<<
>>

$ 1.1. Южнороссийский фронтир: особенности расширения границ Российской империи на южном направлении (середина XVIII — первая половина XIX вв.).

Концепт «фронтир» зародился в североамериканской историографии. Ф.Дж. Тернер, предложивший данную теорию как основу для описания исто­рии становления и развития США, по сей день является одним из наиболее по­читаемых американских ученых-историков.

Он назвал фронтиром подвижную границу американских поселений, подчеркивая, что «фронтир представляет со­бой внешний край волны - место контакта дикости и цивилизации», а также, что это «полоса наиболее быстрой и эффективной американизации»[1]. Эта дефи­ниция стала классическим определением термина, но далеко не единственным. Рассматриваемый концепт за время своего существования породил огромное количество собственных определений. Развитие и распространение исследуемо­го концепта привело к появлению самых различных его вариаций, нацеленных на учет местных особенностей и специфики исторического процесса. Очевидно, что фронтир представляется исследователям в качестве теоретической конструк­ции, не отягощенной канонической догматикой и свободной от «идола истоков». Вероятно, в этом и секрет его популярности. Интересно, что и сам Ф.Дж. Тернер отмечал эластичность предложенного термина, который не требует особо точного определения[2].

В отличие от многих концептов, теоретических конструктов, авторы кото­рых в свое время не представляли возможных масштабов распространения сво­их детищ, фронтиру долгую жизнь завещал его основоположник. В частности, в письмах к своим ученикам Ф.Дж. Тернер выразил надежду, что теория фронти­ра может найти благодатную почву на материале русской (российской) истории[3]. Ожидания американского историка были более чем оправданы.

По окончании Второй мировой войны фронтир вышел за пределы североа­мериканской истории. Д.И. Олейников отмечает, что большую роль в этом сы­грала работа У.П. Уэбба «Великий фронтир» (1951 г.), где автор постулировал возможность универсального применения концепта.

Книга имела огромный резо­нанс и стала событием не только в американской, но и в международной научной

жизни. Это было следствием не только новаторских положений, аргументирован­ных в работе, но определялось и высоким статусом ее автора, вскоре возглавив­шего Американскую историческую ассоциацию, которой в свое время руководил Ф.Дж. Тернер. В основе труда У.П. Уэбба лежит гипотеза, согласно которой фрон­тир является одним из основных факторов Новой истории[4].

Представляется, что в определенной степени успех книги У.П. Уэбба являлся следствием получивших широкое признание трудов британского географа, исто­рика и теоретика международных отношений Х.Дж. Маккиндера. Он еще в нача­ле XX столетия выступал сторонником синтеза географических и исторических обобщений отмечая следующее: «_мы можем ощутить некоторые реальные пропорции в соотношении событий, происходящих на мировой арене, и выявить формулу, которая, так или иначе, выразит определенные аспекты географической детерминированности мировой истории»[5].

Со второй половины XX в. фронтир прочно утверждается в научно­исследовательских практиках ученых-гуманитариев по всему миру. В СССР по причине наличия единственно верной методологии исторического познания кон­цепт не получил распространения. Однако советский медиевист В.Д. Королюк предложил концепцию «контактных зон», которая, несомненно, имеет ряд род­ственных с фронтиром черт. Данная концепция впервые была сформулирована на материале Юго-Восточной Европы применительно к периоду перехода от антич­ности к средневековью. Позднее положения теории были расширены и дополнены Е.А. Мельниковой, которая ввела понятие «зоны контактов», исследуя скандинав­ский материал. Эти пространства представляли собой своеобразные «перекрест­ные поля», где процессы этнополитического и этносоциального взаимодействия могли приводить как к ассимиляции одного этноса другим, так и к этнической амальгамизации, то есть к появлению нового синкретического общества[6].

После краха СССР отечественные исследователи получили возможность сво­бодного определения теоретико-методологического инструментария. Фронтир начал обретать свое место на страницах отечественных научных изданий наря­ду с другими концептуальными новшествами. При этом российские историки зачастую предпочитали альтернативную фронтиру концепцию контактных зон. Учитывая предшествующий историографический опыт, это не кажется случайным или удивительным. Работая в парадигме теории контактных зон, исследователи приходили к общим выводам. Л.С. Гатагова, подчеркивая особенности кавказско­го казачества как общества приграничья, отмечала: «Феномен казачества - яркая

иллюстрация синтеза культур в границах контактной зоны... Казачество сублими­ровало характерные черты и особенности как славянских, так и кавказских этно­сов, обусловившие его особый психотип и специфический социум»[7].

Позднее, В.В. Черноус рассмотрев Кавказ в качестве «контактной зоны ци­вилизаций и культур», подтвердил справедливость оценки Л.С. Гатаговой и ука­зал на особую роль терско-гребенского казачества, «которое начинает играть посредническо-передаточную роль в цивилизационно-культурном диалоге России и Северного Кавказа»[8].

Теория контактных зон сыграла в развитии отечественной историографии важную роль, а именно подготовила историков к творческому восприятию ново­го концепта. В начале 2000-х гг. в исследовательских практиках понятия контакт­ной зоны и фронтира отождествляются[9]. Концептуальные границы этих понятий оказались полностью размыты, а бытующие предпочтения имеют исключительно филологический подтекст (в духе боев за «корнесловие»). Более того, вероятно, можно предполагать, что теория контактных зон сформировалась как своего рода заместитель концепта фронтир или его эрзац-версия.

Нецелесообразным дальнейшее самостоятельное развитие теории контакт­ных зон сделало и появление работ американских и западноевропейских исследо­вателей, активно эксплуатирующих концепт фронтира в изучении окраин россий­ского государства[10].

Кроме того, А. Каппелером была предложена классификация российских фронтиров. Так, австрийский специалист выделил южный и восточ­ный фронтиры в истории России[11].

Южная граница российского государства представляла собой подвижную линию, менявшую свои очертания с завидной быстротой и регулярностью. Само понятие «государственной границы» было в XVI - XVII вв. для юга весьма услов­но. Такое положение было, в первую очередь, связано с особенностями развития взаимоотношений русского государства и донских казаков.

Полагаем, что в развитии южного фронтира российского государства можно, в свою очередь, выделить несколько этапов. В XVI-XVIII вв. фронтир представ­лял собой границу леса и степи, а русское (российское) государство контактиро­вало здесь с кочевыми сообществами (в первую очередь ногайцами). Московская Русь, а затем Российская империя продвигались в пространство «дикого поля» стремясь овладеть наследием Золотой Орды. Как отмечалось в сборнике статей «Кавказ и Поволожье», вышедшем в свет еще в 1913 г.: «Подчинив себе Казань и Астрахань, Россия пришла в непосредственное соприкосновение с Кавказом, с какового времени и начинаются у московских царей с этим краем, то мирные, то враждебные сношения»[12].

В 1770-1780-е гг. южный фронтир смещается в Предкавказье и очень скоро к Большому Кавказскому хребту. На новом этапе своего развития южнороссий­ский фронтир из степного превращается в предгорное и горное приграничье. Изменяется и этно-культурное окружение, теперь соседями авангарда российской колонизации становятся горские сообщества с высокоразвитыми скотоводческой и земледельческой культурами. При этом южный фронтир России был не един­ственным в пространстве кавказского региона, который еще со времен походов Александра Македонского был ареной противоборства и взаимодействия различ­ных народов, региональных и континентальных держав.

Фронтирные области на Кавказе были различного возраста, и имели различ­ный потенциал, определяемый социально-экономическими ресурсами и внешне­политическими амбициями государств и сообществ, приграничные территории которых составляли палитру кавказских фронтиров. Важнейшей характеристикой кавказских фронтиров конца XVIII - первой половины XIX вв. являлась их ди­намика, мобильность. Каждый из кавказских фронтиров пребывал в движении, расширялся, тесня соседей, или напротив, уступал позиции сжимаясь.

Крупнейшими державами, которые имели прочные позиции на Кавказе еще с середины XVI в., являлись Османская империя и шахский Иран. Для Османской империи и Персии как для мусульманских государств Кавказ символически яв­лялся фронтиром, пролегавшим между «пределом Ислама» и «пределом войны», пространством противоборства воинов, сражавшихся за истинную веру - гази и «неверных» - кяфиров.

Несмотря на то, что в XVIII в. Турция растеряла былое могущество и полу­чила в дипломатических кругах Европы неофициальное прозвище «больного че­ловека», она по-прежнему доминировала в южных и западных областях Грузии, а также контролировала черноморское побережье. Иран, ослабленный практи­чески непрекращающимися смутами, последовавшими за смертью Надир-шаха (1747 г.), имел сильные позиции и многочисленных приверженцев в Закавказских мусульманских ханствах (Шуша, Шемаха, Куба), а так же в некоторых областях Дагестана (Дербент). К этому необходимо добавить, что грузинскую аристократию

и Иран связывали давние союзно-даннические отношения. Грузинские войска, предводительствуемые членами царской фамилии, участвовали в походах иран­ских шахов. Высшая картлийская и кахетинская аристократия служила иранским шахам, фактически получая от них своеобразную инвеституру. В этом отноше­нии, показателен фирман Рукх-шаха 1749 г., в котором иранский правитель на­значал царевича Теймураза главнокомандующим шахскими войсками в «Ираке и Адзербейджане (так в тексте. - Авт.)». Мотивируя свое решение, повелитель Ирана выражается следующим образом: «... ибо как предки его отличались предан­ностью нашему престолу, так равно и он того достоин за его к нам преданность»[13]. Восточногрузинская аристократия и духовенство имели тесные (зачастую взаи­мовыгодные) взаимоотношения с Ираном. Кроме того, Персия была законода­тельницей мод при дворе грузинских царей.

Грузинская аристократия имела устойчивое тяготение к фрондерству, оппо­зиции власти монарха. Грузинские князья, отстаивая свою независимость, часто вступали в коалиции с турками и персами. Как выразился один из исследователей, в Грузии всегда имелось «обилие горючего материала», а грузинский народ «был мятежами внутренними и внешними обуреваемый»[14]. Кроме регулярных контак­тов с Персией и Турцией грузинские царства и княжества были связаны и с гор­цами Северного Кавказа. Между Грузией и горцами велся торговый обмен, а, кро­ме того, еще со времен Давида IV Строителя (Агмашенебели) горцы Северного Кавказа и кочевники Предкавказья активно привлекались в грузинское войско. Здесь же отметим, что именно усиление позиций России на Северном Кавказе в конце XVIII в., пресекло транскавказский путь многовекового комплектования грузинской армии[15].

Влияние Османской империи не ограничивалось территорией южного Кавказа. Крымское ханство, находившееся в сюзеренно-вассальных отношениях с Портой, в свою очередь, оказывало существенное воздействие на этнополитическую ситу­ацию на Северо-Западном и в Центральном Кавказе, а так же в Приазовье. Многие черкесские князья (пши) и представители высшего дворянства (тлекотлеши) от­давали своих детей на воспитание в семьи крымских ханов и беев. Вернувшись на родину из семей крымских аталыков, черкесская аристократическая молодежь, зачастую, сохраняла устойчивую ориентацию на крымско-османский фронтир. Выделение отдельного от турецкого пограничья, крымско-османского фронтира

обусловлено не только интенсивностью взаимодействия и регулярностью кон­тактов горцев Северо-Западного и отчасти Центрального Кавказа (Кабарда) с Крымом, но и особенностями формирования, поведения и жизненных ориента­ций крымских элит, «оседавших не только в Крыму, но и на Кубани, этой важной и проблемной части владений Гиреев»[16]. К этому следует добавить, что крымская аристократия оказывала влияние и на внутриполитическое положение в Кабарде. Российское правительство видело в этом угрозу для южных границ империи[17].

Отдельным сюжетом, относящимся к истории крымско-османского фронти­ра является переселение и обоснование с начала XVIII в. на Кубани во владениях крымских ханов донских казаков (некрасовцев), которые после поражения вос­стания К.А. Булавина были вынуждены спасаться от репрессий Петра I. На новом месте жительства казаки И. Некрасова стали крымскоподдаными, стремительно сформировав основы взаимоприемлемых отношений с правящим домом Гиреев. Казакам-некрасовцам удалось выработать принципы сожительства и с местным ногайским населением. Как отмечает Д.В. Сень: «На это указывает тот, например, факт, что уже вскоре после своего прихода на Кубань казаки-некрасовцы стали весьма далеко уходить от своих жилищ, между тем как семейный характер их со­общества очевиден»[18].

Такая активность Крыма контрастировала с манерой поведения Турции, ко­торая не вмешивалась во внутренние дела черкесов, довольствуясь формальными выражениями покорности и свободным доступом к черноморскому побережью, где было основано несколько турецких торговых факторий и крепостей, крупней­шей из которых была Анапа[19].

Об устойчивости связей кабардинцев с Крымским ханством свидетельству­ет и история основания на землях Кабарды русской крепости Моздок. В 1764 г. кабардинцы уведомили представителя имперской администрации ротмистра И. Мещерякова, что в случае если Россия не удовлетворит их просьбу о срытии этого укрепления, они «не минуют отдаться в послушание хана крымского»[20].

Несмотря на оформление еще в XVI в. военного союза (симмахии[21]) с русским государством кабардинская знать сохранила и развивала отношения с Крымом. Именно эти контакты и связи стали единственным весомым политическим аргу­ментом Кабарды в борьбе с гегемонией Российской империи на Кавказе.

Таким образом, продвижение южнороссийского фронтира привело его к стол­кновению с фронтирами Турции, Персии и Крыма. Между тем, необходимо от­метить, что взаимоотношения с кочевниками «дикого поля» и Поволожья продол­жают сохранять для России свою военно-политическую актуальность . На новом этапе развития южного фронтира кочевые сообщества переходят в разряд союзни­ков империи и активно ею используются в давлении на горцев Северного Кавказа.

В XVIII в. определенные кочевые сообщества по-прежнему обладали серьез­ным военным потенциалом. Так, для поселений терских казаков на Северном Кавказе калмыцкие орды были едва ли не самым опасным противником: «Когда между буграми, покрывавшими моздокскую степь, показывались бесчисленные табуны коней, войлочные кибитки, и из-под косматых остроконечных шапок сверкали узкие глаза калмыков, казак брался за винтовку, и сторожил станицу уже на все стороны»[22]. Кочевники степного Предкавказья составляли кавказский кочевой пояс, охватывавший территорию Кавказа от Прикаспия и Поволожья до Приазовья. Привлечение калмыков на свою сторону и эксплуатацию их боевых качеств, следует считать крупным политическим успехом Российской империи в годы правления Екатерины II.

Калмыцкое войско хана Убаши было едва ли не самым боеспособным и успеш­ным подразделением войск Кубанского корпуса генерал-майора И.Ф. де Медема, усмирявшего непокорных кабардинцев в конце 60-х - начале 70-х гг. XVIII сто­летия. Значение калмыцкого войска была столь велико, что Екатерина II в письме к И.Ф. де Медему просила последнего соблюдать «политесность» в отношениях с ханом Убаши[23]. После битвы на реке Калаус 29 апреля 1769 г., которая закончи­лась поражением черкесского войска, калмыки хана Убаши соединилось с отря­дом И.Ф. де Медема у Бештау.

Осознавая безвыходность своего положения, кабардинцы, находящиеся под водительством князя Касая Атажукина, 28-29 мая 1769 г. вынуждены были присягнуть на верность России. Активное сопротивление продолжила толь­ко небольшая кабардинская партия Мисоста Баматова. Однако, столкнувшись вскоре со значительно превосходящими силами русско-калмыцкого войска, ка­бардинцы после упорного боя сдались. Екатерина II писала Вольтеру об этом событии: «Действительно, черкесы-горцы присягнули мне в верности. Это те, которые населяют страну, называемую Кабардой, что произошло вследствие

победы, одержанной нашими калмыками, при поддержке регулярных войск над кубанцами - подданными Мустафы, живущими в стране, пересекаемой рекой Кубанью.»[24].

Впоследствии мы увидим, что стало с воинственными и могущественными калмыками, терявшими самостоятельность и значимость для царской России по мере укрепления её позиций в кавказском социокультурном и геополитическом пространстве.

В 1760-1770-е гг. очагами российского влияния на Северном Кавказе явля­лись крепости Кизляр и Моздок, коменданты которых находились в подчинении астраханского генерал-губернатора. Однако рапорты и донесения комендантов направлялись не только в Астрахань, но и в Коллегию иностранных дел. В этот период политика России на Кавказе продолжала оставаться одним из направлений внешнеполитической деятельности империи.

Астраханские губернаторы бывали на Кавказе наездами. Их прибытие чаще всего ознаменовывало начало проведения масштабных военных операций. В 1777-1780 гг. проходило интенсивное строительство Азово-Моздокской укре­пленной линии. Укрепленная линия сооружалась в соответствии с планом коло­низации и экономического освоения Предкавказья, который Г.А. Потемкин пред­ставил императрице Екатерине II. Г.А. Потемкин предложил сомкнуть русские форпосты в устье Дона и в низовьях Терека новой укрепленной линией, которая пересекла бы все предкавказские степи от Азова до Моздока. Он писал: «Оная линия прикрывает от набегов соседних границу между Астраханью и Доном. отделит разного звания горских народов. от тех мест, коими нашим подданным пользоваться следует; положением же мест своих подает способ учредить вино­градные, шелковые и бумажные заводы, размножить скотоводство, табуны, сады и хлебопашество. Сверх того, открывает способ войти в тамошние горы и жили­ще осетинское и со временем пользоваться их рудами и минералами»[25]. Общее ру­ководство инженерными работами и командование войсками осуществлял губер­натор И.В. Якоби. В ходе военных столкновений с кабардинцами летом - осенью 1779 г. последние вынуждены были пойти на заключение мира, согласному кото­рому граница Российской империей отодвигалась далее на юг вплоть до Терека и Малки. Показательно, что астраханский губернатор И.В. Якоби после успеш­ного завершения военных действий поспешил вернуться в губернскую столицу[26].

В «Историческом обзоре Терека, Ставрополья и Кубани», который был из­дан в Санкт-Петербурге в 1851 г., Кавказская линия получила такое описание: «Собственно под Кавказскою линиею не должно подразумевать одну кордонную

черту, но к ней принадлежат все крепости, укрепления, посты, ряды оборонитель­ных линий, передовые укрепления, устроенные в Кавказском крае, и все простран­ство, занимаемое поселением Кавказского линейного казачьего войска и мирных горских народов, находящихся под управлением начальников Кавказской линии»[27].

В воспоминаниях современников Кавказская линия именовалась «землёй», и описывалась ими как отдельно взятая территория с городами, поселками, на- селением[28]. Необходимо отметить, что кавказские укрепленные линии изначально не рассматривалась только как фортификационные сооружения. Кавказская линия являлась не только оборонительным рубежом, но и способом обустройства или освоения нового пространства, которому суждено было стать частью империи.

Можно сказать, что Кавказская линия стала материальным воплощением юж­нороссийского фронтира, а, кроме того, и административным механизмом управ­ления Северным Кавказом. Кроме того, можно говорить и том, что для самих горцев Кавказская линия представляла собой нечто большее, нежели ряд враже­ских укреплений и охранных постов. Она являлась фактически границей двух ми­ров: «своего», понятного, «правильного» и «чужого», непонятного, абсурдного. Отечественный этнограф Ю.М. Ботяков отмечает: «Кордонная линия становилась ареной бесконечных набегов, стычек и крупных сражений. В одном из кабардин­ских сказаний нартам, задумавшим проникнуть на недоступную для смертных территорию, где пасутся табуны Тлебыца, предстоит переправиться через речку. При этом весьма примечательно, что река, отделяющая земли нартов от не менее мифической территории Тлебыца, вполне реальна - это Псыж (Кубань). Таким об­разом, в тексте происходит отождествление мифической, запретной и недоступ­ной для смертных территории с земными реалиями, в качестве которых выступа­ют русские земли за рекой Кубань»[29].

На Кавказскую линию переселялось казачество, основывающее многочис­ленные казачьи станицы. Что представляли собой эти казачьи станицы?

Все они были «по преимуществу четырехугольной формы, обнесены значи­тельной профили валом, обложенным колючкою, и окружены рвом, а по углам имелись тур-бастионы, из которых некоторые были вооружены чугунными, на безобразных крепостных лафетах и без платформ, орудиями»[30]. Станицы являлись не только местом жительства казачьего населения, но и частью военной инфра­структуры империи. Общеизвестно, что горцы крайне болезненно реагировали на сооружение крепостных и фортификационных сооружений на территориях,

традиционно используемых ими как пастбища. Однако, казачья колонизация, со­оружение казачьих станиц представляли для «старого» кавказского мира не мень­шую угрозу. Горцы, осознавая разницу между занятием страны военной силой и более прочным завоеванием, то есть заселением говорили: «Укрепление - это камень, брошенный в поле: дождь и ветер снесут его; станица это растение, кото­рое впивается в землю корнями и понемногу застилает и охватывает все поле»[31].

На Кавказской линии были построены не только многочисленные казачьи ста­ницы, но и крепости, некоторые из которых позднее стали городами. Российские крепости выполняли несколько функций, выступая в качестве «гнезд российского влияния», а так же являясь фактором, преобразующим ландшафт и экосистему края. Между ними прокладывали дороги, вокруг самих крепостей концентриро­валось население, ведущее иной тип хозяйствования.

Горцы пытались воспрепятствовать, в том числе и освоению, благоустройству русской администрацией кавказских минеральных источников, которые местные жители закидывали камнями[32]. Такие действия местного населения вовсе не яв­ляются примерами «варварства», «дикости» или «вандализма». Минеральными источниками задолго до появления в крае первых отдыхающих из внутренних губерний России пользовались местные жители, которые высекали ванны прямо в горной породе. Реакция горцев была обусловлена появлением на водах импер­ских фортификационных сооружений и русских гарнизонов. Константиногорская крепость была выстроена уже в 1780 г. у слияния рек Золотушки и Подкумка. В 1803 г. по инициативе главноуправляющего Грузией и командующего войсками на Кавказской линии П.Д. Цицианова была основана Кисловодская крепость.

Не имея достаточных средств для «подобающего», «европейского» обустрой­ства Кавказских минеральных вод, местная имперская администрация активно использовала хотя и довольно «азиатские», но доступные материалы. Речь идет о калмыцких кибитках, которые выполняли функцию своеобразных купальных павильонов. Именно в калмыцких кибитках принимали целительные ванны рос­сийские курортники на протяжении почти полувека (с конца XVIII в. по 1840­е гг.). Калмыки были обложены особым кибиточным налогом, который они «упла­чивали» по запросу командующих на Кавказской линии и при посредничестве Калмыцкого управления. Роль калмыков претерпела за короткое время сильную метаморфозу: из грозы степного Предкавказья они превратились в облагаемое специфическими повинностями, «обижаемое» сообщество беззащитных кочев­ников. Калмыки обращались в Петербург с просьбами освободить их от разори­тельного налога. Но кавказская администрация еще долгое время не находила воз­можности отменить этих мер, так как иначе посетители минеральных вод были бы поставлены в «совершенную невозможность»[33]. И все же, принимая во внимание,

что калмыки «терпели сильное разорение» кибиточным налогом, А.П. Ермолов снизил число поставляемых кибиток на воды до 20[34].

Именно в годы «кавказского проконсульства» А.П. Ермолова строительство новых укреплений на Северном Кавказе ускорилось. В период с 1818 по 1822 г. ряд российских фортификационных сооружений заняли берега р. Сунжи. Та же участь постигла пространство, «лежащее между реками Кубанью и Малкою»[35]. На примере Нальчикского укрепления, построенного в этот период, можно видеть, что российские «фортеции» возводились по системе знаменитого французского инженера С. Вобана, и включали в себя кроме непосредственно крепости фор- штадт, где были расположены казармы гарнизона, дома офицеров и церковь[36].

Немного позже стали осваиваться старые и сооружаться новые укрепле­ния на побережье Черного моря. Стремясь ограничить связи адыгов и турок, царское правительство с 1834 г. начинает сооружение Черноморской береговой линии. «Спустя шесть лет на берегу моря занимаются нашими войсками сле­дующие укрепленные пункты: Анапа, Новороссийск, Кабардинское, Геленджик, Новотроицкое - на Пшаде, Михайловское - на Вулане, Тенгинское - на Джубе, Вельяминовское - на Туапсе, Лазаревское - на Псекупсе, Головинское - на Шахе, Навагинское - на Соче, Святого Духа - на Мзымте, Гагры - на Гагробше, Пицунда, Бомборы, Сухум-Кале, Иллори, Редут-Кале и Поти - у впадения Риона в море»[37].

Постройка таких укреплений как Головинское, Навагинское, Святого Духа сопровождалась военными экспедициями на территорию расселения убыхов. Во время этих походов русские солдаты занимались рубкой леса, которая описана в одном из кавказских рассказов Л.Н. Толстого, едва ли не чаще чем стрельбой по противнику. Необходимо отметить, что рубка леса была не только способом уни­чтожения естественного убежища противника, но и лишила его редкого строи­тельного и отопительного материала. Перефразируя слова английского историка Д. Бэддели, можно сказать, что черкесы (как и другие кавказские народы) опаса­лись не столько русского штыка, сколько русского топора.

В отличие от ситуации в центральных районах Северного Кавказа на северо- западе края империя действовала во многом «в слепую». Как отмечает Ф.Ф. Торнау: «До занятия Гагр и Геленджика мы не имели точного понятия об ожидавшем нас сопротивлении, о дурном климате и о других затруднениях, с которыми приходи­лось бороться нашим войскам на черкесском берегу»[38].

Черноморские укрепления были не только угрозой свободе черкесских пле­мен, но часто превращались в братскую могилу для крепостного гарнизона. «Страшная болезненность в войсках поразила меня. Особенно свирепствовали

перемежающиеся лихорадки, которые, после двух-трех пароксизмов, оканчива­лись нередко спячкой, столбняком или ударом. Если же продолжались долго, то обращались в цингу и оканчивались смертельным кровавым поносом. Особенно страшно свирепствовали болезни в Сухуме и в Гаграх»[39], - писал в своих вос­поминаниях Г.И. Филипсон. Не проходило 3-4 лет и гарнизон укрепления либо вымирал, либо в нем не оставалось способных нести службу. Гарнизоны многих укреплений Черноморской береговой линии после окончания Крымской войны были переведены в другие места, так и не сумев приспособиться к климатиче­ским условиям. Черноморское побережье долгое время было самым зловещим местом для русских солдат.

Необходимо заметить, что различные болезни, эпидемии настигали солдат русской армии не только в крепостях, но и в ходе боевых экспедиций. Так, 15 июня 1828 г. после взятия Поти, в ходе возвращения на квартиры в Кутаиси было поте­ряно 1800 солдат от лихорадки, «которой печально знамениты эти места»[40].

Для формирования и развития российской администрации на Кавказе важное значение имела урбанизация края. С середины второй половины XVIII столетия на Северном Кавказе стали появляться первые очаги городской жизни. Особенностью образования многих северокавказских городов было то, что они появлялись не как результат развития торговли или промышленности, а буквально «вводились» ука­зом сверху. «Во вновь учрежденных городах, - писал статистик И.В. Бентковский, - не было еще жителей, а уже повелено было ввести городовое положение»[41]. Весьма показательна судьба Екатеринограда, первоначально основанного в 1777 г. близ впадения Малки в Терек. В 1785 г. он был превращен из казачьей станицы в столи­цу Кавказского наместничества. Наместник П.С. Потемкин перенес туда свою рези­денцию. По этому случаю в Екатеринограде было устроено празднество, «которое было не столь великолепно, как того ожидали, ибо отпущенное на оное императри­цей сумму г-н Потемкин рассудил у себя оставить»[42]. Кроме того, П.С. Потемкин воздвиг массивную триумфальную арку, на которую поместил надпись «Дорога в Грузию». Спустя два года столица наместничества была перенесена в Георгиевск, а затем в Астрахань. Екатериноград превратился в одинокую казачью станицу с три­умфальной аркой в чистом поле. Пример Екатеринограда показывает, что именно необходимость осуществления административных функций играла определяющую роль в придании поселению городского статуса[43].

Директивным путем на Кавказе не только возникали города, но и составля­лось их население. В 1846 г. для распространения русских поселенцев на черно­морском побережье, Кавказским наместником М.С. Воронцовым был состав­лен особый проект, в котором территория «Северо-Восточного берега Черного моря» определялась между реками Кубань и Ингури[44]. Согласно проекту «для поселения торгового и промышленного класса жителей на Северо-Восточном берегу Черного моря предназначаются: Анапа, Новороссийск и Сухум. На сей конец учреждаются в них города, с наименованием портовых»[45]. Для привлече­ния поселенцев в означенные города правительство предоставило им ряд льгот и преимуществ (в основном фискального характера)[46]. В то же время, в соответ­ствии с «Положением о заселении и Гражданском управлении Северовосточного берега Черного моря» все новопоселенцы, причисленные к городам Анапе, Новороссийску и Сухуму, были обязаны завести там, в течение трех лет со дня приписки «прочную оседлость»[47].

Мнение о том, что сооруженные или завоеванные на Кавказе укрепления и города едва ли не сразу же становились «мощным источником излучения ци­вилизации на окружающие народы»[48] или являлись «локомотивами экономиче­ского развития региона»[49] кажется явным преувеличением. Так, в воспоминани­ях современников мы можем прочитать о Екатеринодаре: «... вы мало заметите в Екатеринодаре общественной деятельности и движения. Широкие и прямые улицы, а так же огромные площади летом пусты, по причине жары и удушливо­го воздуха, от зловредных испарений, поднимающихся из топей и болот; во все же прочее время года они не только непроходимы, но и трудно проезжи от грязи и трясин. Да и общественных удовольствий, за исключением войскового, доволь­но большого и красивого сада, нет никаких. В Екатеринодаре нет и торговой деятельности, да и не может быть её, как по вышеизложенным причинам, так и по малости потребителей»[50]. Об Анапе: «Местечко это жалко, но обстроено и только новые домы (так в тексте. - Авт.) русских чиновников и офицеров напоминают европейский комфорт»[51].

Еще более красноречивы воспоминания сенатора Д.Б. Мертваго, который в 1818 г. участвовал в сенатской ревизии Кавказской губернии: «По приезде в Кавказскую губернию, увидел я не губернию, а хутор. Дела производятся не столько злонамеренно, сколько глупо. Люди все дрянь, и те томятся бедностью и болезнями. Город губернский (Георгиевск. -Авт.), как нарочно учрежден в та­ком месте, коего хуже на всем пространстве губернии найти нельзя»[52].

Сенатская ревизия привела к серьезным преобразованиям Кавказской ад­министративной системы, которые вступили в силу указом от 24 июля 1822 г. Губернским городом был определен Ставрополь, основанный в 1777 г. Однако и новый административный центр с трудом можно отнести к «очагам цивилиза­ции». Современный исследователь отмечает: «В областном центре (Кавказская губерния была переименована в область в 1822 г. -Авт.) - Ставрополе - не было ни одного каменного здания, отсутствовали здания, имевшие общественное зна­чение, улицы были непроходимы из-за грязи и мусора и никогда не освещались. В темное время суток они представляли собой серьезную опасность не только для здоровья, но и для самой жизни. Торговля не только в Ставрополе, но и во всей области находилась в зачаточном состоянии, дороги, мосты, переправы наводи­ли ужас на цивилизованного человека, гостиниц не было, карантины работали с многочисленными нарушениями, полиция как земская, так и городская, не соот­ветствовала своему назначению»[53].

Данные свидетельства и оценки не уменьшают того политического значения, которое северокавказские города, основанные/обустроенные имперской админи­страцией, приобрели в жизни края во второй четверти XIX в., однако, совершенно ясно дают понять степень их малой эффективности как социокультурных центров в конце XVIII - первой четверти XIX вв.

Горцы, лишаясь традиционного способа хозяйствования, отходили в предго­рья Кавказа. Этническая карта Кавказа подвергалась масштабным изменениям. Переселение горцев в высокогорные, труднодоступные районы отмечалось со­временниками, наблюдавшими эти процессы. В этом отношении показательно хрестоматийное свидетельство А.С. Пушкина, который совершил путешествие на Кавказ в 1829 г., и в вышедшем позднее произведении «Путешествие в Арзрум» писал: «Черкесы нас ненавидят. Мы вытеснили их из привольных пастбищ; аулы их разорены, целые племена уничтожены. Они час от часу далее углубляются в горы и оттуда направляют свои набеги»[54]. Наиболее тяжелые последствия отход в горы имел для черкесов Северо-Западного Кавказа. Английский путешествен­ник и предприниматель Э. Спенсер, совершивший несколько поездок по Кавказу

на протяжении 1836 г. отметил в своих воспоминаниях следующее: «Богатые волнообразные пастбища, спускающиеся до болот близ Кубани, стали для гор­цев абсолютно бесполезными, за исключением одного или двух месяцев зимой, из-за той легкости, что эта часть их территории предоставляет противнику, дабы нападать на них с артиллерией»[55]. Пушки были наиболее эффективным оружием русской армии в борьбе с черкесами Северо-Западного Кавказа. Перед артилле­рийским огнем знаменитая и блестящая черкесская конница была абсолютно бес­сильна, а кроме того, укрепления, которые сооружали черкесы для защиты своей территории, несмотря на всю тщательность их возведения, были не в состоянии выдержать и одного пушечного залпа[56].

Северо-Западный Кавказ был областью удивительно богатой в хозяйствен­ном отношении. Плодородие почв было поразительным для европейцев, жив­ших или путешествовавших здесь[57]. Данная местность изобиловала пастбищами пригодными для содержания тучных стад, а также плодовой растительностью. Искушенность горцев в ведении хозяйства не вызывает сомнений. Они зани­мались крайне трудоемкими видами хозяйственной деятельности, в частности пчеловодством. Однако черкесские общества не вели активной хозяйственной эксплуатации подвластной им территории. Это объясняется относительной ма­лочисленностью черкесов[58]. И хотя вопрос о численности населения черкесских общностей остается дискуссионным, очевидно, что столь плодородная и удоб­ная для жизни местность, вкупе с легендарной умеренностью черкесов в потре­блении пищи, полностью обеспечивала потребности горцев Северо-Западного Кавказа. В тоже время, хозяйственное изобилие провоцировало горцев «жить од­ним днем», не задумываться над проблемой необходимости продуктового запаса. При масштабных территориальных потерях горцы были обречены на жестокие лишения и, в конечном счете, демографическую катастрофу.

Единственным способом военных действий, который мог приносить успех горцам в борьбе с русской регулярной армией и линейным казачеством, был на­бег - кратковременная боевая операция, совершаемая мобильными отрядами численностью в несколько сотен всадников и проводимая неожиданно для про­тивника с целью уничтожения живой силы и инфраструктуры, угона пленников. Иногда, черкесские предводители отправлялись и в более масштабные военные экспедиции, в которых участвовало до нескольких тысяч воинов. Сигналом к про­ведению такого похода было поднятие адыгским князем «санжак шерифа» - осо­бого знамени, под которое обязаны были собраться все мужчины, способные но­сить оружие[59].

Военные успехи, достигнутые черкесами в набегах, имели локальный ха­рактер и не могли помешать устройству новых укрепленных линий на Северо­Западном Кавказе. Таким образом, процесс преобразования окружающей среды продолжился. С 1840 г. строилась Лабинская линия. На начало Крымской войны Лабинская линия состояла из следующих станиц: Темиргаевской, Курганной, Родниковской, Лабинской, Владимирской и Зассовской на Большой Лабе; Петропавловской, Михайловской, Константиновской, Чамлыкской, Вознесенской и Урупской - между Лабой и Кубанью[60]. Между станицами находились по не­сколько казачьих постов, величина которых была различна. На пересеченной не просматриваемой местности, посты были сильнее, и находились друг от друга на незначительном расстоянии. Таких постов, например, на Кубани насчитывалось до семидесяти[61].

Империя заселяла территорию Северо-Западного Кавказа запорожскими казаками. После переселения (конец XVIII в.) запорожцы стали именоваться казаками Черноморского казачьего войска. Всего в 1792-1793 гг. переселилось в Прикубанье 12 645 казаков (мужского пола), а всего согласно переписи 1794 г. на­селение Черномории равнялось 18 171 душе обоего пола[62]. При этом бывшие сече­вики составили в новом войске меньшинство. Число запорожцев в Черноморском войске на 1794 г. составляло приблизительно 43%[63]. Около 30% - 40% приходилось на долю «охотников», набранных во время войны 1787-1791 гг., а 30% составляли «прочие», примкнувшие к отрядам атаманов З. Чапеги и А. Головатого в причер­номорских и приазовских степях[64]. Как отмечает Б.Е. Фролов: «Полиэтничность черноморского казачества, особенно в первые годы его существования, была определена источниками комплектования и пополнения»[65]. Среди черноморцев встречались поляки, адыги, евреи. Только после 1848 г. то есть после третьего и последнего массового переселения малороссиян в Черноморию было определе­но этническое лицо черноморского казачества.

Процесс адаптации черноморцев к новым условиям жизни первоначально проходил крайне тяжело. Виной тому были как непривычные для казаков кли­матические и экологические особенности Прикубанья, так и отсутствие возмож­ности организации быта и семейной жизни из-за недостатка представительниц прекрасного пола. В 1802 г. на каждые 100 мужчин среди казаков-черноморцев

приходилось всего 39 женщин. В этой связи министр внутренних дел А.Б. Куракин в 1809 г. инструктировал екатеринославского губернатора, чтобы «из числа се­мейств, желание свое к переселению объявивших, по уважению малого числа женского пола, ныне в Черноморском войске состоящего, предпочитать те, где бо­лее девок и вдов, в брак еще вступить могущих»[66].

Эти неблагоприятные обстоятельства вынуждали казаков к бегству в турец­кую Анапу, где они изъявляли желание перейти в ислам[67]. Как правило, османская администрация не спешила выдавать беглецов[68].

Еще более затрудняли процесс закрепления черноморцев на новой родине эпидемии, нередко случавшиеся на Кавказе в начале XIX столетия. Так, в 1812 г. в казачьих станицах на линии и в казенных селениях свирепствовала чума, зане­сенная из-за Кубани. А в 1847 г. от эпидемии холеры умерло 9 тыс. казаков.

Выживание черноморцев на новом месте жительства во многом зависело от их способности к этнокультурному синтезу и заимствованиям. Степень воспри­имчивости черноморского казачества к новациям в повседневной жизни оказа­лась достаточной для формирования основ гармоничного существования в новой экологической и этнической среде.

Черноморские казаки охотно перенимали у местных жителей оружие, одежду, предметы быта - если находили их более удобными и соответствующими осо­бенностям жизни на конкретной территории[69]. Как отмечает И.Д. Попко: «Вполне применяясь к местным обстоятельствам, так важным в военном деле, старин­ные казаки, народ православный, не без достаточных причин принимали одеж­ду, вооружение и даже басурманскую наружность своих соседей - недругов»[70]. Необходимо отметить, что модифицировать структуры повседневности черномор­цам было не в новинку. Черноморские казаки еще до переселения на Кубань «оде­вались, вооружались, седлали коней и даже брили себе голову, как крымские тата­ры. Чтоб стать барсами для крымских гиен, они подходили к ним хамелеонами»[71]. Безусловно, наличие такого опыта облегчало черноморцам процесс адаптации к новым условиям жизнедеятельности.

Немаловажное значение имело и становление прямых мирных контактов меж­ду черноморцами и черкесами. Встречи на берегах Кубани в конце XVIII - начале

XIX вв. были частыми и не подвергались никакому контролю и регулированию со стороны администрации. Поводом к этим встречам обычно бывало взаимное тяготение к обмену продуктами. В обмен на соль черкесы охотно снабжали ка­заков зерном, сыром, скотом, птицей, лесом, бурками. Начальники кубанских кордонов докладывали: «... На пограничных стражах доныне состоит благопо­лучно и чрезвычайностей никаких не происходило». В связи с этим командова­ние Черноморского казачьего войска приказывало даже «в рассуждении закубан- скими соседями мира и дружбы» распустить находившихся на кордонах пеших казаков, оставив там одну только конную стражу[72]. Казачество хранило в памяти эти времена. Об этом свидетельствуют слова из текста пособия для учеников ста­ничных школ Кубани, написанного А.П. Певневым и вышедшем в свет в 1911 г.: «Закубанские горцы весьма дружелюбно встретили появившихся на Кубани чер­номорцев. Видя, что черноморцы терпели большие невзгоды и нуждались в хо­зяйственных вещах, горцы на первых порах пришли к ним на помощь»[73].

В то же время, оказавшись втянутыми в местные социально-политические противоречия (в качестве примера «втягивания» казачества в горские конфлик­ты можно сослаться на участие черноморцев в братоубийственном для черкесов сражении на р. Бзиюк в 1796 г.), казаки приобрели среди горцев уже не только друзей, но и врагов. Кавказская война до предела обострила некогда мирные взаи­моотношения казаков и черкесов, на смену соседской взаимопомощи пришла кро­вопролитная вражда. В этих условиях, по замечанию В.А. Потто: «Ни казаку не удержаться бы перед горцами без помощи государства, ни государству с одной регулярной армией не одолеть бы беспокойного Кавказа»[74].

Тем не менее, черноморцы и адыги даже в ходе Кавказской войны встреча­лись не только в бою, но и на войсковых казачьих праздниках, куда приглашались как «мирные», так и «немирные» горцы[75].

К одной из ранних казачьих групп, сформировавшихся в Предкавказье, отно­сятся гребенские казаки. Первые исторические свидетельства об их пребывании в Притеречье относятся еще ко второй половине XVI в.[76].

Длительное проживание на Кавказе сформировало самобытный хозяйственно­культурный тип (ХКТ) казачьего сообщества. Долгое время гребенцы преиму­щественно занимались промысловой деятельностью (охотой, рыболовством) и военными походами. Но, со временем, гребенские казаки стали успешно прак­тиковать и занятия земледелием. Существенную роль в развитии земледельческих

навыков в казачьем сообществе сыграл местный этнокультурный субстрат, а имен­но женщины-горянки, которых гребенцы охотно брали в жены[77].

С другой стороны известны свидетельства того, что «казачка нередко в гор­ских аулах встречалась и в качестве жены того или иного горца - казачьего кунака»[78]. По этим причинам материальная культура гребенского казачества труд­норазличима с горской.

Еще один интересный пример, иллюстрирующий процесс становления каза­чьих сообществ на Кавказе, можно почерпнуть из истории линейного кубанского казачества. В этническом отношении линейные кубанские казаки представляли собой сложную картину, но преобладала южнорусская культурная традиция[79]. Кубанские линейцы в отличие от других казачьих сообществ являлись русской этнографической группой. Дополнительный импульс этому процессу «обрусе­ния» линейных казаков придал указ от 2 декабря 1832 г. «Об усилении обороны Кавказской линии посредством обращения в сословие линейных казаков жителей некоторых ближайших казенных селений». Свыше 30 из них с января 1833 г. пере­водилось в разряд казачьих станиц[80].

В тоже время, известны и многочисленные примеры сопротивления казаков переселению на Кавказ. Так, правительственные «наряды на Кавказскую линию» регулярно вызывали масштабные волнения среди донского казачества. В 1793 г. неповиновение казаков, присланным армейским офицерам, обернулось открытым мятежом пятидесяти казачьих станиц[81].

Переселение казаков на Кавказ практиковалось имперским правительством и в середине XIX в. Ввиду необходимости заселения Северо-Западного Кавказа, в 1860-х гг. проводится переселение казаков Азовского казачьего войска, которые следовали через земли Войска Донского в распоряжение командующего войска­ми Кубанской области для поселения на сооружаемой Адагумской линии (в про­странстве между р. Абин и р. Хабль)[82].

Казаки стали perpetuum mobile южнороссийского фронтира. Во многом от успеха казачьей колонизации зависело не только завоевание Кавказа, но и его осво­ение. В этом отношении имперская администрация возлагала надежды в первую очередь именно на казачество. Хорошо известны слова Кавказского наместника А.И. Барятинского: «Единственное надежное средство для прочного утверждения

нашего владычества на Западном Кавказе есть занятие горного и предгорного про­странств нашим вооруженным казачьим населением»[83]. А в книге «Колонизация Кавказа и казаки», вышедшей в конце XIX в. неизвестный автор, подчеркивая ко­лонизационные возможности казачества отмечал: «Где оснуется 10-20 казаков - они уже принимают в свою общину всех - русских крестьян и черкесов (под усло­вием окреститься).»[84].

В отличие от казаков Средней Азии, ставших во второй половине XIX в. для имперского правительства «сомнительными культуртрегерами»[85], кавказское ка­зачество сохранило свой колонизационный потенциал. Как отмечал В.А. Потто, северокавказское казачество было: «Летучим авангардом, за которым сомкнутым строем медленно ползли вереницы русских пахарей»[86].

Крестьянская колонизация по замыслу имперской власти должна была вместе с освоением региона предоставить и выгоды от эксплуатации местных ресурсов и развития торговли. Кавказ в умах представителей политической и интеллекту­альной элиты Российской империи представал как территория очень богатая и с хозяйственной точки зрения перспективная, но до сих пор не реализовавшая свой потенциал ввиду лени и нерадивости местного населения. Идеология колониза­ции была основана на расиалистском мифе об отсталости и природной неспособ­ности жителей Кавказа вести эффективную хозяйственную и торговую деятель­ность. Именно поэтому «преобразование стран Закавказских, сосредоточение всех выгод как частных так и государственных, и привлечение внимания туземцев на роскошные дары природы, их окружающие и остающиеся в непростительном забвении, должно быть произведено постороннею силою, а именно: водворением российских колоний на тех местах, где прежде процветали греческие, дарованием сим новым сынам юга, всех способов для торговли и промышленности, ободрени­ем их усилий и деятельности и доставлением возможности сбыта»[87]. Как отмечала Д.И. Исмаил-Заде: «Военно-политическое присоединение края фактически шло бок о бок с его экономическим освоением»[88].

Первоначально крестьянская колонизация Северного Кавказа была локали­зована центральным районом края. До 1785 г. новые селения возникали главным образом в долине Кумы (Обильное, Новозаведенное, Отказное, Привольное, Прасковьино) или близ кордонных укреплений Кавказской линии (Пелагиада,

Михайловское, Надежда). Во второй половине 80-х гг. XVIII в. наряду с даль­нейшим заселением долины Кумы (Покойное, Найденное, Чернолесское) наблю­дается оседание переселенцев в долине Калауса (Сухая Буйвола, Донская бал­ка, Петровское). Вместе с тем, некоторые группы переселенцев уходят дальше к востоку, в моздокские степи, где появляются новые селения на берегах Кумы (Курское, Спасское, Государственное)[89].

Переселение русского крестьянства на Кавказ было во многом обуслов­лено тем, что к концу XVIII столетия в центральной России усилился процесс присвоения и захвата помещиками казенных земель, что резко ухудшило мате­риальное положение однодворцев и других категорий государственных кре­стьян. Поскольку наибольший процент однодворцев приходился на Курскую, Тамбовскую, Воронежскую губернии, постольку именно эти губернии являлись главными районами выхода переселявшихся в Кавказский край. Так, из общей массы прибывших сюда в 1787-1788 гг. переселенцев 38,9 % дала Курская губер­ния, 10,99 % - Тамбовская, 10,5 % - Воронежская[90].

В период 1782-1795 гг. из Тамбовской губернии в Кавказскую переселилось 2 тыс. душ м.п.[91] Однако ведущую роль в заселении Кавказа играла Курская гу­берния, которая имела повышенную плотность населения и характеризовалась интенсивным миграционным движением в соседние районы. В 1783-1794 гг. от­сюда на Кавказ переселилось 7,6 тыс. душ м.п.[92]

Крестьянское переселение на Кавказ проходило не только в форме орга­низованного государством мероприятия по освоению новых территорий, но и как стихийное бегство крестьян в поисках свободных земель, без помещиков- эксплуататоров. Поток беглых иной раз принимал невиданный размах. Так в 30-х гг. XIX в. 1200 воронежских крестьян были остановлены на Дону, и воз­вращены на прежние места жительства. В 1847 г. приготовились к переселению на Кавказ около 20 тысяч крепостных из 46 селений Курской губернии. Этот поток был остановлен только вмешательством военной силы[93].

Ф.Дж. Тернер так описывает изменение быта, привычек и хозяйственных на­выков американского колониста, оказавшегося в новой окружающей среде, в не­привычной экологической обстановке: «Она (дикая местность. - Авт.) срывает с него (колониста. - Авт.) цивилизованную одежду и облачает в охотничью курт­ку и мокасины. Она селит его в бревенчатой хижине индейцев чероки и ирокезов, и окружает это жилище индейским частоколом. Очень скоро колонист начинает

сеять кукурузу, пашет землю заостренной палкой; он издает боевой клич, и, сле­дуя устоявшейся индейской традиции, снимает скальпы»[94]. В отличие от амери­канских фронтирсменов быт и хозяйство российских крестьян-колонистов не претерпевали столь быстрых и тотальных изменений. Автор, наблюдавший быт русских переселенцев в Предкавказье на рубеже XVIII - XIX вв., писал в этой связи: «Ничего оного о сельском их хозяйствовании описать не можно, как токмо, что в губерниях будет описано, из коих они переведены. Образ жизни, нрав­ственность и досужество россиян по краткому времени пребывания в сем клима­те остаются еще в таком виде, какой они имели в прежних местах пребывания своего. Словом, вообще все их работы, одежды и даже лапотная обувь не имеют перемены своей»[95].

Неспособность к приспособлению в новых условиях приводила к высокой смертности среди новоселов, особенно в первые годы крестьянского заселения Северного Кавказа, которое было официально дозволено рескриптом Екатерины II от 22 декабря 1782 г.[96]. В 1783 г. смертность среди переселенцев достигла 21,4 % от общего числа переселившихся (из 22,1 тыс. умерло 4,7 тыс.)[97].

Крестьяне-переселенцы осваивались на Кавказе тяжелее терских и черномор­ских казаков, экологические условия оказывали на колонистов сильное давление, с которым они далеко не всегда справлялись. Засухи нередко становились причи­ной массового исхода крестьян из Предкавказья. Известны тяжелые последствия засухи 1833 г., когда десятки тысяч переселенцев, оставшихся без запасов зерна на зиму, покинули «погибельный Кавказ» и двинулись обратно в центральные гу­бернии России[98].

Российские колонисты, селившиеся на Кавказской линии, часто были под­вержены «продолжительным лихорадкам и скорбутам», которые «лишали многих здоровья и жизни»[99]. Имперские власти были озабочены высокой смертностью среди крестьян-переселенцев, которая ставила под сомнение масштабные коло­низационные проекты. На Кавказ, для выявления причин высокой смертности среди колонистов была прислана медицинская комиссия, которая определила, что главной причиной высокой смертности поселенцев является «малое населе­ние и сильное плодородие земли - сочные, густо и высокорастущие травы, почти никем не собираемые, сгнивают на корнях и чрез то наполняют воздух азотом»[100].

Удивительно, но даже такое благоприятное обстоятельство как высокая плодород­ность почв обернулось бедствием для новых кавказских поселенцев.

Бегство крестьян было связано не только с тяжелыми климатическими усло­виями, но и с усиливающейся и на Кавказе трудовой эксплуатацией. В 1845 г., помещичий крестьянин Макаренко, который находился «в услужении» у майо­ра Черноморского Линейного войска, бежал из Анапы с целью «пробраться в Россию»[101]. Вероятно, Макаренко бежал в родные места, откуда он и был пересе­лен на Кавказ. Пытаясь найти дорогу обратно, он был схвачен горцами, у которых прожил следующие десять лет. Спустя это продолжительное время, Макаренко был приведен горцами в Новороссийское укрепление, где по приговору военного трибунала приговорен к смертной казни. Жесткие меры, которые практиковали имперские власти в отношении беглых кавказских крестьян и других лиц «граж­данского ведомства», свидетельствуют о немалом количестве случаев, подобных судьбе крестьянина Макаренко.

Укрепленные линии, казачьи станицы, города и крепости являлись элемента­ми российского фронтира на Кавказе. Именно поэтому, их функции были намного шире функций аналогичных или сходных сооружений, находящихся в иной, «не фронтирной» пространственной локализации. На Кавказе данные фронтирные элементы кроме своих унитарных функций выполняли задачу поглощения или присвоения осваиваемой империей территории. Это присвоение происходило за счет преобразования традиционного кавказского биоландшафта, придания ему черт упорядоченности, разграниченности, узнаваемости, подобности.

Инкорпорируя территорию Кавказа, империя осваивала пространство, ис­пользуя различные социальные ресурсы, местные и колонизационные.

Экосистема фронтира была также труднопреодолима для различных импер­ских структур, как и сопротивление кавказских народов. Историю окружающей среды кавказского фронтира, можно представить в виде противопоставленных векторов трансформации. С одной стороны, это вектор трансформации жизни и быта новых кавказских поселенцев (крестьян, казаков, солдат и офицеров, чи­новников), а с другой, вектор трансформации природы, хозяйства, ландшафта Кавказа (вырубка лесов, прокладка дорог, сооружение крепостей, распашка цели­ны и пастбищных территорий). Безусловно, придать означенным направлениям какие-то количественные характеристики весьма затруднительно (если вообще возможно), но в то же время очевидно, что в исследуемый период продолжали качественно меняться оба вектора, процесс взаимодействия был определяющим.

Расширение границ Российской империи стало катализатором социальных процессов внутри кавказских социумов. Обострение социальной напряженно­сти наблюдалось на Северном Кавказе повсеместно. В адыгских обществах с се­редины XVIII в. обозначилось ослабление власти владетельной аристократии, участились междоусобия. Адыгское дворянство более не выступало как сила,

сдерживающая княжеские распри, что привело к усилению центробежных тен­денций внутри черкесских социумов[102].

Уже во второй половине XVIII столетия власть в некоторых адыгских обще­ствах захватили старшины, а князья и уздени были изгнаны из народных собраний горцев. Сын последнего владетельного бжедугского князя Тархана Хаджимукова, офицер первого Екатеринодарского полка Кубанского казачьего войска, так рас­сказывает о событиях: «Вспыхнула революция, причем многие князья и дворяне поплатились жизнью, а другие бежали и отдались под защиту русских. Русское правительство приняло все меры, чтобы примирить народ с князьями, но эти по­пытки не увенчались успехом. Правда, народ согласился принять к себе князей и оказывать им почет при полном содержании, но с условием, чтобы князья от­казались от власти и всех своих прерогатив»[103].

Империя в первую очередь сделала ставку на черкесскую аристократию, приютив под своей опекой значительную часть адыгейских князей и дворян, но оттолкнув от себя старшин шапсугов, натухайцев и абадзехов. Уздени и князья переселялись с подвластными людьми на территории, в той или иной степени контролируемые имперской администрацией. Причем они активно сотруднича­ли с империей, в частности, «выручали и доставляли» российских пленников[104]. Черкесская аристократия служила в казачьих и регулярных частях русской армии. Известно, что шапсугские дворяне-«эмигранты», как правило, зачислялись на службу в полки Черноморского казачьего войска и к середине XIX в. составляли в нем значительную часть офицерского состава. Необходимо отметить, что кав­казские офицеры служили непрерывно, заменяя собой русских офицеров, уходив­ших на «льготу»[105].

Адыгская аристократия, по-прежнему имея высокий социальный статус, по­теряла свою социальную роль в традиционном обществе. Служба империи была попыткой вернуть себе прежнее положение в новых условиях. Но вместе с тем горская аристократия была вынуждена адаптироваться к «правилам игры», зна­ковой системе офицерских или чиновных корпораций Российской империи, по­строенных на других принципах и иначе функционирующих.

На Северо-Восточном Кавказе в противоречие вступили тухумно-общинные традиции и феодальные. Для характеристики социально-политических отноше­ний весьма показательно одно из цудахарских преданий рубежа XVIII-XIX вв., которое гласит: «Во время богатого застолья шамхал дал берцовую кость крупного барана нукеру, чтобы он сломал её для извлечения мозга (очень распространенный

в Дагестане вид соперничества - проверки силы). Тот сломал его одними руками, не приложив к колену. Шамхал сказал Курбану: «У меня сорок таких нукеров». Тогда Курбан схватил кость бычка и одной рукой, уперев в пол, сломал её и от­ветил: «А у меня сорок таких братьев, как я»[106].

Очевидно, что политика трех имамов Чечни и Дагестана (Гази-Мохаммеда, Гамзат-бека и Шамиля), направленная на уничтожение ханской аристократии, была обусловлена не только проповедью нового религиозного учения, но и, что не менее важно, коррелировала с изменением расстановки сил в социальной жиз­ни обществ Северного Кавказа. Давняя борьба «вольных обществ» с аварскими ханами на Северо-Восточном Кавказе в начале XIX в. вступила в решающую ста­дию. «Священная война», объявленная Гимринским совещанием 1830 г., была на­правлена не только против императорской России, но должна была нанести удар и по верхушкам горской феодальной аристократии - ханам и бекам. Кроме того, «в определенной направленности выступления явно сказались настроения кой- сублинского крестьянства, ненавидевшего аварских ханов и требовавшего уни­чтожения их разбойничьего гнезда, «столицы» ханства, аула Хунзах»[107].

Отметим, что под социальными лозунгами проходили и крестьянские восста­ния в Закавказье - Марабдинское в 1830 г. и Гурийское в 1841 г.

Таковы были пространственные и временные условия начала формирования и последующего развития российской администрации в крае. Именно усилиями имперской администрации Кавказ должен был превратиться из фронтира - про­странства, население которого не имеет унифицированных принципов жизнеде­ятельности, а властные импульсы исходят из различных центров, в имперскую окраину, связанную с общеимперским телом территорию, объединенную едины­ми правовыми нормами, дисциплинарными практиками и вертикально восходя­щей иерархией.

<< | >>
Источник: Хлынина, Т.П., Кринко, Е.Ф., Урушадзе, А.Т.. Российский Северный Кавказ: исторический опыт управления и форми­рования границ региона. - Ростов н/Д: Изд-во ЮНЦ РАН,2012. - 272 с.. 2012

Еще по теме $ 1.1. Южнороссийский фронтир: особенности расширения границ Российской империи на южном направлении (середина XVIII — первая половина XIX вв.).:

  1. Хлынина, Т.П., Кринко, Е.Ф., Урушадзе, А.Т.. Российский Северный Кавказ: исторический опыт управления и форми­рования границ региона. - Ростов н/Д: Изд-во ЮНЦ РАН,2012. - 272 с., 2012
  2. Рагулин А.В.. Трактат об Обращении 32-х, принципах, дискриминации и демократии в российской адвокатуре: монография. (пре- дисл.: Г.Б. Мирзоев, послесл.: А.В. Воробьев) - Москва.: Российская академия адвокатуры и нотариата, Евразийский научно-исследовательский институт проблем права,2019. - 584 с., 2019
  3. Медведева Екатерина Алексеевна. ПРАВОВОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ПО СОХРАНЕНИЮ ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ РОССИИ В XVIII - ХХ ВВ. (ИСТОРИКО-ПРАВОВОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ). Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Москва - 2019, 2019
  4. 3. Основные направления совершенствования государственного управления в РФ. Административная реформа
  5. Нахождение пределов прочности в направлениях главных напряжений в бетоне
  6. Персональные финансы в российской экономике[40]
  7. ГЛАВА 3. ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ МОДЕРНИЗАЦИИ СИСТЕМЫ ПЕРСОНАЛЬНЫХ ФИНАНСОВ РОССИИ
  8. 1. Общая характеристика особенной части административного права
  9. § 6. Разъяснения Верховного Суда Российской Федерации как форма судебного надзора
  10. ОСОБЕННОСТИ МОДЕЛИРОВАНИЯ МЕХАНИКИ ЖЕЛЕЗОБЕТОННЫХ ПЛИТ НА ГРУНТОВОМ ОСНОВАНИИ
  11. Модернизация системы персональных финансов для обеспечения устойчивого развития российской экономики
  12. ОСОБЕННОСТИ ОПТИМИЗАЦИИ ПЛИТ С УЧЕТОМ ЗАПРОЕКТНЫХ ВОЗДЕЙСТВИЙ
  13. §2.3 Особенности профилактики и преодоления проявлений профессиональной деформации личности субъекта труда