<<
>>

На запад, к Питтсбургу

Хотя в западную часть Пенсильвании можно было попасть разными путями, путешественники пользовались пре­имущественно одним — вдоль голубой Джуниаты. Тропинки по берегам при­токов Джуниаты вели к подножию горных гряд Аллеганского плато, отгораживающих Питтсбург от осталь­ной Пенсильвании; они пересекали горы и, петляя среди лесных зарослей, уходили к плодородной долине Огайо и прериям Среднего Запада.

Другие тропы шли вверх по берегу Саскуиханны, вдоль Западной Саскуиханны, затем по водоразделу к реке Аллегейни и по ней — вниз к Питтсбургу. Но чаще, чем другими, люди пользовались тропинками, идущими вдоль течения Джуниаты, поскольку они протянулись почти строго с востока на запад.

И сама долина Джуниаты, и ее окрестности представляли собой перво­классные охотничьи угодья, и потому эти земли высоко ценились их вла­дельцами — ирокезами. Даже в начале XIX столетия [примерно в 100 км к северо-западу от Вашингтона] еще нередко можно было видеть стаи диких индеек. Птицы прогуливались прямо по тропе, и здесь на них наты кались путешественники. Индейки были невероятно жирны. По словам одного путешественника, побывавшего на реке Аллегейни, «они так отя­гощены жиром, что с трудом летают. Нередко случается, что когда под­стреленная индейка падает с дерева на землю, она лопается от удара». Один пенсильванский поселенец как-то зимой ухитрился загнать стаю диких индеек в свой птичник и содержал их там в одомашненном состоянии х.

Из другой дичи здесь водились вальдшнепы, селившиеся на заболочен­ных участках (ныне в большинстве своем уже осушенных), перепела, шот­ландские куропатки и странствующие голуби. Жареный вальдшнеп — подлинный деликатес, но белые люди обнаружили вскоре, что там, где особенно много этой птицы, таится малярия. В поисках червей вальдшнеп любит рыться своим длинным и нежным клювом в мягком грунте, и сле­

довательно, где вальдшнепы — там болота, где болота — там комары, где комары — там малярия, хотя в тот непросвещенный век никто не дога­дывался о существовании подобных связей.

Город Истон на реке Делавэр превозносили как место, благодатное для жизни, «ибо он избавился от лихо­радки, свойственной той стране, и это произошло лишь благодаря тому, что на расстоянии ближайших пяти миль от городской ратуши здесь не гнездились вальдшнепы» х.

Помимо оленей (они были повсюду), в здешних лесах пасся «черный американский лось», или «черный обыкновенный лось». Водился здесь и «серый лось», то есть обычный лось наших дней; по берегам Джуниаты, вероятно, обитало не меньше животных, чем по берегам Западной Саскуи- ханны, а там, как мы знаем, их было предостаточно.

Черные медведи, встречавшиеся в долине Джуниаты, несмотря на свое название, в действительности могли иметь самую разнообразную расцветку. Помимо обычных черных экземпляров, попадались коричневые, красные и даже желтые. Рассказывают, что последний красный медведь был убит в 1912 году, а последний коричневый — в 1914 году. Первые белые не сни­сходили до охоты на «мелкую дичь»— волков, диких кошек и лис. По бере­гам рек можно было увидеть норы бобров, однако начиная с XVIII сто­летия путешественники почти не упоминают о них [260][261].

Жил в Пенсильвании и лесной бизон — вид, отличный от бизона прерий, несколько крупнее последнего (хотя рассказы о самцах весом в тонну, видимо, преувеличены), чернее, без горба, с более короткой шерстью и мас­сивной задней половиной туловища. Путешественник даже начала XIX сто­летия, направлявшийся из Пенсильвании в Огайо, мог всегда рассчиты­вать на обильную охоту по дороге, и притом без большой затраты времени. Страдания Конрада Вайзера объяснялись особыми свойствами горной страны (Эндлесс-Маунтинс), которую он пересекал, и тем, что в заросших лесом «каменных пустынях» зимой всегда очень плохо с дичью.

Мы не располагаем сведениями о том, как далеко на восток заходили бизоны в те давние времена. Первооткрыватели не обнаружили их ни в Вир­гинии, ни в Новой Англии. В документах XVI столетия сообщается, будто бизонов видели на песчаных берегах острова Антикости в заливе Св.

Лав­рентия, но, по мнению Паркмэна, в действительности то были американ­ские лоси. Вряд ли хотя бы один бизон был когда-либо замечен восточ­нее Гудзонова залива и реки Гудзон. Несомненно, они обитали по берегам Чесапикского залива (хотя первые исследователи об этом и не упоминают), а отдельных бизонов встречали даже на Атлантическом побережье в Джорджии и Флориде (вероятно, также в Северной и Южной Каролине)[262].

В Пенсильвании бизоны доходили до Саскуиханны, а быть может, появ­лялись и в более восточных районах, однако, судя по всему, первые белые поселенцы на Делавэре и в Нью-Джерси не знали об их существовании. В долине северной ветви Саскуиханны бизон, вероятно, встречался редко (если вообще встречался), зато по Западной Саскуиханне, а также по глав­ной реке (вниз до Гаррисберга) и, почти наверняка, вдоль Джуниаты эти животные водились в большом количестве. В графстве Юнион (Пенсиль­вания) вам и сейчас еще покажут древнюю бизонью тропу, и по крайней мере одно дерево в штате до сих пор хранит на себе отметины, оставленные, как полагают, бизоном, когда он терся боками об его ствол.

От попыток приручить бизона или скрестить его с домашним скотом (большим поборником этой идеи был Джордж Вашингтон) вскоре пришлось отказаться. Некоторые индейцы с великим искусством выделывали ткани из бизоньей шерсти, но большинству белых это оказалось не по силам, хотя достоверно известно, что одна белая женщина в Райте-Ферри на Саскуи­ханне пряла и вязала из бизоньей шерсти *.

В отличие от своих собратьев, обитавших в Западных прериях, восточ­ные лесные бизоны не собирались в громадные стада, но все же и к восто­ку от Миссисипи довольно часто попадались стада в несколько сот голов. Неискушенному глазу они казались исполинскими. В западной Пенсиль­вании группа охотников за два года истребила 600—700 бизонов, причем охотники забирали только шкуры, которые продавали по два шиллинга за штуку, а сами туши оставляли гнить в громадных кучах. Другой охот­ник из тех же мест хвастался, будто собственноручно убил 2000 бизонов.

Один фермер, живший близ озера Онондога (штат Нью-Йорк), по неосто­рожности построил бревенчатую хижину неподалеку от засоленного участка, куда бизоны приходили лизать соль. Однажды к дому подошли целые полчища огромных зверей, которые за каких-нибудь два-три часа «протерли» его стены буквально до дыр своими шершавыми боками. Безутешному хозяину (которого и самого-то едва не затоптали насмерть) показалось, что бизонам доставляет особое удовольствие подкидывать бревна рогами [263][264]. В суровую зиму 1799 года 400 голодных бизонов совершили набег на стога сена [близ устья Западной Саскуиханны). Посреди всеобщего переполоха один бизон ворвался в хижину поселенца, за ним ринулись остальные. Прежде чем ошеломленные и вконец павшие духом фермеры успели их перестрелять, бизоны насмерть затоптали жену хозяина и его детей.

Как полагают, последний пенсильванский бизон был убит 19 января 1801 года [в низовье Западной Саскуиханны]. К тому времени бизоны, видимо, уже совсем исчезли с Атлантического побережья [265].

Весь этот край был тогда сплошным гигантским лесом. От Канады и штата Мэн на северо-востоке до Нью-Джерси на юго-западе простирался широкий пояс белой сосны, который в восточной Пенсильвании постепенно становился уже. На большей части территории центральной Пенсильвании белая сосна росла вперемежку с лиственными породами, а близ границ между Пенсильванией и Огайо вообще исчезала. Десятимильное кольцо соснового леса охватывало местность в верховьях реки Тайонеста (притока Аллегейни); сосна росла также [в долине реки Канодогуинет, впадающей в Саскуиханну и ниже Джуниаты]. Пенсильванская сосна предпочитает сухие участки и непригодные для земледелия бедные песчаные почвы, в чем очень скоро могли убедиться поселенцы, едва лишь они начали-подыскивать участки для будущих ферм. Постоянной спутницей белой сосны была тсуга.

Росли здесь и дуб — особенно много его было [в низовье Канодогуине- та ], и сахарный клен, и каштан. В поймах рек произрастали черный орех и косматый гикори, вяз (хотя и не в таких количествах, как в Новой Англии) и дикая слива, флоридский платан и тюльпанное дерево. Последнее даже здесь, далеко на севере, достигало иногда в поперечнике четырех футов, а ветви его начинались на высоте 60 футов от земли х.

Каждую весну разворачивал свое покрывало из крупных белых цветов кизил, другие же виды этого растения, не обладавшие столь яркой внеш­ностью, почти не бросались в глаза. Бук и осина встречались довольно редко, а красного клена было гораздо меньше, чем его родича —«сахар­ного дерева».

В Пенсильвании проходила северо-восточная граница области распрост­ранения черного ореха. «Он вовсе не растет к северу или к востоку от этой провинции, то есть от берегов Делавэра»,— сообщает географ Льюис Эванс, описывая владения Пеннов. Заросли черного ореха были, правда, не слишком густыми, но зато орех можно было найти в любом уголке штата. Впоследствии именно из этого дерева стали изготовлять самую лучшую мебель, но главным образом — ложи для нового смертоносного оружия — «пенсильванской винтовки». (Умелым пенсильванским оружейникам явно не повезло, что сделанная их искусными руками винтовка впоследствии получила название «кентуккийской». Действительно, репутацию этому оружию завоевали кентуккийские охотники, но сама винтовка была скон­струирована по германскому образцу в Пенсильвании и лучшие экземпляры созданы пенсильванскими оружейными мастерами.)

Болота, где, по словам Льюиса Эванса, «почва не годится ни на что иное», сплошь заросли кипарисовиком Лавсона — ничего похожего уже не уви­дишь в наши дни. Деревья эти, продолжает Эванс, «растут очень быстро и столь плотно, что в иных местах меж ними трудно протиснуться чело­

веку, а сами болота, где они растут,— величайшая достопримечательность Америки».

Белый человек вырубил леса на огромной площади. Оставшихся де­ревьев оказалось слишком мало, чтобы приостановить начавшееся иссу­шение почвы. В 1753 году Эванс писал о юго-восточной Пенсильвании: «Наши потоки быстро высыхают; тех, что прежде могли вращать сукно­вальную машину, ныне едва хватает для нужд фермеров; причина же тому одна: когда страна была покрыта лесами и болотами, поросшими кустар­ником, вся влага, какая выпадала, задерживалась ими». За первые 70 лет, прошедшие с начала освоения этих земель белыми фермерами, многие речки перестали быть судоходными. Процесс медленного иссушения посте­пенно захватывал все новые и новые территории, по мере того как граница поселений продолжала неуклонно отодвигаться к западу.

Никто не сокрушался по поводу исчезновения великолепных девствен­ных лесов — ведь так или иначе здесь оставалось еще достаточно деревьев. Даже по окончании войны за независимость доктор Й. Шёпф писал: «Что я видел ежедневно и в огромнейших количествах, так это деревья». Их густые заросли изрядно действовали немцу на нервы, и он сетовал, что «от самого Карлайла [в низовье реки Канодогуинет] тянется не просто сплошной лес, но к тому же лес ужасно унылый, в кото­ром мало разнообразия» Ч

Другие путешественники разделяли мнение Шёпфа, будто за деревьями не видно было самой страны. «В Америке,— жаловался английский посе­ленец Илайес Пим Фордхэм,— нет панорам. Там слишком много лесов, и если забраться на самый верх высокой скалы и глянуть вдаль, то, скорее всего, увидишь перед собой одни лишь качающиеся верхушки стоящих стеной деревьев» [266][267].

Как и повсюду в Северной Америке, леса эти были невероятно мрач­ными. Густые кроны деревьев пропускали мало света, лианы взбирались по стволам до вершин и там на свету широко раскидывали свои листья, создавая дополнительное затенение. Вероятно поэтому здесь почти не было подлеска. Лишь многочисленные травянистые растения процветали во влаж­ном полумраке.

«Большинство американских лесов имеет одно очень любопытное свой- во,— писал Томас Эш,— они полностью лишены древесного и кустарни­кового подлеска. Необычайная высота деревьев и густота их крон препят­ствуют проникновению солнечных лучей вниз, где они могли бы вызвать к жизни растения нижнего яруса. В них весьма приятно гулять, а враг виден на значительном расстоянии» [268].

Деревья в первобытных лесах были много выше нынешних. Столетиями ничто не нарушало покоя леса, и деревья успевали достичь предельных размеров. В давние времена не было надобности рубить их, да и не было никого, кто пожелал бы это делать. Индейцы же расходовали древесину разве что на изготовление челнов. Для жилищ они брали кору и моло­дые деревца, а для костра с лихвой хватало хворосту.

В густой зеленой массе молодые, более слабые побеги скоро гибли, а уцелевшие в борьбе за существование большие деревья стояли плотной стеной. Вы могли выстрелить из лука в любом направлении, и стрела, не пролетев и 20 футов, обязательно попала бы в дерево. Среди могучих стволов петляли пробитые индейцами многочисленные тропы. Они пересека­ли континент во всех направлениях и имели в ширину всего лишь несколь­ко дюймов. Двигаться по столь узкой дороге можно было лишь в одиноч­ку или гуськом.

Темнота, царившая в лесу, безмолвном и угрюмом даже в солнечный день, делала путешествие довольно безрадостным. «Среди этих бесконеч­ных зеленых зарослей вас не покидает чувство тревоги, ощущение таящей­ся рядом опасности. Унять его не в ваших силах. Оно неодолимо, и при­чина тому — постоянный полумрак и ограниченный кругозор»,— писал доктор Шёпфх. Ожидание опасности и гнетущая тишина вынуждали и краснокожих, и белых двигаться в полном молчании. Густая лесная чаща не место для праздной болтовни. Она распугивала дичь. Она слу­жила предостережением возможному врагу, ибо за каждым поворотом тропы могла быть засада. Даниэл Бун говаривал не раз, что обнаружить затаившегося в засаде индейца все равно, что сыскать иголку в стоге сена. Оставалось лишь зорко следить, не блеснет ли где ствол индейской вин­товки.

Певчие птицы, которые порхают среди деревьев в современных амери­канских лесах, не селились в этих мрачных чащобах. Для растительно­ядных птиц там вообще не было пищи, а для насекомоядных ее было недо­статочно. Здесь жили совы, орлы и большой черный ворон, ныне почти полностью исчезнувший. Его вытеснила ворона. Она появилась в этих районах Пенсильвании, когда колонисты раскорчевали часть лесов под пашни. Во многих местах встречались вальдшнепы, в девственном лесу жили ныне исчезнувшие каролинские попугайчики, на открытых лугах обитали перепела и почти всюду — куропатки и голуби.

Разные виды местных воробьев (американский певчий воробей, и в наши дни дающий весной концерты в кустарниковых зарослях вдоль дорог, спизелла-крошка и прелестный красновато-коричневый «лисий» [269][270]воробей,

которого нередко принимают за дрозда), очевидно, прилетели сюда с лугов и пастбищ, из речных долин- и с берега моря уже после того, как началось освоение страны. Никто из колонистов не обращал внимания на ежегодные прилеты славок. Миллионы этих крошечных, стремительных в полете, сверкающих ярким оперением созданий каждую весну заполняли восточные леса. И славка, и воробей — скромные маленькие птахи, а пер­вые поселенцы не слишком-то интересовались всякой мелкой живностью. Никто не единым словом не обмолвился об этих птицах. Ничего не гово­рится о них даже в индейских лесных сказках. Казалось, просто нельзя было не заметить американского чижа — храброе существо в черно­желтом оперении, всегда поющее в полете. И тем не менее первые сооб­щения о чиже пришли не из лесных районов, а из страны открытых полей и лужаек.

Безмолвный днем, по ночам лес оглашался резкими назойливыми зву­ками. Томас Эш, которого однажды темнота застигла в горах |к востоку от Питтсбурга, рисует леденящую кровь картину грезившихся ему опас­ностей: «Волки, пантеры, тигровые кошки были рядом, готовые растер­зать меня». Возможно, Эш и в самом деле полагал, что ему грозит беда. Но скорее всего, это свойственное многим путешественникам преувеличен­ное описание опасностей, какие выпадали якобы на их долю. Ни волк, ни пума, ни «тигровая кошка» (вероятно, обыкновенная рысь) в самый разгар лета, когда всюду полно дичи, не станут бросаться на человека. (Сомнительно, чтобы эти звери вообще нападали на него первыми.) Однако к ночи «из долин в воздух поднимались тучи сов», и их вечерняя охота, естественно, сопровождалась громкими криками. Раздавалось уханье вир­гинского филина, и это были самые грозные звуки среди наполнявших лесную чащу. Вот, словно фабричный гудок, завыл волк, и как бы безо­биден для человека ни был сам зверь, вой его звучал достаточно угрожаю­ще. В добавление ко всему совсем близко от лагеря Эша «тигровая кош­ка» поймала опоссума, и, прежде чем она его слопала, было немало кри­ков и воплей с обеих сторон. Последним, завершающим аккордом в ушах утомленного, пытающегося уснуть человека прозвучал с соседнего дерева жалобный крик восточноамериканского козодоя. А поскольку еще не изоб­ретен способ заставить замолчать козодоя, Эш, как он ни старался, так и не смог уснуть в ту ночь. Он был вознагражден хотя бы тем, что наблю­дал изумительное зрелище —«светящихся мушек». Эшу пришлось не мно­гим хуже, чем другому путешественнику по центральной Пенсильвании, которого всю ночь держали в страхе две пумы, с пронзительными крика­ми кружившие возле его лагеря. По всей вероятности, он случайно нашел приют в их логове, так что вряд ли можно серьезно осуждать этих пум... [271]

Определенный зловещий оттенок придавали путешествию по глухому американскому лесу гремучие змеи, встреча с которыми каждый раз повер­гала белых людей в страшный испуг (хотя в действительности гремучие змеи — наименее опасные из всех ядовитых рептилий на свете, посколь­ку, как правило, дают знать о своей близости). Странное дело: Сото в свое время даже не заметил крупных и действительно опасных южных грему­чих змей, а вот сравнительно мелкие и безвредные гремучки северо-восто­ка (особенно Пенсильвании) наводили ужас на всех и вся. Большинство этих безвредных пресмыкающихся охотно оставили бы пришельцев в покое, если бы только те оставили в покое их самих. Но как бы там ни было, зло­вещая плоская треугольной формы головка гремучей змеи, резкое назойли­вое тарахтение ее погремков вселяли в колонистов безотчетный страх.

«Здесь водятся змеи, называемые гремучими,— писал в 1630 году один священник из Новой Англии,— у коих на хвостах имеются погремушки, и змеи те не уползают от человека, как иные, а, напротив, нападают на него и жалят смертельно, так что укушенный умирает спустя не более четверти часа, если только нет у него при себе корня некоего растения под названием «змеиная трава» [кирказон], который следует пожевать» х.

Считалось, если беременная женщина носит пояс из кожи гремучей змеи, у нее будут легкие роды. Почти 200 лет спустя Льюис и Кларк столк­нулись с подобными верованиями в верховьях Миссури. Сопровождавшая экспедицию индианка Сакаджавеа долго не могла разрешиться первым ребен­ком, и тогда кто-то из белых старожилов посоветовал содрать кожу с погрем­ка на хвосте гремучей змеи, истолочь ее и дать выпить женщине. Дитя не замедлило появиться на свет, а мать при этом не испытала никаких болей. Разумеется, в данном случае сыграла роль слепая вера роженицы в чудодейственные свойства хитонового погремка, которых тот в действи­тельности начисто лишен. И тем не менее в народе прочно сохранилась за гремучей змеей репутация «целебной». Жир этого пресмыкающегося у некоторых племен высоко ценится и поныне.

Хотя гремучие змеи часто кусали первых пенсильванских путешествен­ников, случаев со смертельным исходом было мало. Восточная гремучая змея не очень крупная и обычно не в силах была прокусить плотные кожаные гамаши, которые носили на ногах белые пионеры (хотя правильнее гово­рить, что она не кусает, а в полном смысле слова поражает жертву, так как погружает свои ядовитые зубы в тело врага, словно шприц для инъек­ции). Опасность значительно возросла после сведения лесов; на расчищен­ных полях фермеры, низко наклонившись, вязали снопы, а женщины собирали зелень, шаря по земле ничем не защищенными руками.

Разыгрывались, правда, и трагикомические сцены. Однажды (это было в долине Джуниаты) всеобщее смятение охватило молящихся в церкви прихожан, обнаруживших вдруг, что между ног у них ползет гремучая змея! Однако все кончилось благополучно. Змею тут же убили, и даже появление второй твари (к счастью, неядовитой) лишь ненадолго прервало проповедь 1.

Филипп Тоум, знаменитый охотник !с низовьев Западной Саскуиханны), рассказывает, как в 1794 году двум его коллегам, плывшим в челне, на ночь пришлось встать на якорь посреди реки — подальше от берега, кишевшего змеями. По словам того же Тоума, местные индейцы, опасаясь, что гре­мучки могут заползти к ним под теплое одеяло, обычно устраивали свое ложе не на земле, а на воткнутых в землю деревянных рогульках. Среди скал, по которым некогда в разгар зимы карабкался Конрад Вайзер, в авгу­сте можно было увидеть сразу 30—40 змей. Однажды Тоум наткнулся на «клубок гремучих змей размерами с печь, стоящую во дворе фермы. Головы змей торчали в разные стороны, и они издавали предостерегающее шипение». Белые поселенцы тщательно закрывали двери своих домов, а в те месяцы, когда змей особенно много, круглосуточно поддерживали огонь в кострах, разложенных вокруг жилья. Чтобы избавиться от змей, индейцы иногда полностью выжигали подлесок [272][273].

Гремучая змея свойственна исключительно Америке (как Северной, так и Южной). Она живет здесь начиная с третичного времени и не имеет родичей ни на одном из остальных континентов. Многие другие змеи, подобно гремучей, тоже бьют хвостом, как бы предупреждая врага об опасности, причем иногда так энергично, что возникает своеобразный жужжащий звук, хотя у них и нет погремков. Гремучая змея лишь сделала еще один шаг в эволюции, добавив к кончику хвоста жесткие хитоновые погрем­ки. До появления белого человека редко кто нарушал покой гремучих змей. Для чироков и хопи они были священными существами, другие же племена, вероятно, сочли за благо оставить их в покое. Добыча ожи­дала змей всюду, и ею легко было овладеть, ибо чудовищная доза яда, впрыснутая в маленькое тельце мыши или другого мелкого животного, входившего в рацион гремучей змеи, убивала на месте. Словом, обитавшие в первобытном лесу гремучие змеи прекрасно питались, имели более круп­ные размеры и водились в больших количествах (а значит, представляли и большую опасность), чем их потомки, живущие на востоке страны, где они вытеснены в горы и в немногие уцелевшие до наших дней леса. Треск погремков привлекал внимание, и если змеи угрожали белым людям, те убивали их, и делать это было особенно просто, поскольку длительное без­мятежное существование полностью притупило в змеях чувство опасности.

Благодаря той легкости, с какой можно было убивать этих излишне самонадеянных пресмыкающихся, путешественник мог в трудную минуту всегда рассчитывать на них как на своеобразный вспомогательный паек. По словам одного топографа, гремучую змею «в маршруте ели обычно с таким же удовольствием, как и любое свежее мясо. Могу сказать со всею искренностью,— продолжает он,— что в жизни своей я не пробовал луч­шего мяса». Не лишено интереса, что уже в наши дни сделана попытка возродить популярность мяса гремучей змеи: сей «деликатес» иногда подают в качестве закуски к коктейлю. Еще один способ приготовления змеи изоб­рели драгуны, проводившие разведку на западе страны. Когда им окон­чательно приелся походный рацион, они сварили из «ужасно громадной гремучей змеи восхитительного вкуса суп». С тех пор, понятно, ни одна душа не изъявляла желания последовать их примеру... 1

Особенно пугались белые пришельцы, когда им случалось вдруг наткнуться на логова в камнях, где гремучие змеи (как и другие виды змей) устраивались на зимнюю спячку. В Канаде и Новой Англии зимы слишком суровы, чтобы змеи могли выдержать их, и потому гремучие змеи там не известны. Однако в среднеатлантических штатах их было пре­достаточно.

Любопытно заметить, что получившая широкое хождение легенда о том, будто гремучая змея может загипнотизировать белку, имеет солидный возраст— она насчитывает три века, появляясь уже в первых сообщениях иезуитов. На юге чироки почтительно обращались к гремучим змеям, называя их «блестящими древними обитателями». Эти индейцы довели легенду до полнейшего абсурда, утверждая, будто «ни единое живое существо не в силах сдвинуться с места под взглядом гремучей змеи, тогда как змея может взглядом притянуть к себе всякого». Но то были особые, почти священные гремучие змеи, «короли, или вожди змей», жившие где- то близ верховьев Теннесси, в одной лишь определенной долине. И хотя чироки отлично знали, что крупные южные змеи опасны, они не позво­ляли убивать «блестящих древних обитателей» и без всякого вреда для себя брали их в руки, что и сейчас еще проделывают индейцы хопи. Они полагали (и совершенно напрасно), что некоторые травы могут излечи­вать от змеиного укуса [274][275].

По какой-то непонятной причине о другом виде, характерном для восточ­ной части материка,— мокассиновой змее — почти никогда не упоминают ни индейцы, ни белые исследователи, хотя и поныне мокассиновая змея распространена довольно широко, а в те далекие времена этих пресмы­кающихся было, наверное, несравнимо больше. Лишь в дневниках лейте­нанта Тимберлэйка мы встречаем строки, посвященные «медной змее», чей

укус, по утверждению автора, почти неизлечим в отличие от укуса гре­мучей змеи. (Тимберлэйк также находит мясо последней весьма недурным на вкус.) 1

Идти по тропе, которая вела на запад, пересекая отлогие склоны, чистые прозрачные притоки Джуниаты и великолепные светлые леса в долинах, было нетрудно. Лишь кое-где путь преграждали «огромные завалы из пова­ленных наземь деревьев, вырванных с корнем во время бури» [276][277].

Близ Хантингдона [на Джуниате! находился тогда так называемый «Стоящий камень»— знаменитая древняя реликвия высотой 14 футов и сече­нием несколько более фута в квадрате. Возможно, его установили здесь индейцы из племени онейда, которые придавали определенным камням магический смысл. Когда они покинули эти края, «Стоящий камень» исчез. Должно быть, онейда забрали его с собой, а быть может, так тщательно запрятали, что найти его впоследствии уже не удалось. Осколки второго «Стоящего камня», поставленного белыми, ныне хранятся в колледже Джу­ниаты, а третий камень (откровенно современный) воздвигнут сейчас в Хантингдоне недалеко от того места, где стоял древний оригинал.

Дальше- на запад местность заметно повышалась, горы становились круче и неприступнее, чувствовалась близость ужасных Аллеган. Но по-прежнему, согласно записям Шёпфа, воды Джуниаты несли «тепло и влагу, столь необходимые для произрастания сочной зелени, а буйно росшие на тучных почвах деревья отбрасывали широкую тень». Наш армей­ский доктор (как и большинство врачей того времени) был в какой-то мере еще и ботаником, и его потрясла красота «извилистых берегов, густо порос­ших тростниковым аиром, цефалантусом, рододендронами, белой сосной, каштаном и буком» [278].

В окрестностях Питтсбурга путешественник попадал вдруг в «непролаз­ные» чащи падуболистного дуба и лавра. Они росли по склонам горных хребтов, протянувшихся длинными параллельными грядами, — ландшафт, типичный для восточных и западных территорий Пенсильвании. Аллега­ны — древние, сильно разрушенные временем горы; здесь в отличие от более молодых по возрасту Скалистых гор нет вздымающихся ввысь зубчатых пиков. Высота горных гряд разве немногим больше полумили. Однако белые жители лесов еще не догадывались о существовании тех гран­диозных горных цепей, которые в следующем столетии предстояло преодо­леть западным пионерам. И поэтому путешественники, которые, не успев

спуститься с одного хребта, вынуждены были карабкаться на следую­щий (поросший все теми же кустами лавра и падубом, чьи ветви в клочья рвали их одежды), подчас теряли надежду выбраться из казавшихся им непроходимыми дебрей. Наиболее грозным был хребет Лорел, чуть западнее Питтсбурга. Томас Паунелл рассказывает: «Сквозь густой подлесок из кус­тов лавра, растущий перед этой возвышенностью и за нею, путнику при­ходится прорубать дорогу». Но весной, когда весь этот тугой клубок зелени покрывался цветами, путешественник, как бы ни был он изнурен дорогой, не мог не восхищаться окружающим его видом х.

Местность вокруг Питтсбурга (ныне —>- терзающее глаз хаотическое скопление подъездных путей, доменных печей, цистерн с нефтью, заводов и пакгаузов) славилась своей красотой. Лишь выходы на поверхность камен­ного угля словно предвещали мрачное индустриальное будущее края. Уголь «находили в придорожных канавах и в корнях опрокинутых ветром деревь­ев». По берегам реки Мононгахилы и в обрывах лежащих по соседству хол­мов отчетливо видны были зажатые между горными породами черные плас­ты. Они залегали строго горизонтально, появляясь, исчезая и вновь появля­ясь «почти в каждой долине, на склонах почти всякого возвышения» [279][280].

По-особенному был чист и свеж воздух над Питтсбургом. Первые фабри­ки долгое время не в состоянии были замутить его удивительной прозрачно­сти. Один англичанин, приехавший сюда специально с целью повидать «аме­риканский Бирмингем» (так называли в XVIII столетии эту деревню с насе­лением в 7000 жителей), сетовал на недостаток^!) дыма в Питтсбурге: он счи­тал это недостойным будущей индустриальной столицьіі Но и его не оставило равнодушным идиллическое окружение зарождавшегося промышленного центра: «Вокруг все восхитительно, все привлекает взор, а сочетание лесис­тых холмов с рекой под самой их кручей непременно очарует каждого» [281].

С подступающих к самому Питтсбургу Аллеган открывалась великолеп­ная панорама. Сейчас отсюда увидишь разве лишь, как мечутся по небу темные хвосты дыма и копоти, изрыгаемые бесчисленными заводскими тру­бами, а в те далекие времена на западе, до самого горизонта, насколько хва­тало глаз, видны были одни только верхушки деревьев, мерно колышащиеся, словно поверхность зеленого моря в тихую погоду, или бешено раскачивае­мые ветром, как океан во время сильной бури. Именно эти пейзажи осо­бенно нравились первым белым поселенцам и не только по эстетическим соображениям. Пришельцы с удовлетворением отметили, что здешние леса состоят из лиственных пород лишь с небольшой примесью тсуги и сосны. Нетрудно было сообразить, что стоит только вырубить деревья, как на их месте окажутся превосходные пашни. Сама судьба уготовила Питтсбургу

сыграть роль одного из ведущих сельскохозяйственных центров новой Аме­рики.

Красивые пейзажи были отнюдь не редкость в Пенсильвании. Между Эндлесс-Маунтине на востоке и Аллеганами на западе росли казавшиеся бесконечными густые высокие леса, и сами горы (за исключением тех, что высились на крайнем западе) были тоже покрыты лесом. «Межгорные доли­ны,— писал в 1776 году Томас Паунелл,— здесь почти одинаковы вез­де; каждую, словно амфитеатр, окружает океан леса, чья волнующаяся поверхность и в самом деле подымается и опускается, будто грудь великого океана... Если забраться на гору повыше, так, чтобы перед тобой тянулись грядами другие хребты, пониже того, на котором стоишь, то можно увидеть, как между ними ряд за рядом пролегли волнистые полосы синих и пурпур­ных тонов. Более живописное зрелище невозможно и вообразить»

Некоторые долины представляли собой «прогалины», где не росло ничего достойного упоминания. Прогалина между Аллеганскими горами и холма­ми Лорел достигала в ширину 10—12 миль, и на всем этом пространстве росли лишь разнообразные высокие травы («прекрасная, плодородная мест­ность с отличными лугами») [282][283].

Двигаясь к Питтсбургу с юга (вверх по реке Потомак, по У иле-Крик и через южную границу нынешнего штата Пенсильвания), путешественник попадал в верховья Мононгахилы. Но перед тем дорога пересекала Великие луга — так прежде называли широкое, ровное, травянистое пространство с немногочисленными редкими деревцами, зажатое меж двух горных хреб­тов. Именно здесь, в форте Несессити, приключилась в свое время неприят­ность с Джорджем Вашингтоном (см. гл. XVII). На пути от западной Пен­сильвании к Миссисипи взору все чаще открывались зеленые просветы.

Но вероятно, самым красивым и очаровательным местом были окраины селения Питтсбург, лежавшего в окружении многочисленных индейских деревень. Здесь прозрачные воды текущей с севера Аллегейни встречались с мутными водами Мононгахилы, текущей с юга, а в междуречье, уходя вершинами в прозрачную высь, раскинулись живописные, одетые в леса холмы. Отсюда на юго-запад тянулись лесистые гряды, образуя широкую долину, которая принимала в себя воды двух слившихся потоков, ставших теперь рекой Огайо. Среди роскошных лесов, переходивших в конце концов в равнины и саванны, воды Огайо текли к Миссисипи.

Цветистое описание «прекрасной долины», ведущей к деревне Питтс­бург, оставил один английский путешественник начала XIX столетия: «Где найти слова, чтобы рассказать о том, что я увидел? Долина эта исклю­чительно ровная, она раскинулась на три мили, и земли в ней отличнейшим образом возделаны. Слева к ней примыкает возвышенность, справа текут

прозрачные воды реки, и ведет она к густонаселенному городу, где я наме­ревался отдохнуть после 320-мильного путешествия, причем 150 миль я про­делал по громадным горам и голым скалам. Вид, расстилавшийся предо мною, не мог не порадовать и не очаровать меня»

Давно уже миновали времена, когда путник, приближавшийся к городу стали и дыма, восторгался красотой местных ландшафтов. Но в былые дни все путешественники, казалось, испытывали те же чувства, что и наш англи­чанин.

Через эту прекрасную, девственную, дикую страну, в которой все оста­валось неизменным чуть ли не со времен Великого оледенения, пробивались на запад первые английские купцы и путешественники, тогда как их фран­цузские коллеги стремились на юг. Их дороги пересеклись в Питтсбурге. Две империи вступили в борьбу.

16.

<< | >>
Источник: Дж. Бейклесс. АМЕРИКА ГЛАЗАМИ ПЕРВООТКРЫВАТЕЛЕЙ. Перевод с английского 3.М. КАНЕВСКОГО. Редакция и предисловие. И.П. МАГИДОВИЧА МОСКВА 1969. 1969

Еще по теме На запад, к Питтсбургу:

  1. 1. Содержание (функции) государственного управления
  2. Тема 16. Производство по делам об административных правонарушениях
  3. 3.1. Формирование стратегии развития системы персональных финансов
  4. ГЛОССАРИЙ
  5. Анализ содержания учебного материала школьных учебников с позиции их ориентации на достижение личностных результатов обучения
  6. Введение
  7. Глава I. ОПТИЧЕСКИЕ АНОМАЛИИ В КРИСТАЛЛАХ.
  8. 2. Права и обязанности сторон по договору купли-продажи.
  9. ГЛАВА 2. ИССЛЕДОВАНИЕ СОДЕРЖАНИЯ И СТРУКТУРЫ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ДЕФОРМАЦИИ ЛИЧНОСТИ СУБЪЕКТА ТРУДА (МЕНЕДЖЕРА КОММЕРЧЕСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ)
  10. 34. Наем жилого помещения на коммерческой основе: юридическая характеристика, элементы, срок, отличие от договора социального найма.
  11. Приложение 17.
  12. Антонов Ярослав Валерьевич. Электронное голосование в системе электронной демократии: конституционно-правовое исследование. Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Москва - 2015, 2015
  13. Рентгенофазовый анализ
  14. З.ИСЛАМОВ. ОБЩЕСТВО. ГОСУДАРСТВО. ПРАВО. (Вопросы теории) Ташкент, «Адолат» - 2001, 2001
  15. Фигуры, промежуточные между кругом и правильными многоугольниками
  16. Графическое представление решений для пластинок в виде треугольников
  17. ГЛАВА 3. ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНО-ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ ОБОСНОВАНИЕ РАЗРАБОТАННЫХ АЛГОРИТМОВ РАСЧЕТА ПЛИТ