<<
>>

§ 1.2. Становление и развитие российской администрации на Северном Кавказе (конец XVIII в. —1845 г.)

Со второй половины XVIII в. Российская империя, продвигаясь все дальше на юг, заключала с местными правителями новые договоры о мире, военных союзах и сотрудничестве, более известные как шертовые грамоты[108].

А к концу XVIII в. Российская империя начала переходить к более серьезным мерам по укреплению своих позиций в регионе.

По окончании русско-турецкой войны 1768-1774 гг. и заключения Кючук- Кайнарджийского мирного договора Россия упрочила свое положение на Кавказе. В этот период были заключены договоры о покровительстве народов Ингушетии (1770 г.), Осетии (1774 г.) и Чечни (1781 г.). Принципы взаимоотношений россий­ских властей с чеченскими обществами были оформлены специальной грамотой, представителями российской стороны в двухсторонних отношениях были опреде­лены кизлярский комендант и командиры кордонов Кавказской линии[109].

Важной вехой в истории становления российской имперской администрации на Кавказе стало присоединение в 1801 г. Восточной Грузии. По мнению некото­рых современных исследователей, именно присоединение Картли-Кахетинского царства к Российской империи выступило в качестве «спускового механизма» Кавказской войны[110].

Российское правительство долго колебалось в принятии данного решения, осознавая, что присоединив Грузию, империя будет вовлечена в открытую борь­бу за Кавказ, за который необходимо будет долго бороться с Турцией и Персией, а затем осваивать, «вписывать» в имперские структуры, российское политико­правовое пространство.

Российский историк З.Д. Авалов (Авалишвили) в начале двадцатого столетия писал: «Действительно, мы видим, что присоединение Грузии к России вызва­ло в Государственном Совете настоящие дебаты по вопросу внешней политики; редкий пример в истории Совета за этот век»[111]. Тем не менее, имперские амбиции и статус «сверхдержавы» взяли верх над принципом легитимизма.

Грузия вошла в состав империи, царская династия Багратидов была лишена престола и депорти­рована. Фундаментальные проблемы присоединения и социально-политического «освоения» Кавказа наполняются новым содержанием и окончательно перемеща­ются из теоретической в практическую плоскость.

С этого времени усиливается стратегическое значение Центрального Кавказа (Кабарда, Осетия), ставшего связующим звеном между Россией и Закавказьем. К тому времени история политических взаимоотношений российского государ­ства с князьями Кабарды насчитывала более двухсот лет, начиная с известных по­сольств в Москву верховного князя Кабарды Темрюка Идарова (1560-е гг.)[112].

Давность и прочность русско-кабардинских политических связей во многом предопределили «передовое» место Кабарды в практике российской администра­ции на Кавказе. Именно в Кабарде раньше других кавказских «субрегионов» была введена приставская система управления. Должность кабардинского пристава

в 1769 г. занял Д.В. Таганов, получивший воспитание и образование в Петербурге и принявший там крещение[113]. По вступлении в должность Д.В. Таганова снабди­ли специальной инструкцией[114], в которой были определены основные полномочия и направления деятельности кабардинского пристава. В функции пристава входи­ло «наблюдение за кабардинскими князьями», которые должны были согласовы­вать с ним свои действия. Кроме «ближнего» надзора за кабардинской аристокра­тией Д.В. Таганову поручалось наладить отношения с закубанскими черкесами[115].

Для сравнения отметим, что для «мирных» обществ Чечни и Ингушетии при­став был назначен только в 1818 г. В Дагестане имперская администрация долгое время и вовсе ограничивалась сменой враждебно настроенных ханов, беков и ка­диев на более лояльных представителей властно-религиозной элиты.

Кроме введения новых административных учреждений, имперские власти модернизировали в крае систему судопроизводства. И в этом случае Кабарда вновь стала своеобразным «испытательным полигоном».

Еще в 1793 г. здесь были учреждены так называемые «родовые суды» и «расправы», которые непо­средственно подчинялись моздокскому коменданту и учрежденному здесь в это же время Верхнему пограничному суду[116]. Новая судебная система довольно бы­стро обнаружила свои недостатки, которые поставили под сомнение ее эффек­тивность. Значительная часть кабардинцев рассматривала родовые суды и рас­правы как «противные магометанскому закону»[117]. Бойкот кабардинцами выборов в состав новых судебных инстанций вынудил российскую администрацию пойти на уступки. Так, в 1807 г. в Кабарде были учреждены духовные суды - мехкеме. Кабарда вступила в период «духовного правления», вновь став фактически не­зависимой страной. Как отметил В.Х. Кажаров: «Вся полнота власти перешла к мехкеме, которое занималось не только судебными делами, но и осуществляло главные управленческие функции в ее внутренней и внешней политике»[118].

Непрекращающиеся антиимперские выступления конца 80-х - начала 90-х гг. XVIII столетия, вызванные постройкой новых укреплений и вмешательством им­перских властей во внутренние дела населения Кабарды, вынуждали российскую

администрацию продолжить поиск оптимальной модели административно­судебной системы. В самом начале XIX в. российское правительство впервые попыталось установить на Северном Кавказе гражданское управление. В мае 1802 г. Коллегия иностранных дел признала необходимым передать кабардинцев, абазин и ногайцев из административного ведения Начальника Кавказской линии под управление нового должностного лица - главного пристава. Первым главным приставом стал коллежский советник Макаров, который согласно полученной им инструкции обладал значительной самостоятельностью и находился в непосред­ственном подчинении Коллегии иностранных дел[119]. Под началом главного при­става находились все частные приставы, кандидатуры которых он представлял на утверждение в Коллегию иностранных дел[120]. Однако, на практике власть главного пристава оказывалась только номинальной.

Приставы не пользовались заметным влиянием среди горской знати. Не имея собственных средств для предотвращения возникающих конфликтов они были вынуждены постоянно обращаться за помо­щью к военным, что подрывало их и без того скромный авторитет.

В том же 1802 г. имперское правительство решилось на давно назревшую административно-территориальную оптимизацию северокавказских террито­рий. Астраханская губерния, административно объединявшая до этого време­ни Северный Кавказ и Поволжье, была разделена на две части - Астраханскую и Кавказскую губернии[121].

В свою очередь Кавказская губерния учреждалась в составе пяти уездов: Кизлярского, Моздокского, Георгиевского, Александровского и Ставропольского. Административным центром губернии был определен Георгиевск. При этом ад­министрация Кавказской губернии была подчинена Начальнику (инспектору) Кавказской линии, астраханскому военному губернатору и главнокомандующему в Грузии, генерал-лейтенанту князю П.Д. Цицианову[122].

В истории развития российской администрации на Северном Кавказе пери­од деятельности в крае П.Д. Цицианова (1802-1806 гг.) представляет собой от­дельный этап, а многие начинания и замыслы «главноуправляющего» стали сво­его рода «дорожной картой» и были претворены в жизнь его последователями. Е.И. Кобахидзе отметила, что П.Д. Цицианов «первым из кавказских администра­торов сформулировал долгосрочную программу политико-административного подчинения Северного Кавказа, учитывавшую как специфику общественного устройства кавказских народов, так и их традиционную юридическую практику и конфессиональные предпочтения»[123].

Павла Дмитриевича иногда относят к числу деятелей, называемых «колониа­листами», которые полагали, что «окраины это колонии и не следует делать из них часть России»[124]. Между тем, в 1804 г. П.Д. Цицианов в рапорте императору Александру I от 23 марта 1804 г., касаясь положения в Кабарде, предлагал пре­образовать должность местного пристава в должность начальника. Кроме того, заменить наименование «Кабардинский народ» на «Кабардинскую область» так как, по его мнению, название кабардинский народ «само собою напоминает им (кабардинцам. - Авт. ), что оный есть как будто отдельное тело от Российской империи...»[125]. П.Д. Цицианов настаивал на замене гражданского чиновника во­енным в качестве представителя имперской администрации. Впоследствии этот принцип лег в основу системы военно-народного управления на Кавказе.

Главными средствами покорения и умиротворения Кабарды, а равно и все­го Кавказа П.Д. Цицианов видел, во-первых, «перемену воспитания» горцев, во- вторых, «введение роскоши», в-третьих, «сближение с российскими нравами»[126]. Последнее князь предполагал реализовать через соответствующую систему вос­питания и образования горской молодежи. Сыновей кабардинских аристократов предполагалось отправлять на обучения в георгиевское и екатериноградское учи­лища, а затем в кадетские корпуса. Образовательная политика играла важную роль в административной деятельности П.Д. Цицианова, но нередко первые шаги в распространении образования и просвещения на Кавказе сталкивались с труд­нопреодолимыми препятствиями.

Так, П.Д. Цицианов в отношении к министру народного просвещения графу П.В. Завадовскому от 28 декабря 1802 г. сообщал об открытии 22 сентября того же года в Тифлисе училища «для обучения благородного Грузинского юношества»[127]. В училище планировалось обучать чтению и письму на русском и грузинском языках, а число учеников должно было составлять 45 человек. Но, вернувшись в Тифлис, П.Д. Цицианов не смог обнаружить «ни учеников, ни учителей, ни даже училища», о чем с прискорбием сообщал министру[128]. Несмотря на первую неудачу, Павел Дмитриевич не оставил задуманного. Училище удалось открыть 21 мая 1804 г. Кроме того, П.Д. Цицианов рассчитывал открыть подобные учили­ща в Гори и Телави[129]. Главной задачей училища князь П.Д. Цицианов определил - дать «твердое и полезное основание Российскому языку»[130].

В повседневной работе имперской администрации постоянно возникали се­рьезные сложности ввиду незнания большей частью населения Кавказа русского языка. Указы имперских властей публиковались на русском языке и оставались для местного населения «загадочными письменами»[131]. Финансировать училище предполагалось за счет доходов от продажи шелка. П.Д. Цицианов надеялся, что деятельность училища поможет имперской администрации избавиться от такого порока как «недостаток в переводчиках»[132]. Необходимо отметить, что переводчики нужны были и лично П.Д. Цицианову, который, несмотря на своё грузинское про­исхождение, не владел грузинским языком, отчего, вероятно, испытывал сильный дискомфорт в общении с соплеменниками.

По социальному составу Тифлисское благородное училище первоначально было исключительно аристократическим учебным заведением. В училище обуча­лись не только представители грузинской знати, но и отпрыски северокавказской аристократии, в частности, сыновья таких влиятельных кавказских владетелей как Джафар-Кули-хан Шекинский и Ахмед-султан Элисуйский[133].

П.Д. Цицианов был автором и активным сторонником идеи отправления наи­более талантливых учеников гимназии на продолжение обучения в столичные университеты и институты, но реализовать все задумки князя в этом направлении удалось лишь много позже. Центральные власти не остались безучастными к судь­бе нового училища, прислав двух учителей русского языка, а также учебники. Для преподавания грузинского языка в новом учебном заведении П.Д. Цицианов по­просил католикоса Антония освободить от занимаемых должностей священни­ка Иоанна Картвелова и иеромонаха Неофита, которые должны были пополнить преподавательские кадры Тифлисского благородного училища[134].

Тифлисское благородное училище, как и другие образовательные учрежде­ния пограничья имело несколько характерных особенностей. Так, в частности, контингент учащихся был полиэтничным и поликонфессиональным по составу. Наряду с христианскими воспитанниками в училище отдавали на воспитание детей мусульманского вероисповедания. Крайне интересна личность первого ди­ректора Тифлисского благородного училища Алексея Петриева. В 1796 г. он за­кончил Астраханскую семинарию и поступил священником в соборную церковь Кизляра. В 1803 г. он был уволен Святейшим Синодом для вступления в монаше­ское звание, но в 1804 г. был назначен на должность директора Тифлисского бла­городного училища. Человек, безусловно наделенный административным талан­том, так как именно в годы его руководства училище добилось серьезных успехов и стало популярным среди кавказской элиты, он при этом несколько раз просил освободить его от занимаемой должности, которая год от года становилась все

более значимой. Петриев настойчиво выражал желание отойти от мирских дел, и перейти в монашеское звание, полностью посвятив себя церковному служению. Деятельность Петриева заметили и в далеком Петербурге. Остаться на своем по­сту Алексея Петриева просил сам император в своем Высочайшем рескрипте от 6-го ноября 1806 г[135]. Данный факт также позволяет говорить, что в Петербурге с вниманием относились к развитию образования на Кавказе, вероятно, понимая значимость проводимой политики в этой сфере. В 1810 г. Петриев ушел с поста директора училища. После его ухода дисциплина и профессионализм преподава­телей училища сильно упали. Русские учителя были замечены в пьянстве[136].

Тем не менее, Тифлисское училище достаточно быстро завоевало популяр­ность на Кавказе. Обучать детей в нем было очень престижно. Об этом свиде­тельствует то, что в 1806 г. число учеников, составлявшее 60 человек, по просьбе местного дворянства было увеличено еще на 25 человек[137].

После трагической смерти П.Д. Цицианова в 1806 г. командующим русской ар­мией на Кавказской линии и в Грузии был назначен опытный генерал И.В. Гудович. В историографии с его именем иногда связывается введение системы военно­народного управления на Кавказе, которое он якобы учредил в 1806 г. на терри­тории Кубинского ханства[138]. Единожды утвержденная данная позиция получила широкое распространение и поддержку со стороны авторитетных исследователей[139].

Ее основой служит факт проведенной И.В. Гудовичем замены во главе Кубинского ханства неблагонадежного Шейх-Али-хана лояльным беком, полу­чившем при этом «повышении» звание наиба. Но нам представляется, что на­значить на место хана-мятежника одного из беков имперскую администрация вынудила несговорчивость самого Шейх-Али-хана, а не какие-то соображения относительно усовершенствования местного управления. Очень скоро стало ясно, что поставленный вместо хана наиб Хаджи-бек «по большей части живет в деревне, и никакой силы не имеет в народе, что все подтверждают и кубинцы приезжающие в Баку по своим надобностям»[140]. И.В. Гудович не вводил никакого принципиально нового управления, граф просто заменил мятежного владетеля на лояльного, но не имеющего реальной власти бека. То, что Хаджи-бек получил должность наиба, вовсе не свидетельствует о связи этой должности с разделением территорий Северного Кавказа в 1858 г. на округа и наибства.

Более того, И.В. Гудович отнюдь не собирался раз и навсегда покончить с ханской властью в Кубе. Введение должности наиба не было стратегическим

решением, а диктовалось исключительно соображениями текущего момента. Главнокомандующий пытался проводить политику, при которой Шейх-Али-хан смог бы вернуться к управлению Кубинским ханством, но при условии безого­ворочного признания верховной власти российского самодержца. Последнее не трудно заметить на примере предписания И.В. Гудовича одному из подчиненных, в котором сказано: «... Ших-Али продолжайте ласкать, а между тем и держите онаго в неизвестности, дабы тем надежнее обратить его к верности и усердию для российского правления; не упускайте случаев уверять его, что владение его уже никогда из наших рук не выйдет, а потому оставил бы он уповать на персиян и сно­ситься с ними, а во всем вспомоществовал бы нашим пользам. Сим единственным средством он найдет во мне своего ходатая пред всемилостивейшим монархом, но прежде он не может достигнуть ханства Кубинского пока не придет ко мне, ибо на таковое важное достоинство должен он присягу принять в присутствии моем.»[141].

Как известно, одной из главных целей введения военно-народного управления было преодоление административной неразберихи, путем унификации и единоо­бразия управленческой деятельности. Действиями И.В. Гудовича двигали иные мотивы, смыслом которых было обеспечение лояльности жителей Кубы.

Представляется весьма показательным, что в записках о своей службе[142] граф И.В. Гудович не находит места для упоминания о своих административных ново­введениях в Кубинском ханстве. Между тем, бесспорно, что если бы ему действи­тельно приходилось бы вводить на Кавказе какую-то новую административную систему он, как человек честолюбивый, не преминул бы возможностью написать об этом потомкам.

В конце 1808 г. после неудачной осады Эривани, сославшись на тяжелую бо­лезнь, И.В. Гудович попросил отставку, получив которую незамедлительно по­кинул Кавказ.

Место И.В. Гудовича занял генерал А.П. Тормасов, управлявший краем в 1809­1811 гг. Новый командующий стремился избегать военных экспедиций против гор­цев, сосредоточившись на решении проблем гражданского характера. В рапорте на имя военного министра М.Б. Барклай де Толли А.П. Тормасов определил основы своей стратегии по умиротворению Кавказа в пяти пунктах: «1) Отнять у сих на­родов всякое сообщение с Турцией, которая влиянием своим подстрекает в них злобу к России, - что завладением береговых на Черном море крепостей и при­станей уже исполнено. 2) Мирных из них, жительствующих на плоскостях близ границы Кавказской линии, занимающихся хлебопашеством и скотоводством, не только не под каким предлогом не обижать, но покровительствовать и доставлять им возможные выгоды, - что отчасти исполнено учреждением в прошлом году для кабардинцев соляного магазина при прохладненском пограничном карантине.

3) Как горские народы по мухаммеданской религии управляются и в гражданских делах духовенством, то стараться, по прекращении сообщения их с Турцией, от­куда духовные чины к ним доставлялись, определять в сие звание людей благо­мыслящих, кротких и приверженных к России, дабы чрез них можно было знать все намерения горских народов и, так сказать, управлять их умами. 4) Содержать кордонную на Линии стражу наистрожайшим образом, чтобы при первом поку­шении горцев на внутренность Линии сии хищные злодеи не токмо были при­мерно наказаны, но совершенно истреблены . 5) Привлекать горцев в наши города, где устроить мечети, жилища для духовенства и при них школы для об­разования юношества; а наконец учредить торговое сообщение между ими и жи­телями Кавказской губернии»[143].

В соответствии с этой программой А.П. Тормасов предпринял попытку ре­организации учебных заведений на Кавказе, в частности наиболее крупного из них - Тифлисского благородного училища. В 1810 г. он обратился в Министерство народного просвещения с предложением преобразовать существующее учеб­ное заведение в Благородное Военное Училище, указывая на то, что «в нравах здешних жителей, а особливо дворянства, вкоренены дух и склонность к военной службе»[144]. По мнению главноуправляющего силы местного лояльного дворянства с наибольшей эффективностью возможно было использовать именно на военной службе.

Для реализации задуманного преобразования, А.П. Тормасов просил ми­нистра народного просвещения графа П.В. Завадовского назначить директором училища офицера, так как, по его мнению, мусульманских владетелей, желаю­щих отдать своих детей в учение, удерживал факт управления училищем право­славным священником[145]. Данный вопрос был передан на рассмотрение в Комитет о Военных Училищах, находившийся в ведении Великого князя Константина Павловича[146]. Однако дальше дело не двинулось.

Последующие несколько лет жизни училища отмечены крайне тяжелыми обстоятельствами. В Тифлисе в 1811 г. свирепствовала «заразительная болезнь». Родители учеников, опасаясь за жизнь и здоровье своих детей, увезли их в за­городные имения и селения[147]. Так училище во второй раз осталось без учеников и быстро пришло в запустение и даже «разрушилось»[148].

Учебное заведение европейского типа было новым явлением для Кавказа и его жителей. Обучение детей в нем кавказская аристократия воспринимала в первую очередь как атрибут социального престижа, а также как возможность

выгодно устроить карьеру подрастающего поколения. Новые знания, получае­мые в ходе обучения, не воспринимались как самоцель. Такой настрой уче­ников и их родителей сказывался на посещении занятий в училище, а, следо­вательно, и на успеваемости воспитанников. Часто случалось, что ученики «пропадали» из поля зрения учителей на несколько месяцев. Все это время они проводили в имениях своих родителей. Администрации училища боль­ших трудов стоило «вызвать» учеников обратно и вернуть их к обучению[149]. Стремительнее всего и практиче ски поголовно ученики покидали училище, если начинали распространяться слухи о нередких на Кавказе эпидемиях и болезнях, реальных и мнимых. Даже если в итоге опасения не подтвержда­лись и опасностей «заразительных болезней» не существовало, ученики еще долго не возвращались в училище, мотивируя свой отказ лаконичной фразой: «Жизнь дороже учения»[150].

В 1811 г. А.П. Тормасов ввиду одолевавшей его болезни покинул Кавказ. Управление краем было разделено между Ф.О. Паулуччи - управлявшим закав­казскими провинциями и Н.Ф. Ртищевым - осуществлявшем военное командо­вание и административное управление Кавказской линией и Астраханской гу­бернией. Но уже в 1812 г. Ф.О. Паулуччи был отозван с Кавказа и весь край был поручен управлению Н.Ф. Ртищева. Основными направлениями деятельности Н.Ф. Ртищева на Северном Кавказе стало укрепление Кавказской кордонной ли­нии и устройство меновых дворов. В 1812 г. кабардинцы получили Высочайшую грамоту, по которой среди прочего им позволялось свободно торговать на терри­тории Кавказской и Астраханской губерний[151].

В 1816 г. командующим Отдельным Грузинским корпусом и главноуправляю­щим на Кавказе стал А.П. Ермолов. Алексей Петрович воспринимал себя продол­жателем дела П.Д. Цицианова. Ему удалось воплотить в жизнь часть намерений П.Д. Цицианова в отношении управления Кавказом. Так, в 1820 г. с образованием Управления Кабардинской линии, была введена должность начальника, который одновременно являлся командующим указанной линии.

Показательно, что А.П. Ермолов, как и П.Д. Цицианов именно в ханствах ви­дел главную угрозу «прочному развитию гражданственности в крае». В одном из писем к М.С. Воронцову (Кавказскому наместнику в 1844-1854 гг.) А.П. Ермолов отмечал: «Терзают меня ханства, стыдящие нас своим бытием. Управление ха­нами есть изображение первоначального состояния обществ. Вот образец всего нелепого, злодейского самовластия и всех распутств, уничижающих человечество»[152]. Тем не менее, революционных изменений в управлении ханства­ми при А.П. Ермолове не произошло. Владетели были поставлены под контроль

военных чиновников, а некоторые административно-территориальные единицы подверглись укрупнению[153].

Серьезному реформированию в годы «проконсульства» А.П. Ермолова было подвергнуто управление Кавказской губернией. После уже упоминавшейся се­натской ревизии 1818 г. А.П. Ермолову было поручено внести предложения по усовершенствованию губернской административной системы. Согласно плану

А.П. Ермолова Кавказскую губернию ввиду малочисленности населения следова­ло переименовать в область, а административным центром назначить Ставрополь. «Проконсул Кавказа» отмечая особенности управления пограничной губернии, где тесно переплетены военные, гражданские и пограничные дела предлагал по­ставить во главе администрации «командира Кавказской линии под непосред­ственной зависимостью главноуправляющего Грузии и губернии Астраханской»[154].

Кроме того, А.П. Ермолов настоятельно рекомендовал упростить судебную си­стему в губернии (области) отмечая, «что нравы и образ жизни людей, в Кавказской губернии обитающих, имеют более нужды в простом полицейском надзоре, неже­ли в судебных установлениях, недостаток коего был доселе причиною больших по части полиции упущений.»[155]. А.П. Ермолов внес предложение об упразднении в Кавказской губернии уездных земских судов и учреждении окружных управ во главе с окружными начальниками в Ставрополе и Георгиевске. Кавказский глав­ноуправляющий несколько раз дорабатывал первоначальный текст программы преобразования губернии уже после введения первых изменений в управление южной окраиной. В дневнике А.П. Ермолова привлекает внимание запись, дати­рованная 22 августа 1822 г. (первый вариант плана реформ административного управления Кавказской губернии датирован 26 марта 1821 г.): «Из Екатеринограда отправлен в Санкт-Петербург проект о преобразовании Кавказской губернии, по­полненный некоторыми статьями, заимствованными из постановления о Сибири, с которым приказано было сколько возможно сообразоваться»[156]. Имперское пра­вительство пыталось использовать опыт управления сибирской окраиной при ре­формировании администрации на Кавказе.

По указу от 24 июля 1822 г. Кавказская губерния была переименована в область с центром в Ставрополе и во главе с командиром войск Кавказской линии[157]. В том же году А.П. Ермолов продолжил судебное реформирование Кабарды и в прокла­мации к кабардинскому народу извещал население об учреждении Временного кабардинского суда. Шесть лет спустя, в 1828 г. по аналогии с Временным

кабардинским судом, для осетин и ингушей был учрежден Владикавказский ино­родный суд. В том же году новый судебный орган был введен и в Чечне.

Введение новой судебно-административной системы сопровождалось, кроме всего прочего, существенным ограничением свободы передвижения кабардин­цев. Населению Кабарды было запрещено отлучаться куда-либо без «письменных видов». «На случай же необходимости в отлучке, - отмечает Н.Ф. Грабовский - они (кабардинцы. - Авт.) должны были получать печатные билеты: для поездки внутрь линии - от временного суда, за Кубань и в горы - от начальника в Кабарде, а при отъезде в дальние места России - от начальника Кавказской линии»[158]. Естественно, что подобные меры вызвали негативную реакцию кабардинцев, осо­бенно в рядах аристократии, многие представители которой встали на путь после­довательного сопротивления имперским устремлениям на Кавказе.

Очевидно, что Кабарда в кавказской политике А.П. Ермолова выступала в роли «авангарда» вводимых в крае судебно-административных преобразова­ний. Именно на ее территорию первоначально распространялось действие новых инстанций, которые впоследствии вводились и на земли сопредельных народов. В тоже время, методы, которые использовала имперская администрация при вве­дении и утверждении новых институтов, правил, распорядков в Кабарде не отли­чались от методов, практиковавшихся в отношении иных территорий Северного Кавказа.

А.П. Ермолов в своих действиях нередко опирался на кабардинскую знать, представители которой находились на российской службе. Традиция служ­бы адыгов в армии российского государства берет свое начало еще с середины XVI в. Среди кабардинцев в конце XVIII - первой четверти XIX вв. большой авторитет имел К.Д. Джанхотов, происходившей из знатного княжеского рода Бекмурзиных[159]. В 1787-1788 гг. К.Д. Джанхотов участвовал в экспедиции ка­бардинцев под командованием бригадира Горича в Закубанье против турок и крымского войска. К.Д. Джанхотов принимал активное участие в деятельности новых судебно-административных органов в Кабарде. В 1796 г. он был произ­веден в подполковники «за отличное усердие при учреждении Родовых судов», а в 1822-1830 гг. являлся председателем Кабардинского временного суда[160]. Кроме официальных должностей К.Д. Джанхотов исполнял роль посредника между А.П. Ермоловым и кабардинцами. На кабардинского князя русский генерал

нередко возлагал обязанности герольда, который должен был оглашать решения «проконсула Кавказа» «всем прочим князьям, узденям и народу Кабардинскому»[161]. Это являлось одним из следствий общего упадка значения горской знати в кон­це XVIII - начале XIX вв., происходившего на фоне инкорпорации Кавказа в состав Российской империи. А.П. Ермолов слабо прислушивался к мнению К.Д. Джанхотова, когда тот позволял себе критические замечания в адрес глав­ноуправляющего. Это особенно показательно на примере истории «наказания Трамова аула». К.Д. Джанхотов выразил свое недоумение суровой карательной акцией имперской администрации, проведенной в отношении жителей кабардин­ского поселения. Однако на А.П. Ермолова это не имело никого воздействия. В от­ветном письме «проконсул Кавказа» не преминул возможностью «устыдить» ка­бардинского князя за служебную нерадивость: «Трамов аул наказал я как притон разбойников и не имел причины уведомлять вас о том, ибо если вы удовлетворяли за некоторые грабежи и похищения, никогда однако же посредством вашим не вы­дан ни один мошенник к наказанию и, конечно, не от того, чтобы в них был недо­статок, когда и между хорошими и известными фамилиями таковые находятся»[162]. Несмотря на то, что кабардинцы имели давние политические связи с российским государством, для них не делалось исключения, когда речь заходила «о необходи­мости» проведения карательных акций.

Следуя своей тактике прочного присвоения территории проживания кавказ­ских народов, А.П. Ермолов не ограничивался разовыми военными экспедиция­ми, но активно сооружал новые укрепленные линии, разделяя или переселяя ав­тохтонное население. Новая Кабардинская укрепленная линия, сооруженная при А.П. Ермолове в 1822 г. подходила к подошве Черных гор. Аулы местных жителей были переселены на плоскость. В письме к М.С. Воронцову А.П. Ермолов не без гордости отмечал: «В 1822 году целое население Кабарды сведено с гор и поселе­но на плоскости. У самого подножия гор устроена цепь крепостей, пресекающих все арбеные дороги»[163]. Одной из задач новой кордонной линии было воспрепят­ствовать естественным связям кабардинцев с закубанскими горцами. В представ­лении А.П. Ермолова главным содержанием этих связей являлось «подстрекатель­ство к мятежам». Насильственно переселенному населению Кабарды было трудно адаптироваться к изменившимся условиям жизнедеятельности. Как отмечается в «Описании Кабарды 1827 года»: «Народ и по сие время привержен к своим прежним местам и неоднократно настаивали просьбами, из главного начальства о дозволении переселиться им на оные.. .»[164]. Эти просьбы остались без удовлет­ворения. Как видно из переписки А.П. Ермолова с М.С. Воронцовым «прокон­сул Кавказа» придавал огромное значение задаче переселения кабардинцев: «Мне

надобно было усадить на плоскости кабардинцев и отнять убежище в горах»[165]. Ввиду произошедших событий, 1822 г. в новейших исследованиях обозначается как время завершения завоевания Кабарды[166]. К уже приводимой в историографии аргументации данного положения добавим, что после насильственного пересе­ления кабардинцы оказались совершенно беззащитны перед экзекуциями рос­сийских войск. В таких условиях решиться на открытое выступление против им­перии было невозможно. Сам А.П. Ермолов в этой связи отмечал: «Да если бы и могла она (Кабарда. - Авт. ) возмутиться, то ее задавить возможно, и жены, дети и имущество от нас укрыться не могут»[167].

В политике А.П. Ермолова в Кабарде, как и на Кавказе в целом, важную роль играли экономические факторы давления на местное население. Так, А.П. Ермоловым была ужесточена таможенная политика в регионе[168]. Кроме того, имперская администрация монополизировала торговлю солью, в результате чего кабардинцы были вынуждены обменивать свои товары на соль при меновых дво­рах, что обходилось им значительно дороже, чем при свободном обмене с рус­скими крестьянами-переселенцами. Отсутствие соляных месторождений в горах, жизненная важность этого продукта обусловила его значение в торговом обмене горцев с русскими. Понимая роль соли в хозяйстве народов Северного Кавказа, монополизировав и регламентировав ее продажу, российские власти получили до­полнительный ресурс давления на горцев[169]. Кабардинские князья несколько раз обращались к А.П. Ермолову с просьбой уменьшить цену соли, но всегда получа­ли отказ: «Цену соли уменьшить не могу»[170].

«Проконсул Кавказа» не в пример своим предшественникам (А.П. Тормасову и Н.Ф. Ртищеву) являлся противником различных уступок горским обществам, связанным с ведением торговых операций. Тем временем торговые контакты с горцами в предшествующий период стали широко распространены, а благодаря ведению выгодной торговли с горцами некоторые предприниматели приобрели в крае немалый политический вес. Наиболее заметным среди них был российский коммерсант генуэзского происхождения Р.А. Скасси, который некоторое время пользовался покровительством местных властей и Министерства иностранных

дел Российской империи[171]. Р.А. Скасси выступал за развитие свободной торговли с черкесами на меновых дворах, и жестко критиковал местную администрацию за отход от этого принципа: «Меры, принятые, без сомнения, в пользу казачьей казны, запретили свободу меновых рынков. Их отдали предпринимателям, кото­рые откупили также водку и рыбные ловли. Эти предприниматели пренебрегают деталями рынков, и сводят все на одну соль, тогда как черкесам нужны и дру­гие товары. А цена соли ими так поднята, что черкесы предпочитают искать ее на очень большом расстоянии от себя в Анапе. Турки же с очень большими из­держками принуждены приезжать с Мраморного моря или из Анатолии закупать русскую же, крымскую соль в Козлове и везти ее в Анапу. И, тем не менее, они ее продают черкесам дешевле, чем русские. Этой мерой рубится связь, которая могла бы удерживать черкесов в нашем соседстве; таким образом, на плохом понимании основанная скаредность предпринимателей приводит эти народы к тому, чтобы разбоями добывать себе то, чего они не в состоянии закупить за свои продукты»[172].

Р.А. Скасси удалось достигнуть определенных результатов в развитии торгов­ли с черкесами, которые вырубили для отпуска в Россию свыше двух тысяч кор­ней строевого леса. В 1821 г. для руководства торговыми операциями с горцами была создана специальная административно-коммерческая организация, которую возглавлял «Попечитель торговли с черкесами и абазинцами». Попечителем был назначен Р.А. Скасси, а комиссарами К.И. Тауш и Л.Я. Люлье[173]. Комиссары под­держивали связи с кунаками-черкесами, и выступали посредниками при торговых сделках. Отметим, что Л.Я. Люлье удалось собрать ценнейший этнолингвистиче­ский материал об адыгах, которым пользовались многие поколения кавказоведов[174]. Торговля с черкесами и другими горцами являлась не только выгодным коммер­ческим предприятием, но и способом узнать, и понять культуру, нравы, обычаи кавказских народов. Вероятно, органичное и последовательное развитие практи­ки мирных контактов между империей и горцами могло быть альтернативой тра­гедии мухаджирства - насильственного исхода адыгов с земли предков. Однако деятельность Р.А. Скасси и возглавляемого им попечительства натолкнулась на противодействие со стороны А.П. Ермолова. Алексей Петрович считал деятель­ность и планы попечительства Р.А. Скасси бесполезными: «Но превосходная сия теория чрезвычайно неудобна в приложении, если не совсем невозможна»[175].

Между тем, комиссары торгового попечительства К.И. Тауш и Л.Я. Люлье нахо­дясь среди черкесов и имея связи со знатнейшими из них, способствовали пере­ходу целых сообществ на пророссийские позиции[176].

Торговому попечительству не суждено было достигнуть конечной цели - мир­ного присоединения Черкесии к Российской империи. Неоправданно жестокие и безадресные карательные экспедиции командующего Войском Черноморским генерал-майора М.Г. Власова, ставленника А.П. Ермолова[177], возбудили в черкесах оправданное недовольство и жажду мщения. Отметим, что А.П. Ермолов лично направлял, и контролировал карательные акции, проводимые М.Г. Власовым[178]. Противодействие А.П. Ермолова во многом способствовало сворачиванию дея­тельности торгового попечительства и сделало неизбежным его окончательную ликвидацию в 1829 г.

Пренебрежение вопросами развития торговли отчасти компенсировалось в деятельности А.П. Ермолова повышенным вниманием к расширению и со­вершенствованию работы учебных заведений в крае. Империя укрепляла свои позиции на Кавказе. Администрация расширялась, квалифицированных чинов­ников недоставало. Теперь уже все больше требовалась не просто лояльная кав­казская аристократия, а образованный класс, способный к плодотворной служ­бе - новая элита, по-европейски образованная и по имперски воспитанная. Для России появление новых учебных заведений на окраинах государства было во­площением имперской миссии, смысл которой отчетливо сформулировал в 1817 г. С.С. Уваров, в то время президент Российской академии наук, а также попечитель Петербургского учебного округа: «Никакая сила человеческая не может более противоборствовать могущественному гению Европы. В общем просвещении на­ходится залог общей независимости. Завоевание без уважения к человечеству, без содействия новых, лучших законов, без исправления состояния побежденных - тщетная, кровавая мечта, но побеждать просвещением. распространением наук и художеств, образованием и благоденствием побежденных - вот единственный способ завоевания, от коего ныне можно ожидать прочности вековой.»[179].

С.С. Уваров имел значительное влияние во властных верхах, не случайно впоследствии он стал главным идеологом русского самодержавия. Вероятно, его слова отражали воззрения имперской власти на способы утверждения рос­сийского влияния во вновь присоединенных территориях. Новые оттенки к концепции С.С. Уварова добавила речь профессора Казанского университе­та О.М. Ковалевского (1801-1878), прочитанная им во время университетского

торжественного собрания 8 августа 1837 года. О.М. Ковалевский отметил, что России принадлежит почетная роль осуществления синтеза европейских и ази­атских культур: «.Провидение, управляющее судьбами России, предназначило ей быть посредницею между Европой и Азией для сообщения сей. части све­та плодов истинного образования, которое мы сами приобретаем с неимоверным трудом.»[180]. Схожих взглядов придерживался и адмирал Н.С. Мордвинов, член Государственного совета. В 1816 г. адмирал подал на рассмотрение Комитета ми­нистров записку, посвященную «умиротворению» Кавказа. В записке содержа­лись предложения о том, как способствовать просвещению кавказской окраины империи, а также был выдвинут тезис о необходимости развития экономических и торговых связей с жителями Кавказа, что должно было смягчить нравы горцев. Политика просвещения становилась важной составляющей в программе инкорпо­рации «загадочных земель Востока» в состав Российской империи.

Тем временем, положение дел на Кавказе в области развития и просвеще­ния оставалось малоудовлетворительным. Главным показателем успехов учени­ка, считалось знание им русского языка. И здесь результаты были неутешитель­ны. В конце 1814 г. Грузинский губернатор генерал-майор Симонович сообщал главнокомандующему генералу Н.Ф. Ртищеву: «Ученики высших классов толь­ко учатся писать, а из учеников низших классов многие не знают еще говорить на Российском языке, хотя они года по два и более учатся»[181]. В том же докумен­те Симонович излагает причины столь неудовлетворительного положения дел: «Причина сей беспечности та, что каждый из них (грузинских князей и дворян. - Авт.) сына своего, получившего хотя мало познание о русском языке, тотчас спе­шит записать в статскую службу, единственно для того, дабы там скорее вывести его в чины и он бы получал жалованье»[182]. Разумеется, подобные чиновники были мало полезны для коронной власти, не говоря уже об издержках на их содержание.

Пытаясь преодолеть кризисные явления в сфере, имеющей стратегиче­ское значение местная администрация начала пересматривать учебный курс Тифлисского благородного училища. В начале 1819 г. тифлисский губернатор Р.И. Ховен и А.П. Ермолов просят назначить новые классы (предметы) к пре­подаванию, а именно:1) татарского языка, «весьма употребительного в здешнем крае, и необходимого в особенности для пользы службы»; 2) геодезии; 3) полевой фортификации; 4) гражданской архитектуры; 5) танцев; 6) ситуации[183]. Тифлисское благородное училище превращалось из «светоча праздного просвещения» в шко­лу подготовки служилой элиты. Происходила трансформация социокультурной миссии училища. В учебном заведении теперь не только приобщали к русскому языку, но давали принципиально новые, профессиональные знания.

Администрация А.П. Ермолова с большим вниманием относилась к необхо­димости пополнения числа учащихся училища, особенно если отчетливо видела перспективу их скорого применения по службе. Один из ближайших сподвиж­ников А.П. Ермолова генерал-лейтенант И.А. Вельяминов, занимавший долж­ность управляющего гражданской частью на Кавказе, сурово отчитал Р.И. Ховена за отказ от принятия в обучение грузинского дворянина Николая Дарафанидзе. По мнению И.А. Вельяминова, этот дворянин «... имея уже поверхностные зна­ния в языках грузинском и российском, усовершенствуясь в них несколько, мо­жет поступить с пользою в военную службу, к чему, как известно мне, имеет он расположение»[184].

Инкорпорация Кавказа в пространство империи проходила в условиях хро­нического недостатка кадров квалифицированных чиновников местной адми­нистрации. Русские чиновники с неохотой ехали в незнакомый край, который к тому же имел репутацию «теплой Сибири», места для изгнанников, подвер­гнутых остракизму столичными сообществами. Среди тех чиновников, которые все же прибыли на Кавказ, трудно было отыскать человека, знавшего край, его особенности, традиции и обычаи местного населения. Без этих качеств эффек­тивная административная работа на Кавказе была немыслима и, чаще всего, при­водила к потере авторитета коронной власти. Неудивительно, что задачи разви­тия просвещения и образования в крае стояли в центре деятельности кавказских главноуправляющих.

При начальствовании на Кавказе И.Ф. Паскевича (1827-1831 гг.) Тифлисское благородное училище было преобразовано в гимназию (1830 г.). Но несмотря на все усилия, коронную власть продолжала беспокоить нехватка профессиональных чиновничьих кадров. В частности, следующий главноуправляющий Г.В. Розен (1831-1837 гг.) был вынужден признать полное отсутствие в крае русских чинов­ников, знающих местные языки[185]. Вероятно, это было одной из причин увеличи­вающегося числа детей русских чиновников среди воспитанников гимназии. Так, в 1840 г. из 70 казенно-коштных воспитанников Тифлисской гимназии, состоя­щих в пансионе, 30 было из детей русских чиновников и 40 из детей закавказских дворян[186].

Еще одним светским учебным заведением на Кавказе стала открытая в 1837 г. Ставропольская гимназия. Как и Тифлисское благородное училище, Ставропольская гимназия была ориентирована, прежде всего, на подготовку ква­лифицированных чиновников для нужд кавказской администрации. Развитие Ставропольской гимназии было более последовательным во многом благодаря опыту Тифлисского училища. В истории двух крупнейших учебных заведений кавказского края можно найти много общего. При Ставропольской гимназии

в 1839 г. был открыт пансион, в который принимали не только уроженцев Кавказа, но и детей русских чиновников. Однако этот шаг был определен не только нуж­дами администрации края, но и настойчивыми пожеланиями представителей русских дворян и чиновников, живших на Кавказе. Еще в 1835 г. предводитель дворянства Кавказской области Е.Е. Ростованов в письме министру внутренних дел отмечал: «.из всех неудобств для дворян и чиновников Кавказской области главнейшее есть совершенная невозможность дать детям своим приличное вос­питание; ибо хотя для детей мужского пола и имеется в Ставрополе народное учи­лище, но преподаваемые в нем науки недостаточны для того, чтобы окончившие курс учения могли поступать на службу, сообразно с изданными для сего прави­лами, или в одно из высших учебных заведений. Кавказское дворянство очень бедно, почему не может отправлять детей своих для воспитания в другие отдален­ные города. Притом заочное воспитание детей иногда может повредить только пи­томцам, и этот вред поздно уже исправить. Тогда как воспитывая детей на своих глазах, дворяне всегда могут своевременно исправить зло, происшедшее или от дурных порядков в учебных заведениях, или от нехороших учителей»[187].

Как и Тифлисское училище (гимназия), учебное заведение в Ставрополе бы­стро приобретает популярность и становится крупнейшим учебным заведением Северного Кавказа. Это объясняется не только острой нехваткой кадров импер­ской администрации и потребностями местного русского и горского дворянства, но и стремительным социально-экономическим развитием Ставрополя. Одним из самых впечатляющих показателей является рост численности населения в городе. За период 1825-1856 гг. население Ставрополя выросло в 5 раз, с 3,6 тысяч до 17,3 тыс. чел. В 1847 г. население Ставрополя составляло 12,6 тыс. чел. (порядка 1300 детей младшего школьного возраста), что существенно больше населения других городских центров Северного Кавказа. Население Моздока и Кизляра на­ходилось на уровне 8-9 тысяч человек (чуть меньше 1000 детей школьного воз­раста); Георгиевск в 1847 г. имел 2,1 тыс. жителей[188].

Еще более востребованным учебное заведение стало после открытия в 1842 г. при гимназии подготовительного отделения для горских мальчиков, собирающих­ся затем поступать в кадетские корпуса и военные вузы. Отделение было рас­считано на 50 человек. Именной список «воспитанников благородного пансиона Ставропольской губернской гимназии из детей почтенных горцев», который дает­ся в отчете инспектора Кавказского учебного округа от 24 января 1853 г., выгля­дел так: «Бек-Мурза Ахлов - сын поручика, Мурза-Бек Канмурзин - прапорщик, Батыр-Гирей Кешев - князь; Заурбек Кафусов - князь, Кази Атажукин - князь, Николай Соколов, Сагай-Гирей Ханов - прапорщик, Хадис Мансуров - прапорщик, Юсуф Шихалов - сын майора, Гадо Тхостов - поручик, Касай Мансуров - князь

ногайский, Эдигей Мансуров - князь, Хаджибек Киндзов - прапорщик, Мурзабек Куденетов - сын князя»[189].

При обучении в гимназии, которое для горца становилось новым социокуль­турным опытом, традиционные горские обычаи продолжали присутствовать в его жизни. При этом зачастую традиции позволяли ученикам горцам быстро освоить­ся и не отставать от своих русских одноклассников. Так, директор Ставропольской гимназии Я.М. Неверов писал: «Здесь дикие племена Кавказа могут служить по­учительным примером для цивилизованных наций. Известно, что отдают своих детей посторонним лицам на воспитание. Атылык вполне заменяет отца, и горец понятие об аталыке переносит на начальника заведения, в коем воспитывается, потому что других отношений он не понимает. Вот почему эта система простоты, отсутствия всякой официальности, атмосфера любви, доверия необходимы для раскрытия его богатой натуры, иначе. понятие аталыка будет нарушено»[190].

В Ставропольской гимназии, как и в Тифлисской гимназии, ученики обуча­лись не только русскому языку, но и местным языкам. Большим событием в куль­турной жизни Кавказа стало разрешение правительства изучать в гимназии чер­кесский язык. Черкесский язык изучали не только горские дети, но и дети русских чиновников и офицеров по букварю, составленному преподавателем гимназии, черкесом Умаром Берсеем.

Необходимо отметить, что развитию образования и просвещения на Кавказе способствовал значительный «спрос» со стороны местного населения. Имеются сведения об обращениях местных жителей к представителям российской адми­нистрации с просьбой открыть учебные заведения для горской молодежи. Так, в частности, кабардинские аристократы в 1840 г. обращались к Начальнику центра Кавказской линии генерал-майору А.Г. Пирятинскому с вопросом об от­крытии при Нальчикской крепости училища[191]. Интересно, что для строительства здания желаемого училища они обязались самостоятельно «заготовить лес и все нужные к тому материалы»[192]. Еще более примечательной представляется позиция занятая по этому вопросу эфендием Большой Кабарды Умаром-хаджи. Духовный лидер кабардинцев в письме к А.Г. Пирятинскому отмечал, что в случае если «благомыслящее начальство воззрит милости о том, чтобы учредить в Кабарде училище для обучения кабардинских детей, то я обещаю все, что только мне

в годовой доход при настоящей моей обязанности приходиться будет, как то: из баранов, рогатого скота, меду, проса и прочего подлежащего мне в пожертвование от народа, по учреждению училища определяю на содержание оного с полным удовольствием»[193]. Подчеркнем, что речь шла об образовании светского учебного заведения, в котором горцы обучались бы русскому и другим языкам (восточным). Приведенное свидетельство противоречит широко распространенному мнению, согласно которому «мусульманская духовная элита Северного Кавказа с опаской следила за распространением русскоязычного светского образования»[194]. Вероятно, часть мусульманского духовенства отчетливо осознавало масштабность послед­ствий вхождения Северного Кавказа в культурно-цивилизационное пространство Российской империи.

Подготовка чиновников и офицеров для нужд края стала главной задачей раз­вития образования на долгие годы. Работа учебных заведений контролировалась и направлялась лично первыми лицами российской администрации на Кавказе. Открытие учебных заведений стало, до времени учреждения Кавказского намест­ничества, наиболее значимым событием в жизни края[195].

В конце 1830-х гг. имперские власти предпринимают масштабную попыт­ку реформирования судебно-административной системы на южной окраине. В 1837 г. для обсуждения и общей координации предстоящих преобразований был образован Комитет об устройстве Закавказского края. Комитет об устрой­стве Закавказского края приобрел особую значимость в 1840 г. Причиной это­му послужило обсуждение проекта административной реформы сенатора П.В. Гана. Именно комитет был призван осуществлять «высший надзор за успеш­ным введением за Кавказом нового гражданского устройства»[196]. О повышении статуса института свидетельствует и то, что в его состав вошли видные пред­ставители имперской бюрократической элиты: А.И. Чернышев, Е.Ф. Канкрин, П.Д. Киселев, параллельно возглавлявшие важные министерства[197]. Однако, круг полномочий комитета был ограничен, на его рассмотрение подавались дела, касающиеся исключительно хода выполнения и результатов реформы П.В. Гана[198].

В марте того же года создается специальная комиссия для инспекции кав­казских дел под руководством барона П.В. Гана, сумевшего убедить императора Николая I в необходимости распространения на Кавказ российской губернской

системы. В 1840 г. согласно проекту комиссии П.В. Гана местное управление на Кавказе было в значительной степени унифицировано с устройством внутренних губерний России. Все гражданское судопроизводство было переведено на обще­российский порядок. Исключение было сделано только для суда по шариату, ко­торый был сохранен. Реформы сенатора П.В. Гана были крайне неудачны, в своих записках барон М.А. Корф оставил о них такую характеристику: «Многое на деле оказалось несоответствующим местным нуждам, даже невозможным в испол­нении; другое противное нравам и навыкам жителей возбудило ропот. народу, лишенному прежней быстрой азиатской расправы, окутанному неизвестными и чуждыми ему формами, подверженному новым притеснениям, стало еще хуже и тяжелее, чем когда-либо.»[199].

В ряде областей края вспыхнули вооруженные восстания, наиболее крупным из которых стало Гурийское восстание 1841 г. Император Николай I желая полу­чить достоверные сведения о военно-политической ситуации на Кавказе, отпра­вил в край с ревизией военного министра А.И. Чернышева. О высокой степени доверия А.И. Чернышеву свидетельствуют слова высочайшего рескрипта импера­тора: «Предоставлением вам сих прав, заменяя поездкой вашей собственное мое посещение, я убежден, что вы, вполне постигая виды мои, оправдаете мои ожида­ния с тем усердием и прозорливостью, с коими вы исполняли уже столько важных поручений»[200].

С завершением своей поездки по Кавказу в 1842 г. А.И. Чернышев предста­вил российскому императору подробный доклад, содержащий, кроме прочего, рекомендации по усовершенствованию системы управления краем. Очень ско­ро последовали масштабные изменения в деятельности Комитета об устройстве Закавказского края. Сменив название на Комитет делам Закавказского края, он значительно расширил свою юрисдикцию. Если ранее в учреждение поступали дела касающиеся подготовки и проведения административной реформы, то со­гласно новому положению на рассмотрение комитета направлялись все дела по управлению краем, в которых необходимо было участие императора[201].

В тоже время, для решения административных проблем, с которыми столкну­лась империя на Кавказе, был создан еще один профильный институт - Временное отделение в составе Собственной Его Императорского Величества Канцелярии[202]. При этом, на Временное отделение возлагалось производство дел, требовавших для разрешения скорого принятия новых законодательных мер.

Состав комитета остался неизменным, а его председателем, разумеется, остался А.И. Чернышев. Таким образом, учреждение приобрело высокий статус,

превратившись из неформальной организации, а затем учреждения с ограничен­ными функциями в полноценный институт государственной власти.

Наряду с планами по унификации управления Кавказом в среде опытных кавказских офицеров и администраторов стали появляться проекты переустрой­ства администрации края, основанные на накопленном местными российскими властями опыте и учете особенностей социально-политической жизни горских обществ.

В 1839 г. командующим войсками на Кавказской и Черноморских линиях П.Х. Граббе (1839-1843) составил «Проект положения об управлении мирными гор­скими племенами»[203]. Для нас представляет интерес тот факт, что в этом документе было предложено новое административно-территориальное деление всей (под­властной империи) территории Северного Кавказа. При этом в качестве админи­стративных единиц выделялись приставства, а внутри них - округа[204]. Отдельно обращалось внимание на необходимость учитывать в отношении местных на­родов «степень их покорности русскому правительству, степень развития у них гражданского устройства, их обычаи, взаимные их сношения и вообще местные обстоятельства»[205].

Проект П.Х. Граббе не был реализован, но именно в его духе были выдержаны и последующие подобные преобразовательные планы. К 1842 г. относится «Очерк плана покорения кавказских горских народов» генерал-майора М.Ф. Кудашева[206]. В главе, посвященной преобразованию управления на Кавказе, М.Ф. Кудашев выделил основные принципы, в соответствии с которыми должна быть устрое­на местная администрация: «Им (горцам. - Авт.) нужно управление твердое, но справедливое, с примесью природных своих обычаев, когда эти обычаи не про- тивуречат нравственности и благодетельным видам правительства»[207].

Уже к началу 1840-х гг. многие представители имперской администрации на Кавказе были уверены в том, что административное реформирование в крае не­возможно без интеграции с местными социальными и управленческими практи­ками, построенными на традиции и обычном праве. Накопление сведений об осо­бенностях социально-политической организации и хозяйственного уклада горцев Северного Кавказа являлось немаловажным фактором в поиске оптимальной мо­дели управления южной окраиной империи.

<< | >>
Источник: Хлынина, Т.П., Кринко, Е.Ф., Урушадзе, А.Т.. Российский Северный Кавказ: исторический опыт управления и форми­рования границ региона. - Ростов н/Д: Изд-во ЮНЦ РАН,2012. - 272 с.. 2012

Еще по теме § 1.2. Становление и развитие российской администрации на Северном Кавказе (конец XVIII в. —1845 г.):

  1. Хлынина, Т.П., Кринко, Е.Ф., Урушадзе, А.Т.. Российский Северный Кавказ: исторический опыт управления и форми­рования границ региона. - Ростов н/Д: Изд-во ЮНЦ РАН,2012. - 272 с., 2012
  2. Организационно-правовые основы становления и развития органов дознания в России (к 300-летию образования полиции России): моно­графия. — СПб.: Изд-во СПб ун-та МВД России,2018. — 180 с., 2018
  3. Модернизация системы персональных финансов для обеспечения устойчивого развития российской экономики
  4. Рагулин А.В.. Трактат об Обращении 32-х, принципах, дискриминации и демократии в российской адвокатуре: монография. (пре- дисл.: Г.Б. Мирзоев, послесл.: А.В. Воробьев) - Москва.: Российская академия адвокатуры и нотариата, Евразийский научно-исследовательский институт проблем права,2019. - 584 с., 2019
  5. Медведева Екатерина Алексеевна. ПРАВОВОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ПО СОХРАНЕНИЮ ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ РОССИИ В XVIII - ХХ ВВ. (ИСТОРИКО-ПРАВОВОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ). Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Москва - 2019, 2019
  6. Персональные финансы в российской экономике[40]
  7. § 6. Разъяснения Верховного Суда Российской Федерации как форма судебного надзора
  8. История российского правосудия: учеб. пособие для студентов вузов, обучающихся по специальности «Юриспру­денция» / [А.А. Воротынцева и др.]; под ред. Н.А. Колоколова. — М..2012. — 447 с., 2012
  9. 1. Возникновение и развитие административного (полицейского) права
  10. Современная российская государственность. Проблемы госу­дарства и права переходного периода; учеб, пособие для студентов вузов, обучающихся по специальности «Юриспруденция» / И В, Дойников, НД. Эриашвили. — 2-е изд., перераб. и дол, — М.:,2015. - 144 с., 2015