и без скота там, где бродили огромные стада травоядных, реки были полны ры­бой, среди изобилия целебной дикорастущей зелени, грибов и ягод? В связи с необходимостью частого передвижения имущество было для него обузой, и вполне справедливо он считал себя счастливее тех, кто убивает время ради ум­ножения своей собственности, чтобы потом мучиться за нее страхом. Вместо того, чтобы тратить время и силы для излишнего накопительства, он предпочи­тал обходиться лишь необходимым для поддержания жизни и продолжения Ро­да, и посвящал остальное время просто жизни. Установке "иметь"он проти­вопоставил установку "быть", подразумевая под этим полнокровную жизнь, связанную не с погоней за богатством, а с величайшим удовлетворением быть самим собой и радоваться солнечному свету, ключевой воде, душистым цветам, женской плоти, детскому лепету и прочим бесхитростным дарам живой Приро­ды.

Высоконравственная суть первобытного мироощущения и образа жизни — это поддержание совершенной, воспроизводящей Природы, где хорошо и чело­веку, и зверю, и растению. К сожалению, большинство современных ученых (особенно западных) усвоило чисто потребительский подход к охране Приро­ды» [26, с. 13-14].

И вот каков нынешний баланс в материальных взаимоотношениях между цивилизованным человеком и природой. На Дальнем Востоке, например, ос­новную прибыль региональной экономике приносит лесная промышленность. Однако, как доказывает А.Г. Измоденов, основоположник силедии,комплекс­ной науки о продуктах леса, пользу можно было бы увеличить, если вместо вырубания древесины вернуться к собирательству и охоте [32]. При этом со­храняется исходный лес, а пушнина, орехи, мед, лимонник, виноград, актини-

Увеличение производства пищи сняло ограничения на возрастание количе­ства едоков.

Но уже к концу XX века пища очевидно перестала быть минимум- продуктом. Зато минимум-продуктами стали вода и воздух. Но если совре­менные технологии позволяют увеличить производство пищевой биомассы (лучше сказать, долю пищевого продукта в общем вале биомассы), то какими технологиями можно воспроизвести чистую воду и чистый воздух, почву - в0 всем объеме их истощения и исчерпания?

К тому же при ближайшем рассмотрении выяснилось, что эффективность индустриального сельхозпроизводства - миф: на каждую полученную пище­вую килокалорию затрачивается примерно десять килокалорий, пошедших на добычу, переработку и доставку удобрений, на производство машин и обеспе­чение их энергоресурсами, на мелиорацию и строительство дорог и т. д. [68, с. 95]. Ну а если еще и «бесплатные» природные ресурсы, исходное сырье, оце­нить в звонкой монете, то придется сделать категорический вывод, что при­быльной экономики вообще не бывает, и все производство, то есть попытка человека самому, вместо природы, сделать то, что ему нужно - чистейший аб­сурд.

А ароматы тайги, фитонциды, озон, ионизированные биоактивные моле­кулы газов, а защита почв от размывания, а эстетика, благотворные эмоции, возможность отдохнуть на лоне природы, в тени деревьев под шелест листвы, под журчание ручья и веселый щебет лесной птахи?

Немцы подсчитали, что одна прогулка в лес экономит человеку две марки, то есть как бы дает доход за счет поправки здоровья. И тогда каждый гектар рекреационного леса дает доход в год на две тысячи марок. Это в двадцать раз больше того, что могла бы дать рубка леса и сбор грибов и ягод [20, с. 31-35].

Суммарная же социальная функция лесов, включая водорегулирование, очищающие и рекреационные функции леса, значительно выше. Так, для Гер­мании она составляет 4880 марок на гектар, и это в 280 раз выше стоимости древесины, которую можно было бы вырубить на этой площади [84, с. 190].

Нет, что ни говори, а увэй - очень мудрая и поучительная для всей ны­нешней цивилизации философия.

Еще одна очень важная деталь, замеченная многими философами у Лао- цзы, но истолковываемая как доказательство его реакционности и непонимания прогресса. В старину, говорит Лао-цзы, люди слушали пение петухов в сосед­нем государстве, смотрели на соседей через реку, но в гости друг к другу не хо­дили [48, с. 125]. Каждое государство развивалось по-своему, каждое отлича­лось «лица необщим выраженьем».

Однако в конце XX века всеобщая унификация, уничтожение местных, на­циональных культур привели к катастрофическому оскудению общечеловече­ской культуры. Американские стандарты, американские нормы жизни лишают человечество свободы выбора, свободы маневра перед лицом грядущей непред­сказуемости развития всего человечества.

Заканчивая рассмотрение учения Дао, я хочу подчеркнуть, что это единст­венная религия сохраненияестественности и гармонии; все прочие сводятся к

стремлению восстановления естественности, и они, другие, в отличие от муд­рости Лао-цзы, Ле-цзы и Чжуан-цзы, сохранившие только очень смутные вос­поминания о потерянном рае, вынуждены придумывать в высшей степени на­тянутые мифы о грехопадении райского человека.

Для религии Всеединства, Адвайты Веданты, социальная и экологическая гармония являются простейшим последствием принятой исходной посылки о неразделимой целостности всего существующего: не может ведь правая рука не знать, что левой руке плохо!

Служить надо человеку - требовал от своих последователей Рамакришна и вопреки всем жестоким кастовым предрассудкам явился однажды, высокород­ный брахман, в дом шудры и вымыл пол в его доме своими длинными волоса­ми. Одного из своих учеников, Раму Прасана, охваченного божественным вдохновением, Рамакришна прогнал домой, пристыдив: «Его старая мать уми­рает с голоду и должна просить милостыню на самое необходимое! Это возму­щает меня... Никакое проявление благочестия никому не принесет пользы, если его родные тоже не удовлетворены» [76, с. 126].

«Я беден и люблю бедных, — взывал к совести жрецов и вельмож Вивека- нанда. - Кто сочувствует в Индии двумстам миллионам мужчин и женщин, по­груженных в бездну невежества и бедности? Только того я назову Махатмой (Маха Атман - Великая Душа. Ю.С.), чье сердце истекает кровью за бедных... Но пока миллионы будут жить в голоде и невежестве, всякого человека, кото­рый, получая образование за их счет, не заботится о них, я считаю предателем!» [76, с. 254].

Идеи наказания и награды вяжутся только с представлением о таком боге, который, подобно земному владыке, любит одного и не любит другого, потвор­ствует самым низменным чертам в человеке, пробуждая в нем страх и корысть. Разве может человек стать лучше под таким небесным давлением? Нет, это кле­вета на человека, рожденная стремлением духовенства к собственной выгоде, - обличает Вивекананда. Если бы жрецы любили людей, они распродали бы все сказочные богатства храмов и спасли от голодной смерти миллионы обречен­ных. Идея безличного бога, который вечно живет в душе каждого, везде и во всем, который не нуждается в храмах и священнослужителях, сразу же остави­ла бы без источников дохода все многочисленное и очень обеспеченное духо­венство.

Только в Веданте идея ахимсы, невреждения, приобретает истинную не­противоречивость. Из Веданты требование о непричинении зла всему живому, гораздо более широкое, чем христианская заповедь непротивления злу, распро­странилась во все духовные течения Индии, она была воспринята и развита буддизмом и джайнизмом.

Мир создан не на потребу человеку; если каждое живое существо несет в себе того же бога, что и человек, то оно так же и заслуживает заботы и любви. Конечно, лучше не есть мясной пищи, но не стоит превращаться в ханжу, ибо вегетарианец, который безжалостно грабит вдову или сироту и готов на любую подлость ради денег', хуже дикого зверя, даже если он питается одной травой. Ведь и трава также содержит в себе бога и имеет душу.

«Загнать людей силой в узкие границы личных выгод невозможно, если вы не развратите их до состояния животных, не сделаете их массой, неспособной думать», - убежден Свами [10, с. 235]. Но здесь я бы высказал замечание к страстным проповедям Вивекананды. Стоит ли обижать животных?

Изложение социально-экологического учения Адвайты Веданты я хочу за­кончить цитатой из писаний пламенного Свами: «Если хотя бы маленькая часть человеческих существ отбросит сегодня свой эгоизм, эта земля завтра станет раем. Машинами же и улучшениями, зависящими от материального зна­ния, такой результат никогда достигнут не будет; они только увеличат несча­стья, как масло, подлитое в огонь, усиливает пламя. Без знания духа материаль­ное знание только прибавляет огонь, давая в руки эгоистов лишнее орудие за­бирать себе то, что принадлежит другим, делая их более способными жить на счет жизни других, вместо того, чтобы отдавать им свою жизнь» [10, с. 178].

...Главным источником знаний о любой религии служат священное писа­ние и священное предание, или тексты, донесенные до слушателей устами ос­новоположника, и тексты, описывающие его жизнь и деяния. В исламе, напри­мер, это Коран и сунна. И то, и другое не отличается, как правило, докумен­тальной достоверностью, особенно жизнеописание, в нем преобладает леген­дарный стиль, основатель религии восхваляется и превозносится выше всяких мер. И все же главное остается без искажений, за что превозносится герой священного предания? Что избирается в качестве главного средства воздейст­вия на будущих последователей, чем собирается привлечь массы возникающее духовное учение?

И вот какова постановка в буддизме.

Совместимо ли богатство с теми наслаждениями, которые оно вроде бы должно обеспечивать? Когда есть всё, что может предоставить тебе мир мате­риальный, когда есть роскошь, поклонение, восторги, женщины, победы, ис­кусство, когда вокруг сказочно прекрасная, дикая, ненарушенная природа, ко­гда есть бочка меду без единой ложки дегтя, - что потом? Потом - неизбежный крах, надлом, потрясение...

У царя Суддходханы Гаутамы родился сын, принц Сиддхарта, единствен­ная надежда на продолжение династии. Очень заботился отец о судьбе новоро­жденного, поэтому созвал он великих астрологов и повелел им составить про­гноз. Почти единодушно они подняли вверх два пальца, это означало, что есть два варианта, — наследник престола станет либо чакравартином, властелином Вселенной, либо саньясином, нищим монахом, отрекшимся от мира. Лишь са­мый молодой астролог, Конданна, поднял вверх один палец. Я очень сожалею, сказал он, но правда в том, что принц покинет дворцы и царство, отправится в джунгли и станет величайшим духовным учителем человечества.

Оппоненты Конданны успокоили царя, они посоветовали ему обеспечить сыну прекрасную жизнь, окружить его красотой и великолепием, чтобы мог он радоваться и наслаждаться; пусть он не увидит ничего уродливого, оскорб­ляющего глаз и душу, и тогда ему не придет в голову и мысли об отречении [65, с. 376].

И в самом деле, разве это не истина для человека - от добра добра не ищут? Когда человек привыкнет к удобствам и комфорту, разве не ужасной по­кажется ему судьба нищего бродяги? Спустя две с половиной тысячи лет аргу­менты опытных астрологов зазвучали с особой убедительностью. Природа всей планеты не в состоянии выдерживать перегрузки сладкой цивилизованной жиз­ни, но разве мыслимо отказаться от телевизора и мягкого кресла, от возмож­ности хоть раз в сезон слетать на пару дней на Багамские острова? Красиво жить не запретишь. Даже - стремление к красивой жизни не искоренишь.

Для принца Сиддхарты были построены три дворца, чтобы жаркий сезон мог он провести в горах, чтобы во время муссонных дождей жил он в самых сухих уголках царства, чтобы ласкали его глаз озера и речки с хрустальной во­дой, чтобы мог он охотиться в девственных лесах на диких зверей. Музыка, танцы, поэзия, изысканная архитектура и внутреннее убранство дворцов воспи­тали его требовательный эстетический вкус. Все науки, все физические систе­мы совершенствования были привлечены к решению благородной задачи вы­растить гармонично развитого юношу.

И он стал именно таким, каким хотел его видеть отец. Так он и жил без за­бот и хлопот, в роскоши и богатстве, окруженный любовью и восторгами, не ведая сомнений и колебаний. Угрызения совести не могли закрасться в его ду­шу, он видел, что владеет всем по праву, - по праву рождения, по праву своего явного превосходства над окружающими. У него не могло возникнуть и тени подозрения, что есть в жизни что-то кроме радости, красоты, наслаждения. По строжайшему повелению отца, ни один стежок изнанки земного существования не должен был омрачить его безмятежного счастья.

И вдруг, в двадцатидевятилетнем возрасте, Сиддхарта Гаутама испытал потрясение. Придворные не уследили, да и должно же было это когда-то слу­читься, — принц впервые обнаружил, что существует на этом свете не одно пре­красное. Он увидел дряхлого старика, беззубого, немощного, полуслепого, с набухшими венами и дрожащими руками. Потом попался ему на глаза прока­женный, обезображенный страшными язвами. В довершение всего повстречал Сиддхарта похоронную процессию.

В мире столько страданий! - сделал он открытие. Неожиданное откровение определило характер будущего религиозного направления - буддизма. Состра­дание, избавление людей и всех живых существ от страданий - такова главная цель духовного учения Сиддхарты.

Не мольбу богу вознес пораженный своим открытием царственный ры­царь, другой вопрос запал ему в душу, - а что я могу сделать для избавления человечества от страданий; а что мы можем сделать, чтобы помочь людям, вот главная проблема, волнующая истинного буддиста. По крайней мере, именно так излагал суть буддизма в 1979 году Тенцин Гьяцо, Далай Лама XIV [22].

С наступлением ночи царевич в сопровождении верного возницы Чанны покинул дворец. На своем любимом коне Кантаке до рассвета скакал он прочь от дома и остановился только на берегу' реки Аномы, где снял с себя все укра­шения и драгоценности и отдал их вместе с конем слуге, отправив его обратно в столицу царства.

ему, вечен ли мир или не вечен, конечен он или бесконечен, тождествен атман телу или не тождествен, бессмертен ли Познавший истину или он смертен и так далее, — то вопрошающий умер бы прежде, чем Совершенный поведал ему все это» [18, с. 31]. Да разве можно позволить себе заниматься мудрствованием, когда в мире столько страданий!

В общине, образованной последователями Благословенного, все были рав­ны, и никто не владел собственностью. Самая скудная одежда, едва прикры­вающая наготу, деревянная чаша для принятия подаяний, небольшое ситечко, чтобы процеживать воду, иначе невзначай можно проглотить какое-нибудь мельчайшее существо, лишив его жизни и тем нарушив ахимсу - главный принцип буддизма, невреждение всему живому на земле.

В общинах первых буддистов царили порядок и согласие, ибо единствен­ным принципом управления и организации была любовь. Нет и не может быть большего лада, большей гармонии, чем в тех человеческих сообществах, кото­рые основаны на взаимном внимании и уважении к человеческой личности. Не требуется ни законов, ни уставов, ни принципов, если существует обыкновен­ная человечность.

Для Будды не существовало ни греха, ни преступления. Мысль об изна­чальной греховности, порочности человеческой натуры была бы ему непонят­ной. Есть лишь ошибки, заблуждения. И приходят они исключительно по неве­дению — авидье.

Вот эту самую авидью и обязан рассеивать каждый буддист. Нести свет людям призывал Благословенный, за что и был назван Светом Азии. Свет и святость близки друг к другу не только по звучанию, но и по существу. Какому же знанию учил мудрый Шакьямуни?

Правильное поведение требует прежде всего ахимсы - невреждения всему живому, отказа от воровства и половой распущенности. Правильный образ жизни определяется как воздержание от любых занятий, которые могут нанести ущерб ближнему, например: торговля оружием, ядами, алкогольными напитка­ми. Недопустимо вероломство, предательство, гадание, ростовщичество.

И самые страшные иллюзии, не дающие покоя человечеству на протяже­нии всей его «цивилизованной» истории, - это лобха и доса, алчность и нена­висть, это стремление к богатству и жажда власти. Избавление от самых мучи­тельных страданий дают алобха и адоса:

О! Мы живем очень счастливо, невраждующие среди враждебных.

О! Мы живем очень счастливо, неалчущие среди алчных.

О! Мы живем очень счастливо, хотя у нас ничего нет. Питаясь радостью, мы живем как сияющие боги [18, с. 61].

Для меня и эти стихи Дхаммапады звучали как протокольно точные описа­ния чукотских нравов и обычаев; для верующих они являлись напоминанием о потерянном рае и указанием желаемой цели. Для европейца эти нормы прозву­чали бы как отрицание главных стимулов развития цивилизации - личного ма­териального интереса и воли к власти.

...Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед - пророк его!

Этот поступок Сиддхарты Гаутамы имеет очень глубокое духовное содер­жание. Много богачей в истории человечества отрекались от своих сокровищ, отдавая их людям, прежде всего беднякам. И все они руководствовались при этом осознанием своей вины перед окружающими, безнравственностью владе­ния вещами, недоступными другим.

Но у царевича Гаутамы не могло появиться ощущения социальной неспра­ведливости, его жизненный опыт не заключал в себе никаких представлений о бедности. Да и поступок его никак не улучшил положение бедноты; богатства принца как были, так и остались во владении царствующей династии. Особенно рельефно выступает нынче... экологический и духовный смысл бескомпро­миссного решения Шакьямуни. Настолько же, насколько обедняет любое бо­гатство природу, — ведь все, что изготовляет человек, берется только из приро­ды, и больше ниоткуда, и если это излишество, то ущерб становится совершен­но бессмысленным, — настолько богатство разрушает внутреннюю экологию человека, калечит душу, порождает пресыщенность, потребительство, безду­ховность, пустоту и бессердечие.

Из одной крайности, роскоши и изобилия, бросился он в другую крайность - в истязания плоти предельным аскетизмом. Однако, придя к выводу, что пол­ный отказ от удовлетворения земных потребностей не способен принести поль­зы ближним, мудрец из племени шакьев прекратил истязания плоти. Обращаясь к монахам бхикшу, он сказал: «В полуденном мире, о бхикшу, существуют две крайности, коих должно избегать верующему страннику... Первая из них - стремление к удовлетворению мирских желаний, потворство чувственным на­слаждениям; это низменно, недостойно, развратно и бесплодно. Вторая - тяга к лишениям, физической боли; она мучительна, постыдна и бесполезна. Но есть, о бхикшу, срединный путь...» [33, с. 57-58].

Он пробудился, стал Буддой. Вся его собственная прошлая жизнь, и жизнь практически всех других людей предстала перед ним как кошмарный сон. Че­ловек существует в мире грез и иллюзий! Недостижимые цели, фальшивые ценности, вывернутые наизнанку отношения между людьми, вера в придуман­ных богов, авторитет сомнительных писаний — да разве это хоть отдаленно на­поминает истинную реальность, и разве именно это не служит неисчерпаемым источником все новых и новых страданий?

Кому будет лучше от того, что я истязаю свою плоть? Да неужели можно достигнуть духовного развития, убивая материальную сторону неразрывного единства человеческой сущности? Между телом и духом нет и не может быть никакого противостояния! Тело заслуживает не меньшего внимания и уваже­ния, чем духовная сущность.

Мадджхима никайя - Срединный путь - назвал свое учение бывший принц и бывший аскет, ставший Буддой, Познавшим истину, Совершенным... Много других имен получил Будда впоследствии - Благословенный, Свет Азии, Татха- гата (просто так идущий, то есть естественный, не фальшивый человек, не ста­вящий перед собой ложных целей). Вот что проповедовал Просто Так Идущий, едва пробудившись от тяжкого сна: «Если бы некто сказал, что не желает жить свято под руководством Совершенного, прежде чем Совершенный не поведает

Почему религия, созданная Мухаммедом, проявляет в XX веке самую бур. ную экспансию? Ушли в далекое прошлое те времена, когда ислам распростра­нялся мечом уверовавших в Аллаха, а все большее и большее число людей до сих пор принимают заповеди, начертанные в священной книге Корана.

Для Третьего мира ислам - это альтернатива христианству, религии коло­ниализма.

Долго искал истину пророк. И вот однажды, в момент наивысшего душев­ного напряжения, он услышал грозный голос: «Читай!» Но я же не умею чи­тать, ответил неграмотный Мухаммед. «Тогда тот сдавил меня так, — читаем мы в рассказе пророка, сохраненном мусульманским преданием, - что я думал, что умираю, и повторил: читай! Яопять отказался, и опять явившийся сдавил меня и я услышал слова...» Слова эти составляют суру 96-ую Корана, это первая по времени, несмотря на нумерацию, из сур Корана, и носит она название "Сгу­сток": «Читай! Во имя Господа твоего, который сотворил - сотворил человека из сгустка. Читай! И Господь твой щедрейший, который научил каламом (Вла­димир Соловьев переводит слово калам как "писчая трость"- Ю.С.), научил человека тому, чего он не знал. Но нет! Человек восстает оттого, что еидит себя разбогатевшим. Ведь к Господу твоему - возвращение!» (К. 96:1-8).

Знаменательно, что первое же из откровений, переданных через пророка, связано все с тем же вечным мотивом религии: Вернитесь! - призывает Все­вышний, единый и истинный, и призывает он человека отпавшего, восставшего против бога оттого, что увидел себя разбогатевшим. С самого своего зарожде­ния ислам стал религией в глубинном смысле этого слова - восстановлением связи.

И последующие суры обличают неверных - богатых, жадных, оказываю­щих милость только из своекорыстия. Когда в один из дней пророк, бродивший по горам и тяжко размышлявший над судьбами мира и неизъяснимой волей Всевышнего, вернулся домой, он лег на землю и попросил, чтобы его укрыли плащом. И тогда он снова услышал: «О завернувшийся! Встань и увещевай! И Господа твоего возвеличивай! И одежды твои очисть! И скверны беги! И не оказывай милость из своекорыстия! И ради Господа твоего терпи! А когда за­трубят в трубу, то это — в тот день тяжелый. Для неверных нелегкий. Оставь Меня и того, кого создал Я единым, и кому создал богатство широкое, и сы­новей здесь находящихся - и распростер ему гладко. Потом жадничает он, что­бы Я добавил. Так нет! Он пред Нашими знамениями упорен. Я возложу на не­го "подъем". Ведь он задумал и рассчитал. И быть ему убиту! Как он рассчитал! И ещё ему быть убиту! Как он рассчитал!... Говорят они: "Мы не были среди молящихся, и не кормили мы бедняка, и мы погрязали с погрязавшими, и мы объявили ложью день суда, пока не пришла к нам достоверность". И не помога­ет им заступничество заступников. Что же с ними, что они отвертываются от напоминания, точно они ослы распуганные, что убежали от побеждающего?» (К. 74: 1-20,44-51).

К чему сводятся заявленные социальные идеалы ислама, становится ясным с первых же откровений. Отвержение богатства, даже стремления к обогаще­нию, осуждение жадности, алчности, расчетливости; первое же напоминание -

0долге человеческом помочь бедняку, все совершенно конкретно, никаких об­щих слов о любви, которые куда хочешь, туда и поворотишь!

Нет Бога, кроме Аллаха! Един Бог, и ведет людей только к единению. А разве люди не разъединены социальными, имущественными барьерами? И ка­кое же может быть единство перед лицом Аллаха между рабом и его господи­ном?

Для Мухаммеда было немыслимым христианское разграничение: за поро­гом церкви все равны, все без различия рангов и званий братья во Христе, но - не забывайся! Едва только перешагнув порог, «каждый оставайся в том звании, в котором призван» (1 Кор. 7:20), «рабы, повинуйтесь господам своим по плоти со страхом и трепетом» (Еф. 6:5), причем «не только добрым и кротким, но и суровым» (1-е Петра 2:18). Христиане имели рабов-христиан, и когда у апосто­ла (из 70-ти) Филимона сбежал раб Онисим, обращенный в христианство Пав­лом, то Павел счел необходимым отправить раба обратно его законному вла­дельцу, и «если он чем обидел тебя, или должен, считай это на мне. Я Павел написал моею рукою: я заплачу...» (Фил. 1:18,19). Конечно, при том препрово­ждаются самые кроткие увещевания, но суть от того не меняется: христианин Онисим, беглый раб христианина апостола Филимона возвращается по принад­лежности христианином апостолом Павлом.

Мусульманин не может быть рабом мусульманина, - таков, с первых же шагов новой мировой религии, принцип ислама.

Но не только отношения рабства разъединяли людей, препятствуя им в их естественном человеческом стремлении к слиянию во всеобщее братство. Умма пророка, великое мусульманское побратимство, всеми силами противодейство­вала явно наметившейся социальной тенденции, когда бедные беднеют, богатеи богатеют. Нужно устранить отчуждение и озлобление между сытыми и голод­ными, между бедными и богатыми, возродить забытые древнейшие традиции взаимопомощи («Ведь к Господу твоему - возвращение!»); богатые мусульмане обязаны кормить голодных и нищих, тратить свое состояние на помощь бед­ным.

Справедливо, богоугодно равенство, а неравенство противно воле Аллаха, «кто сотворил землю в два дня... И устроил Он на ней прочно стоящие сверху её; и благословил её и распределил на ней пропитание в четыре дня - равно для всех просящих» (К. 41:8,9). Равно, следовательно, нужда, голод, нищета - от алчности безбожных и нечестивых, которые урвали из чужой доли и тем обез­долили ближнего.

Единая сплоченная мусульманская община образовалась в Мекке в первые три года пророческой деятельности Мухаммеда. Связанная отношениями вза­имной любви, милосердия и справедливости, искренней верой в единого Бога и его посланника, она насчитывала уже около пятидесяти человек. В ней не было нищих рядом с богатыми, никто из братьев не голодал, не стало в ней и бога­тых, потому что прежние богатства первых мусульман были почти полностью растрачены на богоугодные дела помощи и братской поддержки во имя Аллаха.

Всеохватность принципов братского единения подтверждал в своих откро­вениях и сам Аллах: «Нет животных, ходящих по земле, и нет птиц, летающих на крыльях, которые не составляли бы общин, подобных вашей» (К. 6:38).

Умма пророка избавляла человека от эгоизма, от его заботы только о самом себе, она была первой ступенью на долгом пути избавления от Эго - сначала растворение в братстве, забвение отчуждения человека от человека, затем - растворение в гармонии Абсолюта.

Община первых мусульман в Мекке вошла в предания ислама как светлая мечта, о которой часто вспоминали и к идеалам которой стремились вернуться многие последующие поколения верующих в Аллаха и его посланника. Так, даже в далекой Индии почти тысячелетие спустя, в XVI в. один из ученых бо­гословов Мир Сеид Мухаммед, почувствовав себя мессией, призвал к восста­новлению имущественного равенства. В быстро сформировавшейся общине принцип выравнивания строго соблюдался, излишняя собственность более бо­гатых членов передавалась беднякам, доходы поступали в общий фонд и рас­пределялись поровну. Движение махдистов (от «махди» - мессия) охватило большие массы населения целых округов страны, ему последовали и крестьяне, и горожане [1, с. 223].

Одним из главных объектов обличения для Мухаммеда в период становле­ния ислама остается богатство и неизбежно связанные с ним жадность, неспра­ведливость: «Увлекла вас привязанность к богатству, пока не навестили вы мо­гилы. Так нет же, вы узнаете! Потом нет же, вы узнаете! Нет же, если бы вы знали знанием достоверности... Вы непременно увидите огонь!» (К. 102:1-6).

Для Мухаммеда неразделима вера в Аллаха и любовь к людям, милосердие и справедливость: «Горе всякому хулителю-поносителю, который собрал бо­гатство и приготовил его! Думает он, что богатство его увековечит. Так нет же! Будет ввергнут он в "сокрушилище"» (К. 104:1-4).

«Видал ли ты того, кто ложью считает религию? Это ведь тот, кто отгоняет сироту и не побуждает накормить бедного... Горе же молящимся, которые в мо­литве своей небрегут, которые лицемерят и отказывают в подаянии!» (К. 107:1­7).

Мухаммед - не Иисус, который укоряет, но не осуждает. Мухаммед пред­рекает адские муки за грехи перед Богом и перед человеком: «Так нет! Вы сами не почитаете сироту, не поощряете покормить бедняка, пожираете наследство едой настойчивой, любите богатство любовью упорной. Так нет! Когда будет распростерта земля плоско, и придет твой Господь и ангелы рядами, и приведут тогда геенну - в тот день вспомнит человек, но к чему ему воспоминания?» (К. 89:18-23).

«Тот, кто давал и страшился, и считал истиной прекраснейшее, - тому Мы облегчим к легчайшему. А кто скупился и обогащался, и считал ложью пре­краснейшее, тому Мы облегчим к тягчайшему. И не спасет его достояние, когда он низвергнется» (К. 92:5-11).

Коран запретил лихоимство - не дозволяется отныне и до скончания вре­мен менять подобное на подобное, то есть деньги на деньги. «Те, которые по­жирают рост, восстанут только такими же, как восстанет тот, кого повергает са­

тана своим прикосновением. Это - за то, что они говорили: "Ведь торговля - то же, что рост". А Аллах разрешил торговлю и запретил рост.... Уничтожает Ал­лах рост и выращивает милостыню» (К. 2:276,277).

«Если вашему должнику трудно заплатить, дайте ему срок, а если хотите сделать ещё лучше, отпустите ему долг его. О, если бы вы знали!» (К. 2:280).

Поразительно одинаковы отношения Мухаммеда и Иисуса к попыткам на­житься на чужой беде: «Иисус сказал: Если у вас есть деньги, не давайте в рост, но дайте... от кого вы не возьмете их» (Евангелие от Фомы, гл. 99). И таким же было отношение к денежным операциям у дикого чукчи, у дикого араба, у ди­кого русского...

Один из известнейших исследователей религии американский философ Вильям Джемс пишет: «В культе нищеты коренится... инстинкт демократизма или чувства равенства перед Богом всех созданных им существ. Это чувство стремится к подавлению в человеке желаний накоплять богатства, и оно более присуще народам, исповедующим магометанскую религию, чем последовате­лям христианского учения. Когда человек обладает подобным стремлением к всеобщему равенству, он презирает все знаки отличия, все почести, все приви­легии, предпочитая... находиться перед лицом Бога на одном уровне с его са­мыми низшими созданиями» [25, с. 262].

Три инструмента насилия выделял наш великий Лев: меч, голод, деньги. Что касается меча, тут ни воинство пророка, ни воинство Христово не уступали друг другу. Но вот самый страшный инструмент насилия и порабощения, угро­жающий ныне жизни всего человечества и существованию самой планеты, — «делание денег из воздуха», - оказался под запретом в мире ислама. Ростовщи­чество, банки со своими финансовыми операциями, поработившими весь мир, угрожали планете и обществу не со стороны ислама, а со стороны христианст­ва. Конечно, не христианства нищего Иисуса Христа, а христианства апостола Павла, блаженного Августина и «отца капитализма» женевского папы Жана Кальвина. У мусульман же не нашлось, к счастью для человечества, ни своего Павла, ни Августина, ни Кальвина. И скорее всего потому, что их возможное появление предусмотрел и предотвратил своим сверхъестественным, потусто­ронним предвидением пророк Мухаммед.

Наслаждение в модусе бытия

Молода и чиста, безгреховна любовь, Лишь одно в этом мире духовно - любовь. Кто не знает любви, не пылает любовью, Тот мертвец, ибо жизнь безусловно - любовь [103, с. 26].

На Западе давно стало традицией разделять резкой, непреодолимой гранью долг и влечение. Человек хочет одно, а должен делать другое, прямо противо­положное, чтобы стать уважаемой личностью и достопочтенным гражданином. И чем больше он подавляет свои естественные желания и страсти, тем он лучше в глазах окружающих, тем выше его общественный престиж [36].

существовании. Только разве мир - лагерь, куда же из него сбежишь? Разве что на тот свет. Но ведь сбегают, именно потому, что все обрыдло, терпеть уже не­вмоготу, только бы не видеть, не слышать, не чувствовать.

Ну хорошо, ты напился, спрятался за химическим занавесом, но ведь воз­вращаться придется! И снова ты окунешься в мутную, зловонную тюремную действительность, и снова тебе захочется в уютное убежище, где нет ни вони, ни мерзости, а потом еще и еще... Возникает зависимость, а ведь алкоголь вхо­дит в клеточную структуру, а управлять своими клеточными процессами дано не каждому йогу и магу. А похмелье, отравление, утрата здоровья?

Рожденный пить любить не может, как формулировали эту логическую дизъюнкцию мои друзья - камчатские бичи, это, понятно, в вольном переводе с русского на литературный. Другими словами, ради одного только этого, иллю­зорного и фальшивого, наслаждения, ты жертвуешь всеми прочими - настоя­щими! - наслаждениями.

Может, если мы теперь знаем, зачем люди пьют, стоит нам поискать дру­гие средства для достижения той же цели? Фиксируем этот вопрос, чтобы отве­тить на него при обсуждении других наслаждений.

Родник живительный сокрыт в бутоне губ твоих, Чужая чаша пусть вовек не тронет губ твоих... Кувшин, что след от них хранит, я осушу до дна. Вино всё может заменить... Всё, кроме губ твоих! [103, с. 14].

А вот как понимает проблему «Он и Она» ленинградская поэтесса Наталья Гуревич:

Что нужно, чтоб пирог испечь?

Муку, вы знаете, и печь,

Да сахар, яйца, молоко...

Да нужно было б, для кого Испечь его, испечь его.

Как говорится, от сумы да от тюрьмы не зарекайся, но не дай вам бог, не дай вам бог, самой себе испечь пирог. И эта неудовлетворенная потребность любить приводит к массовым извращениям. Одинокая дама с собачкой — зна­мение нашего времени. Ведь кого-то надо любить, когда любить некого...

Счастье всегда достается двоим И никогда одному [38, с. 69].

Но дарует нам счастье единение не только двоих. Так же сладостно пони­мание своей неразделимой целостности с народом и страной, даже в самых за- критических ситуациях. Вот описание последних ощущений человека, отдаю­щего жизнь за Родину:

Все перепуталось, и некому сказать,

Что, постепенно холодея,

Все перепуталось, и сладко повторять: Россия, Лета, Лорелея.

Это строки из стихотворения Осипа Мандельштама о декабристе [59, с. 166].

На такое суровое ограничение собственных радостей не преминул обра­тить внимание Фридрих Шиллер в своей язвительной эпиграмме на кантовскую этику:

Делать добро моим близким я привык, но только к несчастью С радостью благотворю, сердцем их нежно любя.

Как же тут быть? Ненавидь их и полон враждою и злобой Благотвори: лишь тогда будешь ты нравственно прав [16, с. 359].

А.И. Герцен пишет о двух античных философских школах: «Стоицизм... круто и аскетически принялся исправлять нравы. Эпикуреизм, напротив, вер­ный греческому гению, понял роскошно, человечественно просто вопрос стои­цизма и не рассек души человеческой на страшную противоположность долга и влечения, натравливая их друг на друга, а стремился их примирить в блаженст­ве, удовлетворяющем и долгу и страстям; для него исполнение долга неразрыв­но с наслаждением, т. е. естественно и разумно....Заметьте, что чистота нравов Эпикуровых учеников вошла в пословицу, и она очень понятна: человеку, при­знающему свои права на наслаждения, легко понимать права наслаждений над собою; ему не страшны страсти; они не врагами, не ночными татями пробира­ются в его сердце; он знаком с ними и знает их место» [14, с. 312].

Эпикур и его верные последователи возвели на пьедестал наслаждение жизнью, но им хватало для этого ячменной лепешки и глотка воды. Кому могло быть хуже от их наслаждений, разве могли нанести они вред природе, разве они объедали, грабили ближнего? Могли ли возникнуть социальные, экологические проблемы от такого прожигания жизни, следования своим страстям? Но боль­шинству их современников, тем более далеким потомкам, подобное отношение к материальным благам казалось либо чудачеством, либо неискренностью, либо бесстыдной мистификацией.

Так в чем же смысл жизни? Лев Толстой утверждал, что «живет всякий че­ловек только для того, чтобы ему было хорошо, для своего блага» [91, с. 19]. Еще выразительнее — крылатый афоризм А.П. Чехова: человек рожден для сча­стья, как птица для полета.

«Человечество не хочет более ждать некоей жизни после смерти, которая обещается в награду чистой и целомудренной — читай: аскетической и унылой душе... Мы устали от недостатка заслуженных нами удовольствий жизни. Се­годня, как и всегда, человеку нужно насладиться здесь и сейчас, вместо того, чтобы ждать получения своих наград в раю» [46]. И что же в этом утверждении основоположника современного сатанизма такого уж сатанинского? Тогда в сатанисты надо бы по справедливости записать 3. Фрейда и к нему в придачу Л. Толстого с А. Чеховым, а уж Эпикур с Омаром Хайямом должны быть ква­лифицированы как сатанисты в квадрате! И не тем ли объясняется оглушитель­ный успех учения Шандора Лавея, что все мы под тонкой пеленой своей доб­ропорядочности - тайные сатанисты?

3. Фрейд совершил настоящую революцию в европейской культуре. Но и его начинания коснулись одного лишь звена великой цепи наслаждений. По­пробуем найти инвариант во всех разновидностях человеческой радости и бла­женства.

Вот Ф.М. Достоевский утверждает, что отдать свое Я — этовысочайшее употребление, которое человек может сделать из своей личности. Ну хорошо, можно еще назвать это исполнением долга, а почему отдавать всем и каждому всё, что есть, всего себя - это счастье? Что такое благо, блаженство, наслаж­дение?

И еще-чужой боли не бывает... Да, но не так ли, как не бывает и чужой радости? В отношениях двоих - разве ты радуешься не тому, только тому, что подруге хорошо: «Нельзя получать наслаждение, не давая его самому», - убеж­ден Герман Гессе [15, с. 380]. Примерно то же у Льва Толстого, - ты сможешь получить наслаждение только если тебе его подарят; добыть его самостоятель­но невозможно [91, с. 67]. А если не так, то в чем радости родителя, когда он слышит детский лепет, видит улыбку ребенка? Радость болельщика, наблю­дающего трудную победу своей национальной команды?

Нельзя настроить порог восприятия так, чтобы радость он пропускал, а боль - нет.

Человек, прежде всего молодой, прав в своей жизненной ориентации на наслаждения. Только вот дают ли ему то, о чем он мечтает?

Что получает человек от алкоголя, что он в нем ищет? Опьянения. А что такое опьянение? Отключение от всех проблем, трудностей, болей, обид, расче­тов и планов, надежд и намерений, забвение всего окружающего мира и забве­ние самого себя, своего отдельного существования. Самозабвение.

Не веселья ищу в этой чаше на дне,

Я не варвар беспутный, погрязший в вине.

Стыдно жить без надежды, без пользы, без цели, -

Эта чаша дарует забвение мне,

- писал Омар Хайям [103, с. 93], знавший толк во всех видах наслаждений и пытавшийся - небезуспешно! - установить их глубинный философский смысл:

Пью не ради запретной любви к питию,

И не ради веселья душевного пью, Пью вино потому, что хочу позабыться, Мир забыть и несчастную долю свою [103, с. 105].

Когда самозабвение становится острейшей потребностью? Если ты не чув­ствуешь ног, значит, туфли впору, утверждали даосы.

Однажды мне в руки попал рукописный роман «Стая». Автор его - уголов­ник, изобразивший свою жизнь и свои чувства. Запомнилось психологически достоверное обоснование Блондином, главным героем, рыцарем без страха и упрека, он же - автор, своего решения бежать из лагеря. Вроде бы условия у Блондина в зоне были самые благоприятные. Принадлежность к блатной элите обеспечивала ему и комфорт, и чуть ли не изысканное питание, даже ограниче­ние свободы ощущал он не слишком. И все же - бежать, бежать, бежать, чтобы хоть на какое-то время, пусть краткое, не видеть эти мерзкие хари зэков и ох­ранников!

Весь мир стал для нынешнего человека чем-то вроде ботинка с чужой ноги, везде и беспрестанно он жмет и не дает забыть о своем и твоем безрадостном

Как же подобраться к этому трудному пониманию, - «счастье только в единении»?

У Джелаладдина Руми есть такая притча. На следующее свидание после ночи восторга спешит любовник к своей избраннице, стучится в дверь, она спрашивает: «Кто там?» Это я, моя любовь, - слышится в ответ. Она не откры­ла. И на другой вечер то же. И так было до тех пор, пока он не прозрел: «Это ты, моя радость». Только тогда дверь распахнулась: «Здесь нет места для Я и Ты» [30, с. 352].

Когда происходит гармоничное слияние в нераздельную целостность, то человек в самозабвении утрачивает свою отделенность, осознание своего от­дельного Эго, своего Я, и как же можно предаваться иллюзии, что я это я?

Избавление от Эго — это альфа и омега духовной философии Востока.

Вот ты на берегу моря слышишь неумолчный шум прибоя. Ты восприни­маешь его со стороны: ты — это одно, а звук прибоя — другое. Но когда живешь постоянно на побережье, ты сливаешься с этим вечным гулом, сживаешься с ним, растворяешься в нем, и... перестаешь его слышать. Если захочешь что-то проанализировать в шуме и плеске волн, ты должен сделать усилие и снова от­страниться, выделиться, стать телом, чуждым этому прибою, - и только тогда снова воспринимаешь этот звук.

Другая параллель. У тебя болит зуб. Ты не просто ощущаешь, где сидит этот проклятый зуб и сверлит тебе мозги, он сам не дает тебе забыть об его соб­ственном отдельном существовании. Но вот, — наконец-то! — боль отступает, и ты забываешь о зубе, тебе ни к чему знать об его месторасположении и функ­ционировании... Твой зуб просто растворяется в гармоническом единстве со всем организмом.

А сердце? Когда оно не болит, ты не знаешь даже, с какой стороны оно расположено.

И есть ли разница между ощущением гармонической неразрывной целост­ности своего организма и ощущением своей целостности с окружающей живой и неживой природой? Ты сливаешься с ней, и есть ли различие в этом единстве между одушевленным и неодушевленным? Разве зуб, бесчувственная костная ткань, и печень, мягкая и болезненно чуткая, ощущают в здоровом теле свои различия? Ведь если ты не чувствуешь пальцев, значит, туфли впору. А если ты постоянно и непрерывно чувствуешь свою отделенность, свое Я, - значит, туф­ли уже не впору, значит, природа тебе уже чужая, и ты для природы чужой. Появилось левое, — появилось и правое, появилось Я, - появилось и «не Я», то есть противостоящая тебе природа.

«Быть в единстве с Природой - это наслаждение естественное», - подчер­кивает Чжуан-цзы [61, с. 204].

Проблему отношений мужчины и женщины очень тонко отражает рус­ский язык. Разве «пол» не говорит сам за себя? Пол человека - это полчеловека, половина человека. А человек не может существовать только половиной своего существа, он стремится к восстановлению утраченной целостности.

Стремление к слиянию в единое целое двух половинок, — вот что такое проблема пола. А секс, который пропагандируется ныне всей желтой прессой -

это не русский пол, не слияние двух половинок, а лишь приятное механическое щекотание нервных окончаний. Сахарин вместо сахара. Иллюзия, обман чувств. Датчики фиксируют — есть контакт, есть слияние, а на самом деле ника­кого контакта, слияния, самозабвения нет. И мужчина как есть, при своем Эго, и женщина как есть, при своем Эго. Одиночество вдвоем.

«И прилепится жена к мужу, и будут они одна плоть», - говорится на этот счет в библии. Одна, нераздельная. Но ведь не только плоть! Одна человеческая сущность, прежде всего душа. А у Марины Цветаевой: «Так и не знаю, побе­дила ль, побеждена ль... Чье сердце, ваше ли, мое ли летело вскачь?» Как мож­но это знать, когда в любви нет места для Я и Ты?

Достижение гармонии целого, слияние разделенных половинок происходит в экстазе. Термин «экстаз» принадлежит Плотину и означает выход из себя, вы­ход за пределы себя. Слияние происходит где-то в ином месте. И это гораздо ближе к действительности, чем могло бы показаться. Слияние происходит там, где ни его, ни ее, отдельных, уже нет.

«Ах, где я была?» — спрашивает женщина, возвращаясь к реальности после пребывания в экстазе. Известно где, на седьмом небе, по ту сторону отдельного существования собственного Я.

А вот когда экстаза и самозабвения нет, слияния не происходит, тогда и приходит время для самоощущения и наблюдения окружающего мира: «Потол­ки белить давно пора!» И - никакого наслаждения.

Глубина погружения в божественную Шуньяту, великое Ничто, может быть очень разной. И от сексуального экстаза еще очень далеко даже до со­стояния сатори, самадхи, привычного для духовно развитых учителей Востока.

...Из поучений Рамакришны:

Что ощущает человек в самадхи?

Это состояние блаженства, подобное тому, Которое испытывает рыба, вынутая из воды, Когда ее бросают обратно в воду [73].

Но достижимо ли состояние самадхи для простого человека, или о нем можно только читать, вздыхать и мечтать? Да нет же, все очень просто, доказы­вают мастера дзэн-буддизма.

Как сверхъестественно

И как удивительно:

Я черпаю воду из колодца

И ношу дрова.

Стихотворение Хокодзи, ученика Басё, цитирует Дайсэцу Судзуки [83, с. 254].

Абсурд, не правда ли? Что же может быть более привычного и обыденно­го? Но это только в том случае, если не учитывать, с каким чувством и для ко­го ты черпаешь воду или носишь дрова. Стирать грязное белье вряд ли кто- нибудь назовет приятным занятием, но если ты стираешь для любимого чело­века? И скажет ли хоть одна мама, что пеленки родного ребеночка воняют? Нет же, это французская парфюмерия воняет, а пеленки просто благоухают!

И когда ты несешь дрова, чтобы одарить теплом своих любимых, то ты не идешь, а летишь на крыльях. «Совсем как обычно, только на два дюйма над

землей», - так самый известный на Западе специалист по дзэн-буддизму япон­ский профессор Дайсэцу Судзуки описывает состояние сатори [95, с. 50]. Это опьянение, но - без похмелья «завтра утром», замечает Алан В. Уотс [95].

Это ощущение блаженства, во много раз более острое, чем в сексуальном опыте, доступном среднему человеку, свидетельствует китайский мастер дзэн- буддизма Чжан Чжэнь-Цзы [108, с. 165] А почему бы и нет? Ведь любить - это отдавать, это отдаваться, а отдаваться всем своим существом, до самозабвения, в заботе о любимых — разве это не любовный экстаз? Сатори — это самое ин­тимное и личное переживание, и в то же время это совершенно нормальное со­стояние, по Д. Судзуки [83, с. 166, 167]:

Пить чай, есть рис,

Я провожу время естественно;

Любоваться потолком, любоваться горами. Какое безмятежное спокойствие я чувствую.

Стихотворение Ходзи цитирует Д. Судзуки [83, с. 167].

И никто со стороны не заметит ни любовного опьянения человека, несу­щего дрова, ни сверхъестественности и удивительности акта зачерпывания во­ды из колодца, как ни подглядывай за влюбленным; зафиксировано будет толь­ко то, что можно увидеть глазами, - вот нагнулся человек над колодцем, вот он поднимает на плечи вязанку дров... Наблюдатель зарегистрирует последова­тельность телодвижений и рабочих приемов, отработанные до автоматизма операции... А что у работающего душа поет, что он счастлив, беспристраст­ным исследовательским взглядом не заметишь. Это объективной рациональной науке не по профилю.

Анализ убивает чувство, даже когда он проводится с нотариально­протокольной точностью. Анализ разъединяет. Любовь соединяет: «Санскрит­ское слово самадхи означает "соединение вещей" или "союз медитирующего с объектом медитации"» [108, с. 164].

И даже соединение душ без соединения плоти, - разве оно не дарует счастья?

Никогда не ласкал Меджнун, безумно влюбленный, свою милую и ни разу не насладился ответной лаской. Так что же, он был самым несчастным челове­ком на свете? Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульет­те, писал классик с противоположного, западного, берега культуры. Нет, нет и нет, - возражал ему восточный его оппонент:

Только любящим завидуй - им на долю выпадает

Невозможное блаженство, неразменное богатство [34, с. 29].

Любовь - это всегда счастье. И даже влюбленным, безнадежно и навеки разлученным физически, выпадает невозможное блаженство, неразменное бо­гатство.

Если хоть чуть-чуть задуматься, самая страшная беда, самая мучительная болезнь на свете — это эгоизм. Ведь и наиболее суровое наказание, после смертной казни — заточение в камере-одиночке. Даже если ты не будешь ощущать никакого стеснения, как Робинзон на своем необитаемом острове, все

равно нет ничего более страшного, чем остаться одному, быть оторванным, изолированным от людей.

И потому мы всегда стремимся к слиянию, соединению, к экстазу самозаб­вения.

Что еще дарит нам наслаждения?

Теперь уже проще ориентироваться в райских кущах. Есть путеводная звезда. Избавление от Эго. Самозабвение.

Конечно же, это сон! Сладкий сон без сновидений. Отключение от забот и проблем полное. А если вы не согласны, что глубокий спокойный сон это на­слаждение, то представьте, как вас душит злоба, как вы и во сне от кого-то убе­гаете или за кем-то гонитесь, и мальчики кровавые в глазах... Тогда вы и пой­мете, какое блаженство дарит сон без сновидений.

И если среди молодежи у многих не принято связывать со сном никаких наслаждений, то это только потому, что им, похоже, никогда не приходилось мечтать, как бы урвать хоть четверть часика, чтобы прикорнуть в уголке.

Саша Черный, хлебнув радостей окопной жизни, прекрасно понял, какое блаженство дарует полное отключение:

А сон, знай, мажет вдоль зрачков

Тягучим клейстером нирваны [106, с. 385].

Сон — это тоже несомненное избавление от Эго, потому что не дает спать именно невозможность, неспособность забыть, что ты это ты, а вокруг — чужой, опасный, враждебный мир. Сон вполглаза, вполуха — это и не сон, и не отдых, и не наслаждение, даже не половинное, а вообще никакое. И лишь когда ты полу­чаешь возможность отключиться совершенно, вот тогда до тебя и дойдет, какое же это блаженство — заснуть без задних ног!

А если еще и не вполглаза, а с открытыми глазами? Один мой друг, про­живший почти полжизни «у хозяина», рассказывал. Был среди блатных автори­тетов супермен из тех, кого называют «один на льдине». Он радостно смеялся, когда дрался, и спал всегда с открытыми глазами. Вот оно, собственное Эго! Ни на мгновение не снимал он глухую оборону против всего на свете, потому что разве можно в этом поганом мире хоть кому-то довериться, перед кем-то рас­крыться, расслабиться?

Уж не знаю, надолго ли ему хватило бы неисчерпаемых запасов здоровья для такого бесконечного противостояния, только конец все равно наступил. Накинули ему сзади удавку на шею и задушили. Всего-то делов! Нет человека, нет и проблемы.

А разве нет других источников избавления от Эго, дарующих самозабве­ние, опьянение, наслаждение?

Наверно, вы слышали песенку: «Гимназистки румяные, от мороза чуть пьяные...» А когда голова сладко закружится... - от чего? — ну, допустим, на покоренной вершине, или когда дух захватывает от лихой скачки...

Первокурсница Танечка Мандрыкина, миниатюрная как птичка колибри, но - мастер спорта по стрельбе: «А вот когда прыгаешь с парашютом, это такой восторг!»

А сколько наслаждений дарит противоположный пол, даже без преслову­тых пятнадцати сантиметров ниже пупа!

Спрашиваю студенток: «А вы глаза закрываете, когда целуетесь?» Оказа­лось, — да. Все, кроме одной. И сами удивляются такому результату. «А за­чем?» — задаю следующий вопрос. Снова удивляются, задумываются. И только потом отвечают, — а чтобы ничто не мешало. Чему не мешало? Ну, тут уже де­ло яснее, — отдаться ощущению, забыв обо всем ненужном, а не нужно все-все, то есть хочется забыться полностью, раствориться в поцелуе без остатка.

И разве раствориться можно только в поцелуе? А во взгляде любимой? Только посмотришь в бездонные глаза, — и все поплыло перед тобой в сладо­стном тумане, все закружилось, потерялось, ушло в неразличимую даль... А нежность женской кожи? А ароматы женского тела, пота, терпкий запах ее же­ланий? Да просто оказаться рядом, не дотрагиваясь ни единой клеточкой тела, ни краешком одежды, или даже — только представить себя рядом... Тягучая ис­тома, ни мыслей, ни чувств, и мир перестает существовать...

И вовсе нет нужды, чтобы твоя избранница была супермоделью. Дж. Руми рассказывает, что когда перед халифом предстала Лейла, тот поразился:

— Чем же ты свела с ума бедного Кайса? Хоть убей, не нахожу в тебе ника­кой красоты!

А Лейла ответила:

— Чтобы увидеть мою красоту, ты должен быть Меджнуном. Ты должен смотреть на меня его глазами. Ты должен пьянеть от одного моего прикоснове­ния и не желать отрезвления. И только это безумие дарует нам прозрение и способность видеть Истину во всем ее блеске. Если же все твои мысли крутятся вокруг того, с чего тебе будет убыток, а с чего барыш, то мне тебя очень жаль, потому что ты никогда не познаешь блаженства и будешь видеть только тень жизни.

Так и мы, заключает Дж. Руми, нередко проводим жизнь в погоне за теня­ми и призраками и не видим Истины и Красоты [77, с. 107]. Формула велико­го суфия, если перевести ее на язык русской пословицы, — не по хорошу мил, а по милу хорош.

А ведь мир и в самом деле — это море наслаждений, надо только понять это и использовать по назначению. Ну вот хотя бы...

Сто километров от Хабаровска. Поезд приходит сюда в три часа ночи. Не­сколько шагов от станции - и ты посреди тайги. Бездонное небо над кронами деревьев, алмазная россыпь звезд на черном бархате непроницаемой тьмы. Шуршит листва под ласковым ветерком. Цветы дуба слегка касаются лица. Пряный аромат черемухи кружит голову. Где-то совсем рядом поёт-заливается соловей. И ты растворяешься в бесконечности, сливаясь в самозабвении с кра­сотой природы. А когда рядом любимая женщина, прильнувшая к тебе в том же восторге? И ребенок, едва начинающий понимать все великолепие окружающе­го мира... Ну что еще человеку надо? Можно ли мечтать о чем-то постороннем посреди этого рая земного? -

И нужно ли какое-то искусство, что-то искусственное, сделанное руками человеческими, когда кругом все так естественно и прекрасно, когда совершен­

ство природы возвышает, воодушевляет, зовет к единению со всем, что ты ви­дишь, СЛЫШИШЬ, чувствуешь, И СО всеми, КТО ВИДИТ, СЛЫШИТ, чувствует ТО Же самое и испытывает такое же ощущение экстаза...

А когда ты в такой обстановке живешь, когда тебя обступают величествен­ные горы, когда под ногами изумрудная зелень и на горизонте синее море, и ко­гда ты, в неразрывном контакте с землей и облаками, с небом и дальним космо­сом, воспринимаешь всем своим существом и дуновение ветра, и веселый ще­бет малой птахи, и ароматы трав, и легчайшее колебание тверди земной, когда вся Вселенная, благодарная за понимание и заботу, дарит блаженство тебе, именно тебе?

А ведь так и живут те, кого цивилизованный горожанин пренебрежительно называет дикарями. Они всегда очень тонко и остро переживали это ощущение благоговения перед красотой и величием природы, понимали, что жизнь не имеет смысла, если ты не можешь услышать жалобный крик козодоя и спор ля­гушек ночью у пруда.

О том же и современный дальневосточный писатель С.П. Кучеренко: «И может же стать частью смысла жизни наслаждение красотою... Когда закаты дотлевают и близкий тебе человек рядом...» [45, с. 159]. Согласитесь, очень убеждающий рецепт достижения счастья!

О самозабвенном слиянии аэда с объектом своего вдохновения идет речь в платоновском диалоге «Ион»:

«Твоя способность говорить о Гомере — это... не уменье, а божественная сила, которая тобою движет, как в том камне, который Еврипид назвал магне- сийским, а большинство называет гераклейским. Этот камень не только притя­гивает железные кольца, но и сообщает им такую силу, что они, в свою очередь, могут делать то же самое, что и камень, то есть притягивать другие кольца, так что иногда получается очень длинная цепь из кусочков железа и колец, вися­щих одно за другим; у них вся сила зависит от того камня.

Так и Муза делает вдохновенными одних, а от этих тянется цепь других восторженных. Все хорошие эпические поэты не благодаря умению слагают свои прекрасные поэмы, а только когда становятся вдохновенными и одержи­мыми; точно так и хорошие мелические поэты; как корибанты пляшут в иссту­плении, так и они в исступлении творят эти свои прекрасные песнопения", ко­гда ими овладеет гармония и ритм, они становятся вакхантами и одержимыми: вакханки в минуту одержимости черпают из рек мед и молоко, а в здравом уме — не черпают, и то же бывает с душою мелических поэтов, как они сами свиде­тельствуют.

Говорят же нам поэты, что они летают, как пчелы, и приносят нам свои песни, собранные у медоносных источников в садах и рощах муз. И они гово­рят правду: поэт — это существо легкое, крылатое и священное; он может гово­рить не ранее, чем сделается вдохновенным и исступленным и не будет в нем более рассудка; а пока у человека есть это достояние, никто не способен тво­рить и вещать» [55, с. 203-204].

В общем, только в безумии любви человек способен творить, а бесстраст­ное наблюдение: «Потолки белить давно пора», и творчество - вещи взаимо­исключающие.

Что ж, так оно и есть, говорит Платон: «В целом мире нельзя найти ниче­го столь неумеренного по природе, как наслаждение и буйная радость, и ничего столь проникнутого мерой, как ум и знание» [55, с. 451].

Музыка — как женщина, подчеркивал Дж. Руми, ее можно использовать как наложницу, а можно и любить ее, стремясь к слиянию с нею воедино, и тем самым сделать первый шаг к пробуждению в себе истинной человеческой сущности. Для суфиев, придававших огромное значение музыкальному воспи­танию, сэма, блаженное слушание музыки, так же отлична от развлечения, как любовь от похоти [99, с. 68].

А почему передача чувств от сердца к сердцу есть настоящее искусство, и в чем именно это настоящее, истинное заключается? Что есть истина? Истина есть воссоединение, возвращение к потерянному раю Всеединства. И передача чувства от писателя к читателю, от артиста к зрителю, от исполнителя к слуша­телю и есть объединение. И способность передать свое чувство многим как раз и означает, что эти многие стали едино-чувствующими, едино-душными, сами слились друг с другом благодаря автору во всеобщем радостном единстве.

Шаман, чтобы уйти в мир иной, в мир духов, где живут предки, приводил себя в нужное состояние исступленной пляской. А что такое исступление? Это вы-ступление души из тела, то есть опять же экстаз, выход за пределы себя, это слово-калька с латыни, или полный аналог этого латинского слова в русском языке.

И были люди, способные не только испытать экстаз, но и описать его, пе­редать читателю свои переживания. Не шаманы, не танцоры и не музыканты. Вот как описывает экстаз научного кабинета Фридрих Ницше:

«Понимают ли к концу девятнадцатого столетия то, что называли поэты сильного века вдохновением? Если нет, то позвольте мне описать это.

Даже с самым малым остатком суеверий внутри себя едва ли можно избе­жать понимания, что ты только воплощение, орудие, посредник высших сил. Идея откровения, чего-то, что внезапно с невероятной силой и определенно­стью и остротой становится видимым и слышимым, до самой глубины потряса­ет и опрокидывает тебя; все это лишь описание фактов. Слушая, но не вопро­шая, воспринимая, но не узнавая, кто дарующий; мысль вспыхивает как мол­ния, с необходимостью, без колебаний, относительно ее формы — я никогда не имел выбора. Экстаз радости, который огромное напряжение разряжает иногда в потоке слез, чье движение временами подобно буре, а иногда замедляется; потустороннее состояние бытия, но с яснейшим осознанием самого себя, при бесчисленном множестве волноподобных дрожаний, достигающих кончиков пальцев ног; глубина счастья, в котором все мучительное и темное действует не как противоречие, а как необходимое условие, вызов, как необходимый цвет внутри такого изобилия света;... острая потребность всеохватывающего ритма - это почти критерий для определения силы вдохновения, опрокидывающей любые заслоны и оковы... Все это происходит непроизвольно в высочайшей

степени и подобно буре свободы, безусловности, силы, божественности... Это мойопыт вдохновения; я не сомневаюсь, что надо вернуться на тысячелетия назад, чтобы найти кого-то, кто может мне сказать: "Это и мой опыт"» [18, с. 339; 64, с. 405].

То же самое мог бы сказать тысячелетия назад и Архимед. Тот же экстаз радости заставил его выскочить из своей ванной с криком: «Эврика!» Вряд ли он был таким уж шутом гороховым, чтобы у него было обыкновение носиться по улицам в костюме Адама, просто он не мог сдержать восторга. А восторг будуара или ресторана заставит ли кого-нибудь выскочить на улицу голым и носиться с воплями по городу? Нет же, кайф будуарный гораздо слабее, туск­лее.

Леонард Эйлер во время поисков одной из своих формул отключился в са­мозабвении настолько, что не заметил, что не ел и не спал трое суток и при этом ослеп на один глаз.

Это самозабвение известно каждому, кто хоть когда-либо что-либо искал.

Вот ты ходишь, натыкаясь на стены и стулья, ничего перед глазами и под ногами не видишь, ты весь нездешний; и мысли, и все твое существо где-то там, далеко; ты перебираешь, копаешь, и все не находишь, не находишь, и на­пряжение все растет и растет... И вдруг — пробой конденсатора, короткое замы­кание, проскакивает искра божия, ты испытываешь озарение, экстаз, по всему телу разливается блаженство...

Кайф будуара и ресторана оставляет всегда в глубине души осадок, не дает спокойно наслаждаться блаженством. У ученого же ощущение блаженства ни­чем не замутненное. Конечно, ему за достижение своего кайфа вдохновения, прозрения, открытия необходимо платить самопреодолением и самоотдачей, но где же вы видели наслаждение без самопреодоления, без самоотдачи? И в бу­дуаре, не потрудившись, без напряжения, ты не получишь ровным счетом ниче­го. Так в чем же тогда преимущество будуара против ученого кабинета? Да ни в чем! Просто срабатывает социальная дезориентация, люди, особенно молодые, не знают, что такое хорошо и что такое плохо, и от чего им самим будет хоро­шо и от чего — плохо.

Когда ты растворяешься, сливаешься с тем, что европеец посчитал бы объ­ектом изучения, ты теряешь свою отделенность от всего окружения. И слияние, утрата ощущения своей отделенности происходит в любви, и только в любви.

Настоящая наука избавления от Эго существовала и существует на Восто­ке. Там за тысячелетия была разработана сложнейшая система духовных и фи­зических упражнений, позволяющих достигнуть состояния отрешенности, ухода в иные, лучшие миры. Ах, как это прекрасно! Но сомнение все же воз­никает...

Медитация, молитвенный экстаз, все это — искусственное, ненужное при непосредственном контакте с природой. Зачем оно дикому индейскому вождю Сиэттлу, испытывавшему экстаз при восприятии жалобного крика козодоя или спора лягушек ночью у пруда, или - моему другу чукотскому пастуху Олелею, постоянно соприкасавшемуся непосредственно с дальним космосом на горных

вершинах Корякского нагорья, или — бедуину под бездонным небом аравийской пустыни?

Понятно, что это не относится к нынешнему горожанину или крестьянину, чей горизонт замкнут ближайшей кочегаркой или помойкой. Они без искусст­венных средств, помогающих подойти к экстазу самозабвения, и шагу ступить не могут. И потому появились, не могли не появиться, методы и системы, поя­вились специалисты, умеющие сами приходить в нужное состояние и приво­дить в это состояние других.

Но все это требует умения, воли, труда, а зачем, если то же самое состоя­ние отключения запросто обеспечивают водка, наркотики, кайф обалдения от дешевого лязгающего, оглушающего искусства эстрады, от жутких видеофиль­мов и детективного чтива. Медитация отличается от водки отсутствием похме­лья, то есть последствий отравления; сходство — и водка, и медитация ничего не меняют в постылом окружающем мире, в который, нежеланный, все равно при­дется возвращаться после сеанса опьянения дозой или самогипнозом.

А если патриот испытывает вдохновение в геологическом маршруте, в научном поиске, открывая месторождения для Родины и не предъявляя никаких личных материальных претензий?

И счастье всегда связано с преодолением трудностей. «Мы за трудное сча­стье благодарны тебе», — поется в одной романтической песне об освоении та­ежных просторов. Наверно, и в самом деле, легкого счастья не бывает. И это наводит на кое-какие невеселые мысли.

Нынешняя цивилизация вся построена на стремлении к обеспечению лег­кой жизни, к избавлению от трудностей. Холод не нужен, давай мне тепло, ус­талость неприятна, подавай отдых, страдания ни к чему, хочу наслаждений! А от чего же ты сможешь отдохнуть, если не устал, какую радость получишь от тепла, если не замерз как собака, да и... «Человек только на печальную мо­нету страданий может покупать наслаждения. Все попытки обмануть природу при этом торге оказываются безуспешными», - доказывает К.Д. Ушинский [97, с. 66].

Вспомним Рамакришну. Рыба, попавшая в воду после того, как она лежала на берегу, испытывает состояние самадхи. А если бы она не оказалась на бере­гу, отдавала бы она себе отчет, какое это счастье — жить в воде? Самые обыч­ные разговоры солдат на передовой — о том, как они жили в мирное время. И приходит понимание, что это и было счастье, и самое страстное желание — вернуться в дом родной, к той, которую не сумел оценить в свое время, которой недодал тепла, заботы, ласки и внимания. «И каждый знал, — дорога к ней ве­дет через войну...» И преодолевал солдат нечеловеческие трудности потому, что стремился вернуться к семье, к дому, к счастью. К тому состоянию, которое Э. Фромм описывал как спокойное эмоциональное плато, как ровное горение бытия [102].

Будда, когда испытал прозрение нахождения абсолютной истины, описы­вал свое состояние нирваны как блаженство, на несколько порядков более острое, чем сексуальный экстаз. При этом не оставалась вне ощущения блажен-

У йогов разработаны детальнейшие процедуры возвращения к своей ис­тинной природе. Наиболее известны из них дыхательные упражнения.

Почему именно дыхательные? Анагарика Говинда приводит такое лин­гвистическое объяснение. Санскритское слово атман, то есть душа человече­ская, совершенно не случайно созвучно немецкому atmen — дышать.

Как же дыхательные упражнения облегчают познание души? Во сне чело­век дышит, как знает каждый из нас, ритмичнее, медленнее, глубже. Кроме то­го, во сне отключается ясное дневное сознание и проявляются глубины под­сознания. Добиваясь, с помощью углубления и замедления дыхания, состояния «сна наяву», йог получает возможность наблюдать сокрытую от обычного че­ловека бездну своей собственной психики, контролировать ее и, при даль­нейшем проникновении в сущность, управлять ею. Вот каков механизм, с по­мощью которого люди приобретают власть не только над работой поперечно­полосатых мышц, — бицепсы, ладонь, корпус и т. д., — но и над деятельностью гладких мускулов, прежде всего сердечной мышцы. «Пранаямаявляется кон­центрацией на своей собственной органической жизни, знанием посредством действия, спокойным и ясным осознанием самого существа жизни. Йога учит жизни, а не отречению от жизни.... Концентрация на жизненно важных функ­циях дыхания уже на первых занятиях вызывает невыразимое чувство гармо­нии, ритмичную и мелодичную полноту, сглаживание всех физиологических шероховатостей. При более продолжительных занятиях она вызывает смутное ощущение некоего присутствия в теле, спокойное осознание своего собствен­ного величия» [111, с. 167].

Однако упражнения на замедление дыхания становятся для йога тяжелым испытанием, в запредельных случаях — истинной пыткой. В начале человек ов­ладевает способностью растягивать время вдоха и выдоха вдвое, далее в пять, десять, двенадцать раз, в сто двадцать раз... «Само собой разумеется, что та­кого йога можно зарыть в землю, не подвергая его опасности», — пишет Мирча Элиаде [111, с. 66]. И ожить спустя четыре месяца, проведенных в могиле — вполне достоверный, задокументированный результат.

Есть, однако, в духовных учениях Востока одно весьма существенное про­тиворечие.

Адвайта Веданта, как и буддизм, принимает идею сансары - круговорота рождений и смертей. Когда человек умирает, или вернее, когда распадается бренная телесная оболочка, то бессмертная душа воплощается в другое тело, - в животное, если человек своими деяниями в прошлой жизни заработал себе плохую карму, может, даже в дерево, в камень, если он вел очень неправедную жизнь. Если же он был достойным, бескорыстным, любил людей и весь мир, он воплощается в человека более духовного. Но следующее рождение означало в любом случае продолжение непрерывной цепи страданий. Неужели действи­тельно жизнь неотделима от страдания?

Да, действительно, после грехопадения, после потери изначальной райской гармонии с ближним, с окружающей природой, с собственной душой, жизнь на грешной земле представляла не много радости. Страданий доставалось челове­ку явно больше. Но если восстановить утраченную гармонию, и вся цепь буду-

ства ни одна часть тела. И сохранялось это ощущение блаженства в течение се­ми недель.

И правда, если ты сливаешься в полной, неразделимой гармонии с одним- единственным человеком, с любимой женщиной, это дарит тебе неизъяснимое блаженство. А что же говорить о слиянии со всем миром! Острейшее сладост­ное ощущение пронизывает тебя до кончиков ногтей, переполняет каждую кле­точку тела, ты чувствуешь свое воссоединение со всей Вселенной...

А вот что пишет о том же — растворении, самозабвении, самоуничтожении — самый философичный из русских поэтов, которые вообще-то все поголовно философы, Федор Тютчев:

Мотылька полет незримый Слышен в воздухе ночном... Час тоски невыразимой!... Все во мне, и я во всем!... Сумрак тихий, сумрак сонный, Лейся в глубь моей души, Тихий, томный, благовонный, Все залей и утиши.

Чувства — мглой самозабвенья Переполни через край!.. Дай вкусить уничтоженья, С миром дремлющим смешай! [94, с. 38].

Ведь это и есть конечная цель долгого пути к блаженству, к нирване, кото­рая в буквальном переводе и означает «угашение», или, если воспользоваться терминологией Федора Тютчева, к уничтожению.

Рамакришна не раз уходил в иные миры, уходил надолго, иногда на не­сколько месяцев, и виделся с богом. Я видел бога вот как тебя, объяснял Ра­макришна потом любопытствующим, только, — добавлял он, — гораздо отчет­ливее. Самозабвение было абсолютным, на земле оставалось лишь его бесчув­ственное физическое тело, и хоть режь его, жги, коли, реакции не следовало никакой, даже непроизвольной, инстинктивной [76, с. 46, 156]. И все это время он испытывал то ощущение, которое испытывает рыба, когда после долгого пребывания на земле она попадает снова в воду.

А вспомните лермонтовское «я б хотел забыться и заснуть!» Но не тем хо­лодным сном могильным, а чтобы жизнь тела все же не прекращалась.

Кроме Будды, были и другие религиозные искатели на Востоке, достигав­шие переживания неземного блаженства, не идущего ни в какое сравнение ни с чем, известным обывателю. Великий тибетский йог Миларепа признавался, что ощущение блаженства он чувствует до самых кончиков пальцев ног [18, с. 343].

...Из жанра не самого тонкого мужского юмора: «Как здоровье? - Да ни­чего, только вот орган любви побаливает... то есть сердце!» И ничего тут такого и нет, если задуматься поглубже. Все тело человеческое и душа — орган любви. Сам человек — это орган любви для всей Вселенной.

И вот представьте, — произошло понимание, преодоление авидьи, незна­ния. Электрический шок, трепет и конвульсии блаженства охватывают все твое

был грубо вырван из тела природы. И как комариный звон сквозь стенку палат­ки, ты, уже избавленный от этой муки, особенно остро ощущаешь свое избав­ление от этой адской муки. И до кончиков ногтей заливает тебя сладкая волна наслаждения...

Как же можно это сравнить с философией, в которой, чтобы стать совер­шенным, ты должен отказывать себе во всех радостях жизни? Ведь нет же, на­оборот! Божественное совершенство как раз и дарит тебе радости и наслажде­ния!

Попробуй убеди нормального человека, что ему надо становиться хоро­шим, и делая другим хорошо, делать себе плохо. Кто же согласится? А когда человек поймет, что нет тут никакого противоречия, что делая все больше и больше добра, становясь все совершеннее и совершеннее, ты получаешь все больше и больше блаженства и наслаждения, то кто же захочет остаться наеди­не со своим эгоизмом, первоистоком всех бед и страданий на земле?

Не-ет, только духовное совершенство может одарить человека божествен­ной, незамутненной радостью!

И вот она, главная истина экологии, - разве может оскудеть природа, если высшее наслаждение человек получает только в блаженстве нищеты?

«Ты должен!» — эта формула лишает и человека и природу блаженства слияния в любви, и виной тому авидья, незнание, главная причина всех бед на земле. Ведь если человек узнает, что высшее совершенство не угрожает челове­ку суровыми ограничениями и тяжкими лишениями, а обещает наивысшее бла­женство, в сравнении с которым даже секс, которому на Востоке ни в коем слу­чае не отказывают в должном признании, покажется убогим и бледным, то кто же захочет быть плохим?

Наслаждения в модусе обладания

Все акценты смещаются, когда вместо глубинной сущности человека, со­гласно терминологии Г.И. Гурджиева, начинает доминировать личность, то есть маска, нагромождение любовных, семейных, социальных, цивилизацион­ных ролей, когда вместо избавления от обусловленного Эго (термин М. Элиа- де), навязанного внешним окружением, происходит прямо противоположный процесс. Чаще всего символом личностного роста становится положение на имущественной и властной вертикали.

И какими же радостями одарят достижения на этом пути?

Свами Вивекананда пишет про одного капиталиста, который покончил жизнь самоубийством, когда разорился и у него остался всего один миллион фунтов стерлингов [10, с. 301].

Можно назвать его психически нормальным человеком? Нынче даже до американцев доходит, что стремление к обогащению - тяжелая и социально опасная болезнь. Дэвид Кортен, президент Института развития, ориентирован­ного на человека, эксперт и консультант Американского агентства по междуна­родному развитию, так прямо и пишет: «Излишнее потребление должно рас-

существо. Да это же Вселенная испытывает блаженство от восстановления все­единства через свой орган любви — человека, через высшее создание, без кото­рого холодный космос оставался бы вовеки веков бездушным и бесчувствен­ным, мозаичным и лоскутным.

Основоположник ислама Мухаммед признавался, что три вещи дарят ему наслаждение — ароматы, женщины, молитва. Пророк, имевший много жен, по­нимал толк в радостях любви, но опьянение молитвой не ставил ни в какое сравнение с маленькими земными удовольствиями.

Природа, Мироздание, Абсолют не могут быть несправедливыми, и не мо­гут оставить без вознаграждения бескорыстное самопожертвование, не могут оставить без могучего стимула стремление к вечной гармонии. «Чем более че­ловек освобождает себя от алчности, ненависти и неведения, тем более возрас­тает его внутреннее ощущение счастья» [18, с. 61].

Мое Эго перестает существовать, сливаясь со всем миром. И соответст­венно расширению Эго возрастает и острота ощущения блаженства, наслажде­ния.

Так в чем же проблема? Да нет никакой проблемы! Она придумана теми, кто втянул нас в этот материальный мир потребительства, жадности и наживы, в мир подавления и насилия. До возникновения материализма человек жил в гармонии неразделенности со всем миром. Не надо было выпадать из этой гар­монии. А уж если выпали, давайте постараемся без лишних проволочек вер­нуться.

...Итак, задумаемся еще раз над существом наслаждений. Что такое нирва­на Будды? У гашение страданий.

Вот в тайге тебя заел гнус, до сумасшествия, до безумия, все тело прямо огнем горит, уже сил никаких больше нет терпеть эту пытку. Ты ставишь па­латку, а она устроена у опытных таежников так, что представляет полнейшую защиту от комаров и мошки, и — наконец-то! Забираешься под полог, раздева­ешься, и... о, блаженство!! Каждую клеточку заливает сладкая нега, тонкая ис­тома, ты всем телом ощущаешь избавление от мук, переживаешь райское на­слаждение, особенно острое, когда сквозь тонкую брезентовую стенку доносит­ся леденящий душу комариный писк и неумолчный звон.

Почему именно нирвана, слияние в гармонии Абсолюта, абсолютное из­бавление от Эго дарит высшее, ни с чем не сравнимое наслаждение?

Когда ты отделен от мира, от всего Существования, то это действительно отсечение, тебя же вырвали из гармоничной целостности, из живого вселенско­го организма, с мясом, с кровью и болью... И вот твое безрадостное, неестест­венное и болезненное состояние уплывает в небытие, боль отступает, и все твое существо заливает сладкая истома от ощущения исцеления, восстановления на­рушенной целостности. Угашение страданий, нирвана, сверхъестественное бла­женство, острее и тоньше которого быть уже ничего не может.

Алкоголик от рюмки, наркоман от дозы, миллионер от дорогой куртизанки, даже возлюбленный от слияния с любимой разве сможет получить столько блаженства? Тут же преодолевается твоя отделенность не от одного человека, противоположного пола, тут отбрасывается вся твоя отсеченность, когда ты

сматриваться как проявление антиобщественного физиологического извраще­ния» [42, с. 69].

У Льва Толстого есть чудесная сказка. Заболел царь, и ему предсказали, что он вылечится, если наденет рубашку, которую носил счастливый человек, разъехались гонцы по всему царству, спрашивали многих, счастливы ли они. Но всем чего-то не хватало, и не было у них счастья. Наконец, нашли одного счастливого человека. Вот только... у него не оказалось рубашки [89, с. 169].

В чем же загадка алчности, самой опасной и самой заразной болезни на свете, эпидемия которой охватила души «всего цивилизованного человечест­ва»?

Деньги не едят, не пьют, с ними не спят, и в вену их тоже не введешь, но на них можно приобрести все то, что едят, пьют, с чем спят и что вводят в вену. Денежный оборот - кровообращение товарообмена, торговли: «Торговля нала­гает проклятие на все, к чему она прикасается; хоть бы вы торговали послания­ми с неба, над вами тяготеет то же проклятие» [92, с. 434].

Вся философия западной цивилизации построена на том, что если нет ма­териального интереса, то нет и стимула развития, и никакого прогресса вообще не может быть.

Самый большой мой талант, — малые потребности, утверждал Генри Торо.

- Мудрецы всегда жили проще и скуднее бедняков. Никто не был так беден земными благами и так богат духовно, как древние философы Китая, Индии, Персии и Греции [92, с. 393,434].

Генри Торо провозгласил гордый лозунг, - мы не настолько еще выроди­лись, чтобы не смогли жить в пещере или вигваме и одеваться в шкуры! «Я не хотел жить подделками вместо жизни - она слишком драгоценна для этого, не хотел я и самоотречения, если в нем не будет крайней необходимости» [92, с. 108]. Тратить лучшие годы жизни, чтобы заработать деньги? - какой абсурд! Г. Торо не ходил в церковь, не пил, не курил, не ел мяса, не подавал голоса на выборах, не платил налоги, за что был посажен в тюрьму, но через день выпу­щен оттуда. За что я должен платить, если от вашей цивилизации я не беру ни­чего? — этот аргумент оказался неотразимым.

А вот и антипод мыслителям-нестяжателям, - образцовый американский фермер, вся трудовая жизнь которого определяется экономическими фактора­ми. Его пальцы, живописует Г. Торо, превратились в кривые когти от вечной привычки их загибать, пересчитывая деньги.. Единственный свет для него - в блестящем диске доллара. Всю красоту земли готов он снести на рынок, он продал бы и самого бога, если бы за него дали хорошую цену, да и храм-то его

- этот самый рынок. Для настоящего фермера нет урожая, а есть доход, на его лугах не растут цветы, а только доллары, его деревья приносят не плоды, а дол­лары... [92, с. 522].

Вот это и есть настоящий двигатель прогресса. И цивилизация, сотни лет развивавшаяся под знаменем выгоды, добилась огромных успехов. Просвещен­ное общество стремилось к богатству, оно его и получило. И что же?

В 1923 году в отеле «Эйджуотер Бич» встретились девять богатейших фи­нансистов мира - Чарльз Шваб, президент гигантской сталелитейной компа­

нии, Самуил Инсал, президент самой крупной страховой компании, Говард Гопсон, президент крупнейшей газовой компании, Артур Коттон, крупнейший спекулянт пшеницей, Ричард Уитни, президент Нью-Йоркской биржи, Альберт Фол, член правительственного кабинета, Лион Фрэзер, президент международ­ного банка по освоению земельных участков, Гесс Ливермор, крупнейший «медведь» Уолл-стрита и Ивер Крюгер, глава огромной монополии.

Через двадцать пять лет Чарльз Шваб умер банкротом, живя последние пять лет на чужие деньги, Самуил Инсал умер в ссылке в чужой стране по су­дебному определению, Говард Гопсон сошел с ума, Артур Коттон умер за гра­ницей, запутавшись в долгах, Ричард Уитни окончил свои дни в сумасшедшем доме, Альберту Фолу приговор был смягчен, чтобы он мог умереть дома, Гесс Ливермор, Лион Фрэзер и Ивер Крюгер покончили жизнь самоубийством. [72. Т. 1, с. 434].

Не быть богатым, — вот и вся премудрость любви и социальной справед­ливости. Богатый не может находиться в гармонии с ближним, и если он испы­тывает радость от своего благополучия и от благополучия своих родных — это свидетельствует только о тупосердии человека, ушибленного своим богатст­вом. Не может быть и гармонии с природой, пока существует богатство. И так цивилизованный человек берет от природы в тысячи раз больше, чем его дале­кие предки. Сколько же можно? А потребности все растут и растут.

Не больше удовлетворения, чем богатство, приносит и власть. Еще никто и никогда не видел счастливого царя, счастливого президента или премьер- министра.

Гениальный русский актер В.И. Качалов поразил всех, когда в своем дебю­те на столичной сцене сыграл роль властелина: он шел по тронному залу, ози­раясь по сторонам, огибая углы и стараясь держаться подальше от портьер...

Еще один наш философ, еще один граф, еще один Толстой, Алексей Кон­стантинович, заставляет своего Дон Жуана произносить следующие слова:

Коль нет любви, то нет и убеждений;

Коль нет любви, то знайте: нет и Бога! Что ж остается в жизни? Слава? Власть? Но где венец, где светлая тиара, Которые бы стоили труда К ним руку протянуть? Какая власть Того насытит, кто искал блаженства? И если б все живущие народы И всех грядущих поколений тьмы, Все пали ниц передо мной - ужели б Я хоть на миг ту жажду позабыл, Которой нет на свете утоленья?

Все в мире ложь! Вся жизнь есть злая шутка,

И если все явленья перебрать

И призраки пустые все откинуть,

Останется лишь чувственность одна,

Любви ничтожный, искаженный снимок,

Который иногда, зажмуря очи,

Еще принять мы можем за любовь [88, с. 290].

Но много ли дает чувственность, приносит ли «любви ничтожный, иска­женный снимок» удовлетворение? Разочарование, потеря смысла жизни, отсут­ствие ощущения счастья приводят все к одному и тому же финалу. Дон Жуана постигает страшный конец... Подводится черта под пустотой.

Но ведь в наше время и чувственность тоже иссякает!

Раньше дарили нам радость, сигнализировали о нашем слиянии, единении с природой все наши органы чувств. Мир-то прекрасен, и восприятия этого мира — любые восприятия! — и были сами по себе наслаждениями. Но в про­цессе восхождения по лестнице научного прогресса мы все больше и больше отдалялись от природы, становились чужими для нее, враждебными ей, и при­рода тоже делалась чужой для нас и переставала дарить нам ласку всеми своими проявлениями, отказываясь принимать нас в свои объятия.

С нами в нашей цивилизованной, антиприродной жизни случилось вот что. Только некоторые рецепторы, расположенные в самых укромных, сокро­венных закоулочках тела и используемые лишь изредка, сохранили свою спо­собность дарить нам наслаждения. И цивилизованный человек перенес, выну­жден был перенести, на них и только на них, главную нагрузку удовлетворе­ния своей потребности в наслаждениях. Произошла перегрузка, и восприятия неизбежно притупились. И вот вместо того, чтобы добиваться утончения ощу­щений, человек в патологической жажде все более и более острых наслаждений принялся сжигать последние остатки своих тончайших рецепторов.

Современному человеку необходим удар дубиной вместо нежного при­косновения. Пришлось идти по пути подхлестывания искусственными средст­вами угасающих естественных ощущений блаженства. И ощущения все приту­плялись и притуплялись, и требовали для возбуждения и удовлетворения жела­ний все больше и больше искусственных средств. Утрата обычных радостей приводила к появлению эрзац-наслаждений. Ничто простое, естественное уже не устраивало искусственного человека. Нужны были неизведанные утехи, ко­торые тоже быстро пресыщали и требовали обновления.

Но ведь это - дорога без конца!

Сначала легкие наркотики, травка, ЛСД или экстази, потом опиум, а далее и он уже оказывается не в состоянии проломить одеревеневшее, отупевшее восприятие, нужен эфедрон, кокаин, героин, и что там еще придумано? Женс­кая красота уже не возбуждает, подавай кружавчики, черные чулки, эротиче­ское белье. А вот еще в моду входит секс с кокаином...

И несмотря ни на что, - пресыщенность, пресыщенность, пресыщенность!

Нерон находил удовлетворение, одевшись в шкуру зверя и насилуя в цирке на глазах у публики привязанных христианских девственниц... Но ведь потом приелось и это. Чем же утолить извращенную страсть к наслаждениям? После­довал поджог Рима. И в отблесках сатанинского пламени пришло к императору райское вдохновение, и в экстазе сочинял он поэму о гибели Трои.

Нынешнего цивилизованного человека едва ли удовлетворит и Хиросима. Ведь все равно захочется чего-то еще этакого, потребуются более острые ощу­

щения. Так и всей Вселенной будет мало. А где взять другую? Ничего не оста­ется, кроме как сделать наколку на плече: «Нет в жизни счастья».

В 1990 году на набережной Эльбы в Дрездене я увидел такой плакат: «Ко­гда будет выловлена последняя рыбина, когда будет срублено последнее дере­во, когда будет отравлена последняя река, тогда вы поймете, что деньги не едят!» Но главная беда цивилизации не в том, что деньги уничтожают природу внешнюю, - страшнее то, что они добивают и последние остатки природы у нас внутри.

29 октября 2004 года на семинаре в Комсомольском педуниверситете студентка отделения русского языка и литературы Наташа Лапчинская делала доклад «Кто хочет стать миллионером?» Да, говорила она, по мере развития цивилизации эрогенные зоны на нашем теле, лишенные контактов с природой, становятся под воздействием одежды все менее чувствительными, уменьшают­ся в размерах, грубеют и деревенеют. И последней эрогенной зоной у цивили­зованного человека, закончила юная исследовательница свое выступление, ста­нет... кошелек.

Тем самым была перечеркнута последняя надежда и на то, что останется лишь чувственность одна, любви ничтожный, искаженный снимок. Как ни за­жмуривай очи, а...

Конечно, можно краснеть удушливой волной, слегка соприкоснувшись ру­кавами, как пела Марина; не так трудно и продолжить мысль, - слегка сопри­коснувшись мечтами, воспоминаниями, ожиданиями... Но можно ли краснеть удушливой волной, слегка соприкоснувшись кошельками? Более чем сомни­тельно.

Вот она вся и кончилась, эта dolce vita.

Основной вопрос философии - не первичность материи или сознания: «Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы ее прожить — значит ответить на фундаментальный вопрос философии», - настаивал Альбер Камю [35, с. 24].

И стоит ли такая жизнь того, чтобы ее прожить?

Рыночная личность, пишет Э. Фромм, смотрит на мир как на собрание ве­щей, которые нужно понять с целью полезного их употребления. И такая ра­ционалистическая установка идет рука об руку с недостатком эмоциональной чувствительности. Чувства при этом не вытесняются, а отмирают. Пока они еще живы, на них не обращают внимания, не облагораживают, и они остаются сравнительно грубыми, сырыми', чувства выступают в форме страстей. Напри­мер, культивируют страстное желание одержать победу, жажду показать перед другими свое превосходство, страсть к разрушению. Или чувства выражаются в возбуждении - от секса, скорости или шума [101, с. 463].

Для тех американцев, которые уже получили возможность отведать плодов нового «рая», надежда на прогресс, несущий счастье, обернулась иллюзией. Вместо счастья они получили беспросветную скуку [101, с. 471].

И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели, Как пир на празднике чужом [51, с. 168].

Человек может долго и упорно идти по любому ровному пути, на который его наставили. Но не до бесконечности. Когда-то ему придет в голову, а какова

же цель, а спросил ли кто-нибудь его самого, согласен ли он двигаться к этой, не им избранной цели? И в конце концов становится ясно, что цель-то - потре­бительская, которая никогда не сможет заполнить человеческое существова­ние. Экзистенциальный вопрос: «Ну вот мы и наелись, а далыне-то что?» - обя­зательно возникнет. А дальше ничего, дальше пустота или продолжение все то­го же ровного пути без осмысленной, оправдывающей жизнь, цели.

Изматывающая, отупляющая работа, которая убивает все человеческое в человеке, - зачем? Чтобы после трудов праведных (да праведных ли?) предать­ся отдохновению и развлечениям, в которых тоже нет ничего человеческого, снять стресс, завить горе веревочкой... Балдеж, кайф, отключка — и снова рабо­тать, зарабатывать деньги. Тут зарабатываешь деньги, там тратишь деньги, а где же жизнь, а когда же жить?

Хотя большинство людей не осознают своего внутреннего дискомфорта, они все же испытывают неопределенное чувство страха перед жизнью, они бо­ятся будущего, одиночества, тоски и бессмысленности своего существования.

А ведь кроме отсутствия вознаграждений, тебе достанутся еще и угрызе­ния совести. Если ты предал женщину, ребенка, общину, родину, человечество, все живое на земле, все мироздание, то ты никогда не сможешь наслаждаться безоблачным счастьем:

Ничто не может нас

Среди мирских печалей успокоить; Ничто, ничто... едина разве совесть. Так, здравая, она восторжествует Над злобою, над темной клеветою. Но если в ней единое пятно, Единое, случайно завелося, Тогда — беда! Как язвой моровой Душа горит, нальется сердце ядом, Как молотком стучит в ушах упрек, И всё тошнит, и голова кружится И мальчики кровавые в глазах... И рад бежать, да некуда... ужасно! Да, жалок тот, в ком совесть нечиста [70, с. 435].

Когда мальчики кровавые в глазах, они застят все горизонты, и в любой своей деятельности ты не видишь всего того, что тебе нужно для принятия наилучшего решения, и при исполнении решения ты опять-таки думаешь не о действии, а все о них, только о них, и тебе не хватает ни подготовленных вари­антов реакции, ни воли для решительного действия, ни силы, все ушло на маль­чиков, только на мальчиков. Отчего короли терпят поражение? — задает вопрос мольеровский учитель танцев. — Оттого, что они не умеют танцевать. Когда король ошибся в своих стратегических расчетах, говорят, что он сделал не­верный шаг. А человек, умеющий танцевать, не делает неверных шагов.

На поражение и катастрофу обрекает тебя не судьба, а ты сам своими соб­ственными неверными шагами; и ты сам вершишь приговор судьбы, получаешь возмездие за прегрешения. Не извне приходит наказание, а изнутри, и если

судьбу, внешнюю и безжалостную, можно еще обмануть, как-то исхитрившись, уйти от нее, то от себя не уйдешь, и возмездие настигает тебя неотвратимо.

Величайшее счастье человека не тогда, когда врагов — живых! — нет, а то­гда, когда во всем свете не найдется человека, которому ты не смог бы по­смотреть в глаза.

Только в том случае, если моя совесть абсолютно чиста, я смогу и наслаж­даться незамутненным счастьем. Что с того, что Будда не смог избавить всех страждущих от мук? Главное — ему упрекнуть себя было не в чем...

На почве недостаточной реализации твоего потенциала любви развивается психологическая инвалидность.

Инвалидность это неполноценность:

Эгоиста - потому что он не реализует свой запас любви вообще. Пламен­ного любовника — потому что остался нереализованным его запас любви к се­мье и детям, к друзьям, родине, всему живому на Земле и ко всему мирозда­нию. Обывателя — потому что он оставил без использования свою энергию любви к родине и ко всем еще более высоким сферам. Патриота — потому, что он не израсходовал запаса любви к земле, живой и неживой, к Абсолюту. И наконец, чем более широкие сферы мироздания охватывает своим существом человек, тем меньше у него остается нереализованных запасов, производящих разрушительную работу в душе. Без движения, без использования эта энергия лежать не может, и если она не использована для достижения счастья, то она выплеснется в случайном направлении, то есть не туда, куда надо. А не туда, куда надо, это почти то же, что куда не надо; она создаст дисгармонию в орга­низме, а дисгармония это уже нарушение, это уже разрушение гармонии.

Оттого и деструктивность в человеческом поведении.

И каждый эгоист если даже и не осознает свою неполноценность явно и отчетливо, то в глубине души он не может не понимать, что недополучает многих — главных! — радостей жизни.

Противоречия между личным и общественным не существует, если твоя соборная душа включает в себя интересы твоей социальной группы, интересы класса. И тогда интересы класса являются и твоими личными интересами.

То же и с национальными и личными интересами. Тогда интересы страны, народа - твои личные интересы, они добавляют или радости, счастья, или го­речи, обиды и разочарования. Когда родину оскорбляют и унижают, можно, конечно, встать в позу - а мне-то до этого какое дело... Но это самообман, ведь оскорбления не прощаются, просто эту неотмщенное унижение загоняется вглубь, и оттуда оно начинает свою неустанную и настойчивую деструктивную работу.

А если ты не просто не устоял, а предал родину, или, того хуже, для тебя само понятие родины было пустым звуком, какая же страшная кара обрушится на тебя! И если ты этого не осознаешь явно, тем хуже для тебя, твоя вина будет жечь тебя из глубины, она выжжет все твои самые глубокие и самые яркие ра­дости жизни, и останутся у тебя лишь скотские, убогие или извращенные, не­настоящие дешевые услады.

Если для тебя не существует любви к родному пепелищу, любви к отече­ским гробам, то ты — инвалид. Конечно, жить можно и без руки, без ноги, и в общем, не гак уж и безрадостно, но вот без самого важного органа человеческо­го, без души, жить совсем тоскливо. И тогда — хоть топись, хоть вешайся. Или водку пей, чтобы завить горе веревочкой.

Ты сохранил жизнь ценой предательства, ты имеешь все в жизни, о чем ты раньше не мог и мечтать, но ты знаешь, что тебе не дадут ими наслаждаться муки совести, что в любой твоей бочке меда всегда будет ощутимая ложка дег­тя, - и никакой сладости от любых радостей, все время на языке только и будет чувствоваться горечь дегтя, дегтя, дегтя...

Вот в недавнем фильме о советской разведагентуре в Париже в годы вой­ны шифровальщик, пойманный гестапо, сдает немцам всю агентуру. О, у него есть оправдания, - он спасал свою беременную жену от расстрела или концла­геря, и вот он перевербован, засылает под диктовку немцев дезинформацию в Москву. Прошла целая эпоха, и что же? На экране перед зрителем уже ны­нешние времена и - больная, исстрадавшаяся фигура, лишь тень человека, жалкие обломки полностью разрушенной - саморазрушившейся! - личности...

И ведь не в том дело, что справедливость спустя десятилетия восторжест­вовала, нет же, все это время, начиная с самого момента предательства, она торжествовала, сея те самые разрушения внутри, которые в конечном счете и привели к окончательному падению: двойной агент пьет (это мы видим на эк­ране), пьет и пьет...

И сохранил ли он жизнь, предав родину? Человек ведь рожден для сча­стья, и если его нет, то это не жизнь, а ее жалкое подобие, унылое безрадост­ное существование.

И все скрытые, недиагностируемые болезни - это всё болезни совести. И не случайно самые больные люди в нашем больном обществе — это не инженеры и режиссеры, копающиеся в помойках, а «новые русские».

Но есть и Божий суд, наперсники разврата!

Есть грозный суд: он ждёт;

Он недоступен звону злата,

И мысли и дела он знает наперед [52, с. 158].

«Когда и нет палача, виновник преступления часто страдает от мук своей собственной совести... При наличии вины нет места безнаказанности, потому что в самом преступлении уже заключено наказание» [67, с. 599], - так говорил римский духовный наставник V века, христианский монах Пелагий.

«И нет другого пламени для пыток богатого евангельского кутилы, и нет других адских мучений,... кроме постоянной тревоги совести» [112, с. 198] - это уже предтеча гуманизма Нового времени, Эразм Роттердамский, напоминает нам о терзаниях того иудейского «нового русского», которому Иисус советовал продать своё имение и деньги раздать нищим.

...Это прекрасно, когда ты любишь свою родину. Но ты не любишь, еще хуже, — ненавидишь, — другие народы, другие страны, которые кто-то другой, не такой, как ты, считает родиной, ты пылаешь ненавистью к ним не потому, что от них исходит угроза твоему существованию и существованию твоих со­

отечественников. Нет, они — низшие расы, гои, недочеловеки, они лишь попус ту тратят ресурсы, занимают пространство...

И если ты ведешь войну не освободительную, не народную, а захватниче­скую, несправедливую, потому что ты не признаешь за врагами их права на существование на их земле, то у тебя возникнут проблемы.

Потому что трудно жить среди людей, которые тебя не любят, больше — ненавидят.

Потому что трудно жить среди людей, которых ты не любишь, больше — презираешь и ненавидишь.

Ненадолго тебе хватит сил душевных для такого противостояния, потому что не будешь ты получать подпитки от Абсолюта, от природы, из глубин внутреннего Космоса. Безбрежный океан энергии не откроет для тебя свои шлюзы, ибо эта священная привилегия — только для тех, кто служит добру и любви.

Что дальше на лестнице инвалидности?

Дальше — прекрасные, высокодуховные люди, хотя и не святые. И пусть они не заботятся обо всем человечестве, обо всем живом на земле, обо всем мироздании, — назвать их инвалидами уже язык не поворачивается. Разве мож­но требовать от человека, чтобы он становился святым?

Хотя ничего особенного в этих «чрезмерных» требованиях нет. Надо про­сто избавить человека от наслоений цивилизации, помочь ему вернуться к из­начальному естественному состоянию, то есть к своему природному божест­венному совершенству: «Ангелы и боги, или как бы вы их ни называли, долж­ны стать людьми, если хотят стать совершенными» [10, с. 189]. Вот как высо­ко оценивал уровень Человека великий индийский духовный учитель! И толь­ко Человек может достигнуть вершин счастья: «Единственный способ чувство­вать себя счастливым заключается в труде для уменьшения страдания других» [10, с. 161].

И все же если не могут стать святыми все, то нельзя допустить и противо­положного крена, когда святых не будет совсем!

«Безумству храбрых поем мы славу!

Безумство храбрых — вот мудрость жизни! О смелый Сокол! В бою с вра­гами истек ты кровью... Пускай ты умер! Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!» [19, с. 375].

Сколько же нужно живых примеров? Вивекананда утверждает, что доста­точно всего четыреста святых на планете, чтобы удержать человечество от па­дения в скотское состояние всеобщего эгоизма, когда бесплатным станет толь­ко сыр в мышеловке.

Противоречия между личным и общественным, тем более между личным и общечеловеческим, возможны только в том случае, если выбран эгоистический путь саморазвития личности, и ставится вопрос о том, - если мое, то не твое, если мое, то не общественное. При выборе противоположного вектора самораз­вития - и имущество личное, но моя личность общественна: «В нашем обще­житья, на нашем пути, наши грузим дрова!»

Все дело не в классовом, не в социальном и общечеловеческом развитии, а дело в моем уникально индивидуальном развитии, которое является одновре­менно и развитием классовым, социальным, общечеловеческим.

Литература

1.Антонова К.А., Бонгард-Девин Г.М., Котовский Г.Г.История Индии. М., 1979.

2. Бергсон А. Два источника морали и религии. М., 1994.

3. Бернал Дж.Наука в истории общества. М., 1956.

4. Бердяев Н.А. Самопознание. М., 1991.

З.БоддеДерк. Мифы древнего Китая // Мифология древнего мира. М., 1977.

6.Бреславец А.И. Примечания // Деви-Неел А. Посвящения и посвященные в Тибете. СПб., 1994.

7. Буланже П.А. Конфуций. Жизнь его и учение. М., 1911.

8. Булгаков С.Н. История социальных учений в XIX веке. М., 1913.

9.Вебер Макс. Хозяйственная этика мировых религий // Избранное. Образ общества. М„ 1994.

10. Вивекананда Свами. Философия йоги. Магнитогорск, 1992.

11. Вульф Бертон. Предисловие // Давей Шандор. Сатанинская библия. М., 1997. '

12. Вышеславцев Б.П. Достоевский о любви и бессмертии // Русский Эрос, или философия любви в России. М., 1991.

13.Генон Р. Кризис современного мира. М., 2001.

14. Герцен А.И. Письма об изучении природы // Сочинения в двух томах. М., 1985. Т. 1.

15. Гессе Г. Сиддхартха // Будда Шакьямуни. Конфуций. Мухаммед. Фран­циск Ассизский. Челябинск, 1995.

16. Гессен С.И. Трагедия добра в «Братьях Карамазовых» Достоевского // О Достоевском. М., 1990.

17. Гете И.В. Природа // Избранные сочинения по естествознанию. М.—Л., 1957.

18. Говинда, лама Анагарика. Психология раннего буддизма. Основы тибет­ского мистицизма. СПб., 1993.

19.Горький М. Песня о соколе ИИзбранное. Самара, 1996.

20. Граубин Г.Р. Четырехэтажная тайга. Иркутск, 1984.

21. Гьялцан Еіией.Златоочищающее изложение истинной сущности путей сутр и тантр II Деви-Неел А.Посвящения и посвященные в Тибете. СПб., 1994.

22. Долай Лама XIV. Доброта, чистота помыслов и проникновение в сущ­ность. М., 1993.

23. Дао: переправа через зимний поток. М., 1994.

24. Дарвин Ч. Происхождение человека и половой отбор// Сочинения. М., 1953. Т. 5.

25. Джемс В. Многообразие религиозного опыта. СПб., 1993.

26. Доброслав. Дерево-целитель. Мысли, навеянные Доброславу шабалинс- ким Лешим. Б\г, б\м.

27. Дэвид-Ниль А. Мистики и маги Тибета. Ростов-на-Дону, 1991.

28. Зеньковский В.В. История русской философии. Л.,1991.

29. Иванов Вячеслав. Достоевский и роман-трагедия // О Достоевском. М., 1990.

30. Идрис Шах. Суфизм. М., 1994.

31. Измоденов А. Г. К лесному сельскому хозяйству // Дальний Восток. 1998. №9.

32. Измоденов А.Г. Силедия. Хабаровск, 2001.

33. ИкэдаД. Мой Будда. Земной путь Шакьямуни. М., 1994.

34. Кайе ибн Аль-Мулаввах. Любовная лирика Востока. М., 1988.

35. Камю А. Бунтующий человек: Философия. Политика. Искусство.

М., 1990.

36. Кант И. Лекции по этике. М., 2000.

37. Карягин КМ. Конфуций // Жизнь замечательных людей. Будда Шакьяму­ни. Конфуций. Мухаммед. Франциск Ассизский. Челябинск, 1995.

38. Коган Павел. Поймай это слово // Стихи. Воспоминания о поэте. Письма. М., 1966.

39. Конфуций. Беседы и суждения Конфуция// Рубеж. 1992. № 1.

40. Конфуций. Я верю в древность. М., 1995.

41. Конфуций. Беседы и суждения Конфуция. СПб., 1999.

42. Кортен Д. К устойчивому глобальному будущему: вариант программы // Устойчивое развитие. Материалы к семинару «Управляемость мировым разви­тием: опыт и перспективы». Новосибирск, 1995.

43. Кропоткин П.А. Взаимная помощь среди животных и людей как двига­тель прогресса. Пб—М., 1922.

44. Кропоткин П.А. Этика. М., 1991.

45. Кучеренко С.П. Талант любви. Хабаровск, 2002.

46. Лавей Шандор. Сатанинская библия. М., 1997.

47. Лао Цзы, Джон Хейдер. Дао лидера. M., 1993.

48. Лао-цзы. Книга о пути и силе. СПб., 1994.

49. Лао-Цзы. Трактат о пути и потенции (Дао-дэ Цзин) // Антология даосской философии. М., 1994.

50. Леон-Портилья М. Мифология древней Мексики // Мифология древнего мира. М., 1977.

51. Лермонтов М.Ю. Дума// Сочинения. М., 1988.

52. Лермонтов М.Ю. Смерть поэта// Сочинения. М., 1988. Т. 1.

53. Лосев А.Ф. Античный космос и современная наука // Бытие. Имя. Космос. М., 1993.

54. Лосев А. Ф. Вещь и имя ИБытие. Имя. Космос. M., 1993.

55. Лосев А.Ф. Софисты. Сократ. Платон ИИстория античной эстетики. М., 2000.

56. Льюис КС. Страдание // Этическая мысль. М., 1992.

57. Малявин В.В. Конфуций. М., 1992.

58. Малявин В.В. Китайская цивилизация. М., 2001.

59. Мандельштам О.Декабрист// Избранное. Ростов-на-Дону, 1995.

60. Моуэт Ф.Не кричи: «Волки!» М., 1993.

61. Мудрецы Китая. Ян Чжу, Лецзы, Чжуанцзы. СПб., 1994.

62. Ницше Ф. Воля к власти. Б/м., 1994.

63. Ницше Ф.Греческое государство // Фридрих Ницше и русская религиоз­ная философия. Минск, 1996. Т. 2.

64. Ницше Ф.Ессе Ното ИФридрих Ницше и русская религиозная филосо­фия. Минск, 1996. Т. 2.

65. Ошо. Алмазная сутра. Белый лотос. М., 1993.

66. Ошо. Дао - три сокровища. Челябинск, 1994.

67. Пелагий. Послание к Деметриаде И Эразм Роттердамский. Философские произведения. М., 1986.

68. Природопользование. Природные ресурсы и природопользование в Российской Федерации и в Хабаровском крае. Н. М. Фролов, Н.М. Балаганский, В.М Болтрушко., А.И. Коровин, В.Г. Крюков, В.Ф. Поминов, В.Б. Троян. Хаба­ровск, 2000.

69. Пушкин А С. Золото и булат // Собр. соч.: В 5 т. СПб., 1993. Т. 1.

70. Пушкин А. Борис Годунов // Собр. соч.: В 5 т. СПб., 1993. Т. 2.

71.Раджниш Бхагаван Шри. Приходи, следуй за Мною. Беседы по притчам Иисуса. М., 1993.

72. Раджниш Бхагаван Шри. Дао. Путь без пути. М., 1994.

Ті. Рамакришна. В моем распоряжении оказались рукописи перевода с анг­лийского книг «Поучения Рамакришны», изданной в Калькутте в 1958 году, и «Изречения Шри Рамакришны», Мадрас, 1965.

74. Рахман, доктор. Краткая история ислама. М., 2003.

75. Ренан Э.Жизнь Иисуса. М., 1991.

76. Роллан Р.Жизнь Рамакришны. Жизнь Вивекананды. Л., 1991.

77. Руми. Халиф и Лайли // Суфии. М., 2001.

78. Сатпрем. Шри Ауробиндо или Путешествие сознания. СПб., 1992.

79. Северянин Игорь. Кольцов//Избранное. Ростов-на-Дону, 1997.

80. Северянин Игорь. Поэза «ego» моего И Избранное. Ростов-на-Дону, 1997.

81. Семененко И.И.Афоризмы Конфуция. М., 1987.

82. Сковорода Григорий. Сочинения. М., 1973.

83. Судзуки Д. Основы Дзэн-буддизма ИДзэн-буддизм. Судзуки Д.Основы Дзэн-буддизма. Кацуки С.Практика Дзэн. Бишкек, 1993.

84. Сухомиров Г.И. Что может дать наша тайга. Хабаровск, 1986.

85. Тейяр де Шарден П. Феномен человека. М., 1987.

86. Тимирязев К.А. Значение переворота, произведенного в естествознании Дарвином И Ч. Дарвин. Происхождение видов. М., 1952.

87. Тирский Максим. Предпочитать ли кинический образ жизни? ИАнтоло­гия кинизма. М., 1996.

88. Толстой А.К ДонЖуан// Избранное. М., 1986.

89. Толстой Л.Н. Царь и рубашка // Собр. соч.: В 22 т. М., 1982. Т. 10.

90.Толстой Л. Кому у кого учиться писать, крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят? ИСобр. соч.: В 22 т. М., 1983. Т. 15.

91. Толстой Л.Н. О жизни // Собр. соч.: В 22 т. М., 1984. Т. 17.

92. Торо Генри.Уолден, или Жизнь в лесу И Ралф Эмерсон. Генри Торо М„ 1986.

93. Тыцких Владимир.Десятая книга // Дальний Восток. 2001. № 3-4.

94. Тютчев Ф.И. Тени сизые смесились... //Русская звезда. М., 1993.

95. Уотс Алан В.Путь дзэн. Киев, 1993.

96. Успенский П.Д.Tertium organum. Ключ к загадкам мира. СПб., 1992.

97. Ушинский КД. Человек как предмет воспитания. Опыт педагогической антропологии // Педагогические сочинения в шести томах. М., 1990. Т. 6.

98.Федотов Г.П.Бердяев-мыслитель // Бердяев Н.А. Самопознание. М., 1991.

99. Фиш Радий. Джалалиддин Руми. М., 1972.

100.Флоровский Георгий, прот. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991.

101.Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М., 1998.

102.Фромм Э. Иметь или быть. М., 2000.

103.Хайям Омар. Рубаи. Ростов-на-Дону, 1998.

104.Чаадаев П.Я. Философические письма. Письмо шестое // Избранные сочинения и письма. М., 1991.

105.Чаттерджи С., ДаттаД. Индийская философия. М., 1994.

106.Черный Саша. Оазис// Избранное. Ростов на Дону, 1997.

107.Чехов А.Остров Сахалин. М., 1984.

108. Чжан Чжэнь-Цзы. Практика Дзэн. Красноярск, 1993.

109. Шлейермахер Ф.Д. Речи о религии к образованным людям, ее презираю­щим. Монологи. СПб., 1994.

110. Штирнер М. Единственный и его собственность. Харьков, 1994.

111. Элиаде М. Йога. Свобода и бессмертие. Киев, 2000.

112. Эразм Роттердамский.Оружие христианского воина // Философские произведения. М., 1986.

113. Ячин С.Е. Человек в последовательности событий жертвы, дара и обмена. Владивосток, 2001.

∖∖A.Sarkar Shrii Prabhat Rainjan. The Liberation of Intellect - Neo-Humanism. Calcutta, 1983.

<< | >>
Источник: Салин Ю.С.. Эволюционный тупик. Конструктивизм европей- С16 ской теории познания и глобальный системный кризис / Ю. С. Са­лин. - Хабаровск: Изд-во Тихоокеан. гос. ун-та,2006. - 398 с.. 2006

Еще по теме ЧЕЛОВЕК И МИР В ДУХОВНЫХ УЧЕНИЯХ ВОСТОКА И РОССИИ:

  1. Организационно-правовые основы становления и развития органов дознания в России (к 300-летию образования полиции России): моно­графия. — СПб.: Изд-во СПб ун-та МВД России,2018. — 180 с., 2018
  2. 2. Развитие института прав человека и гражданина
  3. Проблема человека в современной философии. ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА» МОСКВА - 1969, 1969
  4. Модернизация государства, власти, права и общества: человеческое измерение: коллективная монография / под общ. ред. К.А. Ишекова; РПА Минюста России, Поволжский (г. Саратов) юридический институт (филиал). - М.: РПА Минюста России,2014. - 292 с., 2014
  5. Леббок Джон. Начало цивилизации и первобытное состояние человека: Умственное и общественное состояние дикарей. Пер. с англ. / Под ред. Д. А. Коропчевского. Изд. 3-е. —М.,2011. — 384 с., 2011
  6. Шестаков Ю.А.. История государства и права России: учебное пособие. – М.,2018. - 310 с., 2018
  7. История государства и права России. Лекция, 2019
  8. ГЛАВА 2. ОЦЕНКА СИСТЕМЫ ПЕРСОНАЛЬНЫХ ФИНАНСОВ РОССИИ
  9. Белковец Л. П., Белковец В. В.. История государства и права России. Курс лекций. — Новоси­бирск: Новосибирское книжное издательство,2000. – 216с., 2000
  10. ГЛАВА 3. ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ МОДЕРНИЗАЦИИ СИСТЕМЫ ПЕРСОНАЛЬНЫХ ФИНАНСОВ РОССИИ
  11. Шпаргалка по истории государства и права России [Текст]. —Новосибирск: Норматика,2017. — 186 с., 2017
  12. История России в вопросах и ответах: Учеб. пособие / Сост. Н.Н. Быкова, А.М. Курышов, А. А. Распопина, Г. А. Цыкунов, Т.А. Яковле­ва. — Иркутск: Изд-во БГУЭП, 2007, 2007
  13. Маюров А.Н.. Борьба с пьянством в России с древних времен до наших дней / Сост., предисл., примем. А. Н. Маюрова / Отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Институт русской цивилиза­ции,2016. — 880 с., 2016