<<
>>

Вверх по Миссури

В бассейне Миссисипи неизученной оста- валась лишь громадная территория, дренируемая рекой Миссури. Задача исследовать ее выпала на долю совсем еще юных Соединенных Штатов.

Была снаряжена экспедиция Льюиса и Кларка, которая впервые в истории прошла всю Миссури, от низовьев до истоков.

Позже Льюису и Кларку удалось наконец осуществить мечту своих предшественников — пробиться на запад через Скалистые горы и выйти к Тихому океану.

Французы с давних пор стремились разузнать о Миссури как можно больше. В 1720 году некий иезуит, которому было поручено рассмотреть возможные пути к Тихому океану, предложил два варианта. Соглас­но первому, предполагалось основать в землях сиу ряд торговых факто­рий в качестве опорных пунктов на пути последующих экспедиций. Соглас­но второму, следовало подняться вверх по Миссури, а затем по маршруту, о котором в тот момент можно было лишь гадать, продолжить путь к Тихо­океанскому побережью. Первый вариант отпадал сразу: достойный патер, разумеется, не мог знать, что представляют собой индейцы сиу (хотя вско­ре французам пришлось познакомиться с ними поближе!). Зато маршрут по Миссури казался перспективным.

Хотя уже в первой четверти XVIII столетия Бурмон и еще два-три безвестных искателя приключений поднимались на небольшое расстояние вверх по Миссури, торговец Жак д’Эглиз был первым, кто составил отчет, пусть даже предельно скупой, о том, что он видел. В 1790—1792 годах Эглиз жил среди племени индейцев Миссури. К этому его вынудило глав­ным образом то обстоятельство, что скупка мехов по берегам обследован­ных рек была запрещена, и, чтобы вообще иметь возможность заниматься торговлей, Эглизу пришлось поспешить в неведомые западные земли. По возвращении Эглиза власти Луизианы (к тому времени уже испанской, поскольку Франция передала эти территории испанской короне) подвергли его придирчивому перекрестному допросу.

Однако мужества в торговце было больше, чем ума. Сообщенные им сведения оказались слишком скудными, чтобы представлять большой интерес для испанцев.

К концу XVIII столетия темп исследований возрос. За Эглизом после­довал еще один торговец, Жан-Батист Трюдо, который в 1794—1795 годах добрался до поселений арикара (близ границы между Северной и Южной Дакотой). В 1795 году некий Лекюер (о котором мало что известно) про­вел экспедицию в страну индейцев понка, но потерпел там постыдную неудачу. В том же году в поход к Тихому океану отправился Джеймс Мак­Кей, шотландец, состоявший на испанской службе, однако, достигнув Небраски, он повернул назад. За ним последовал Джон Эванс. Он вер­нулся с картой, охватывающей течение Миссури вплоть до страны майда­нов, которой, как мы знаем, задолго до того достиг сушей Верандри. А уже в 1790 году военное министерство Соединенных Штатов предпри­няло попытку тайно послать переодетого в индейское платье лейтенанта Джона Армстронга (ветерана Войны за независимость, ставшего затем кадро­вым офицером) на исследование «Миссури, вплоть до ее истоков, а также всех южных ее притоков». Предприятие готовилось в обстановке вели­чайшей секретности, и даже Томасу Джефферсону, горячему поборнику идеи исследования западных областей, о нем ничего не было известно. Чтобы скрыть факт незаконного пребывания американских военнослужащих на испанской территории, Армстронгу и его спутникам было велено «обза­вестись одеждой, во всех отношениях подобной той, что носят индейцы». Но это оказалось'невыполнимой задачей. В конце концов Армстронг отпра­вился в путь в полном одиночестве, но сумел добраться лишь до Сент- Луиса и Сент-Дженевива Ч

В 1802 году торговец Джеймс Пёрсел (или Персли), человек большой отваги, пробился вверх по Миссури, вступил на реке Осейдж в сражение с индейцами канза, а затем направился к верховьям Арканзаса, где его еще встречали в 1804 году.

Никто из названных путешественников не оставил после себя сколько- нибудь исчерпывающих описаний тех ландшафтов, какие им довелось увидеть.

Первым сделал это Франсуа Мари Перрен дю Лак, французский путешественник, поднявшийся вверх по Миссури в 1802 году (в тот же год, что и Переел). Опередив таким образом Льюиса и Кларка, он за год до воз­вращения американской экспедиции в Сент-Луис успел выпустить в свет книгу под названием «Путешествие по двум Луизианам». Но поход Перре­на продолжался всего каких-нибудь три месяца. Уже близ устья Уайт- Ривер он повернул назад, пройдя лишь треть пути поперек Южной Дако­ты. Еще один торговец-француз по имени Режи Луазель чуть раньше Лью­иса и Кларка поднялся на значительное расстояние вверх по Миссури. Американцы, с трудом двигавшиеся против течения, встретили Луазеля,

1 А. Н. A b е 1, Tabeau Narr., р. 11, 12; А. Р. N a s a t і г, John Evans, explorer and surveyor, «Mo. Hist. Rev.», 25, 1930, p. 440, 441; «Knox to Harmer», 20 Dec. 1789 (рукопись находится в библиотеке Клементса, Мичиганский университет).

когда тот возвращался обратно. В те же годы, судя по всему, в Северную и Южную Дакоту по суше нередко наведывались и канадцы.

Фактически мы почти ничего не знаем о других белых, которые появи­лись и осели в глухой стране Миссури незадолго до описываемых событий. Некоторые, как Пьер Антуан Табо, Давид Армон, Жозеф Гравелин (последнего Льюис и Кларк называли «человеком благоразумным и чест­ным») и Дэвид Томпсон, были людьми по-своему талантливыми и обла­дали твердым характером. Многим из них была глубоко ненавистна полная лишений и опасностей жизнь среди индейцев, это нескончаемое одиноче­ство. Но они вынуждены были мириться с этим, ибо не знали другого способа заработать на жизнь. Других же, подобных Томпсону, пленяли дальние походы.

Но были и иные. С середины XVIII столетия здесь стали появляться бродяги, дезертиры, бездельники, а также белые, женатые на индианках. Этих парней не смущали «пороки» индейцев,— они воспринимали их как должное, и сами охотно предавались им. Пусть жизнь на равнинах и небе­зопасна, зато для них она была легка и приятна.

Здесь всегда имелись кров над головой, еда, одежда — и никакой тебе полиции! А индейские женщины были услужливы и часто привлекательны — во всяком случае за тысячи миль от «цивилизации» они казались привлекательными. Прав­да, они редко мылись, но их белые мужья мылись не чаще... Можно было иметь сколько угодно жен. Можно было с легкостью избавиться от них. Можно было, наконец, поколотить их в любой момент. Заботы о семье — а если быть точным, о двух-трех семьях одновременно — отнюдь не ложи­лись на.плечи мужчины тяжким бременем.

Так и жили в безвестности эти белые мужья индианок. Лишь от слу­чая к случаю о них упоминали торговцы и исследователи, которые широко использовали их знание индейских языков, нравов и обычаев. Однако было среди них немало и таких личностей, которых один торговец с суро­вой беспощадностью охарактеризовал как «сборище ничтожных негодяев, пристрастившихся посещать те земли». Был здесь и далеко не безгрешный старый бродяга Шарбонно, носивший благочестивое имя Туссен х. Всякий раз, как только представлялся случай, он пополнял свой гарем новой индианкой. (Попала в него и самоотверженная Сакаджавеа, которая, захва­тив с собой новорожденного младенца, отправилась затем вместе с Льюи­сом и Кларком в поход к Тихому океану. Выдержав с честью все испыта­ния, выпавшие на ее долю, она доставила ребенка домой живым и невре­димым.) На склоне своих грешных дней Шарбонно занялся одним бого­мерзким дельцем: он вербовал краснокожих женщин в Скалистых горах и отправлял их на восток — на потребу загулявшим торговцам. Добрых слов Шарбонно заслуживает, пожалуй, только лишь за то, что свободно

1 Toussaint (франц.) —«Праздник всех святых».— Прим. ред.

владел несколькими местными диалектами и слыл к тому же отменнейшим поваром.

Одного из таких «белых мужей», некоего Рене Жюсса, кто-то из его сотоварищей с чувством охарактеризовал как «подлого старого плута».

Были здесь также люди, несомненно, одаренные и храбрые, но, к несча­стью, спившиеся, огрубевшие, впадавшие при случае в буйный разгул. Например, старый Пьер Дорион и его сын — ловкие и выносливые «люди границы», проведшие долгие, полные тревог и опасностей годы в стране сиу. Дорион был вроде бы неплохим человеком, разве что брал иногда в руки дубинку, чтобы «потолковать» с женой. Но ведь, в конце концов, леди тоже всегда могла отомстить ему, скрывшись на время в лесной чаще (что она частенько и проделывала).

Хороши ли, плохи ли были все эти люди, жизнь каждого из них — маленький роман или, на худой конец, первоклассный детектив, правда ненаписанный, а потому утраченный, поскольку большинство главных героев не умело ни читать, ни писать...

Первое относительно подробное описание страны Миссури составил канадский торговец Пьер Антуан Табо. В 1802 году он вместе с Режи Луа- зелем поднялся по Миссури и несколько лет прожил среди местных индей­цев. Он, таким образом, опередил американцев и лично встретил Льюиса и Кларка, которые, будучи уже много наслышаны о нем, принялись разы­скивать его, едва достигли поселений арикара близ северной границы Южной Дакоты х.

Предшественников Табо, по-видимому, так изнуряла дорога, что они не в состоянии были делать какие-либо записи. Он же, к счастью, был высокообразованным человеком и — единственный белый среди индейцев арикара, которых он в глубине души презирал,— располагал достаточным количеством свободного времени для того, чтобы вести подробный дневник. Сохранились три копии этого произведения... [Но одна из них!, хранив­шаяся прежде в библиотеке монреальского архиепископа, несколько лет назад попала в руки некоего неизвестного «исследователя», который поспе­шил исчезнуть вместе с нею.

И все же не Табо, а именно Льюис и Кларк дали первое по-настояще­му полноценное описание природы Миссури. Их экспедиция была много­численной и хорошо вооруженной, и потому они могли не бояться индей­цев и двигаться по любому избранному маршруту. Кларк был искусный топограф, прошедший под руководством [Энтони] Уэйна серьезную подготовку офицера армейской разведки. К тому же он неплохо владел карандашом, умел делать наброски птиц и растений, однако писать пейзажи, вероятно, не мог. В свою очередь Льюис, прежде чем отпра­виться в экспедицию, прошел специальную научную стажировку. Оба

1А. Н. Abel, op. cit., р. 27.

офицера, а также еще несколько участников экспедиции вели дневники. В последующие 30—40 лет сведения о природе страны Миссури были зна­чительно пополнены. Этим мы обязаны усилиям целой плеяды путешествен­ников и художников, отправлявшихся на поиски приключений и нередко по многу месяцев подряд живших в факториях у самой границы поселений. Благодаря их записям, рисункам, картинам мы знаем о Миссури тех дней гораздо больше, чем о других участках постоянно продвигавшейся на запад границы.

Когда в мае 1804 года Льюис и Кларк начинали свое плавание вверх по Миссури, прежняя первобытная Луизиана (лишь недавно ставшая собственностью США) доживала последние дни. Селение Сент-Луис пре­вратилось в небольшой процветающий городок. Еще за несколько лет до того как Луизиана вошла в состав Соединенных Штатов, Даниэл Бун и его люди убедили приехать сюда многих американских поселенцев. С давних пор здесь жили французы. Теперь полоса поселений протяну­лась вверх по Миссури до 92° з. д. и дальше. А кое-кто из белых аван­тюристов еще раньше проник на северо-запад в земли, лежащие [по Миссури в центре] штата Северная Дакота.

Два-три пытливых мореплавателя, подходивших с запада к Тихоокеан­скому побережью материка, уже поднимались в своих маленьких суде­нышках почти на 100 миль вверх по реке Колумбии [см. гл. 21]. В 1793 году Александр Макензи пересек всю Канаду, а служащие Ком­пании Гудзонова залива предприняли один-два рискованных похода в край Скалистых гор, почти не отраженных в документах. В Калифорнии испан­ские поселения достигли к этому времени почтенного возраста.

Но пространство между узкой полоской более или менее исследован­ных и частично заселенных территорий на побережье Тихого океана и про­двигавшейся на запад от Миссисипи границей поселений по-прежнему было неведомой землей, и еще много лет спустя на картах того времени тер­ритория эта оставалась огромным «белым пятном». Именно здесь и про­шла экспедиция Льюиса и Кларка, прошла по землям, которые впослед­ствии стали штатами Миссури, Канзас, Айова, Небраска, Северная и Южная Дакота. Проклиная все на свете, люди переходили вброд реки, шлепали по болотной грязи, шли на веслах, шестах, бечевой, пока нако­нец, уже в Монтане, не оставили равнины позади и не приблизились к Ска­листым горам. Таким образом, экспедиция пересекла на своем пути резко различавшиеся между собой по характеру рельефа территории, которые ныне известны географам как низменность Миссисипи, высокие равнины и плато Миссури (кстати сказать, оно находится совсем не в штате Мис­сури, а в Монтане и обеих Дакотах). Местность, по которой двигались американцы, едва заметно повышалась, и, когда наконец они оставили свои суда, от главного водораздела континента экспедицию отделяло очень небольшое расстояние. Однако ее участникам пришлось еще долгое время

карабкаться вверх, прежде чем удалось отыскать проход через Скалистые горы.

Тысячемильные пространства неведомой, нетронутой, первобытной стра­ны, по которой шла экспедиция, лежали перед путешественниками таки­ми же, какими они были много веков назад, медленно меняя свой облик по мере того, как отряд с трудом продвигался все дальше по Миссури, к Скалистым горам. Хотя нижняя Миссури и ее притоки текли среди пре­рий, берега их были одеты в густую щедрую зелень. Здесь росли тополь, кедр, ясень, гикори, дуб, орешник и ива.

Окрестные пейзажи еще долгое время хранили свою первозданную красоту. Равнина [близ устья реки] Осейдж в штате Миссури после появ­ления на ней белых людей оставалась «одним из самых романтических и прекрасных мест на земле...» «Путешественник приближается к ней через возвышенный участок соседней прерии. Внезапно справа его взору предстает далекая Миссури и примыкающий к ней пояс высоких деревьев шириной около двух миль. Впереди же — идеально ровная, плодородная и прекрасная равнина, ее оживляют лишь небольшие группы далеких деревьев, поверх которых открывается живописный вид на пространство шириной почти 20 миль. Слева равнину ограничивает протока реки Ламайн [у 93° з. д. ], красиво обрамленная деревьями»1.

Выше по Миссури многие породы деревьев постепенно исчезали, их вытес­няли ива и карликовый тополь. Далее, в предгорьях появлялись виды, характерные уже для Скалистых гор. [За северо-западной границей] шта­та Айова размеры деревьев уменьшались, однако ландшафт был по-преж­нему великолепен [368][369].

«Природа претерпевает здесь резкие изменения,— записывает один путешественник, прошедший этим маршрутом в 1811 году, то есть семь лет спустя после Льюиса и Кларка.— Леса исчезают. Там, где они сохра­няются по рекам, леса состоят из невысоких тополей, и эти тонкие и строй­ные побеги гораздо красивее, чем те гиганты, какие растут в нижнем тече­нии реки. Возвышенности выглядят словно заброшенные поля, а низи­ны заняты богатыми лугами».

Ясень почти не встречался в заросшем ивой устье Платта — немало­важное обстоятельство для того, кто плывет по реке и постоянно испы­тывает нужду в новых шестах, веслах, мачтах или топорищах. Близ Боль­шого водопада [за 111° з. д. ] в штате Монтана Льюис и Кларк не обна­ружили никаких иных деревьев, кроме тополя и ивы, обладающих такой мягкой древесиной, что один из американцев сломал за день 13 новых топорищ, вытесанных из их стволов.

Долины многих западных рек были безлесны. Деревья не росли даже близ самой воды. В бассейне реки Платт, на всем пространстве от истока

до устья, индейцы ежегодно выжигали растительность,и потому лес сохра­нялся лишь на речных островках. За топливом для бивачных костров путешественникам приходилось отправляться туда вплавь либо вброд. Берега реки Канзас также были «почти полностью лишены леса». Однако по другим рекам деревьев было еще достаточно, и русло Миссури оказы­валось постоянно забито древесным мусором и плавучими стволами х.

Всевозможные коряги и топляки, обвалы берега и заторы мешали про­движению экспедиции. Миссури словно бы «специализировалась» на постав­ке коряг. Самые опасные миссисипские топляки приносила именно Миссури, она волокла их на протяжении многих миль, а затем сбрасывала в главное русло, где они продолжали медленно перемещаться по илистому речному дну.

Сотни миль Миссури текла в очень высоких обрывистых берегах, вна­чале каменистых, а потом сложенных почти исключительно жирной гли­ной. Во время паводков неистовые воды потока подтачивали крутые бере­га, унося с собой одиночные деревца или сразу целые лесные массивы. С началом колонизации этих мест участились случаи, когда внезапно исче­зали фермы, расположенные у самой реки. В воду вдруг обрушивался кусок берега, размерами в акр, и то, что прежде было пашней, теперь становилось бесформенной массой плавучей грязи, уносимой водами Мис­сисипи на юг, к дельте.

Влекомые по дну, ободранные с боков соседними плывущими стволами, отполированные до блеска речным песком, пропитанные водой тяжелые стволы вскоре прочно застревали своими массивными корнями в илистом дне. Но острые сучья торчали из воды или же таились под самой ее поверх­ностью, готовые в любую секунду пронзить борт или дно какого-нибудь речного пароходика, случайно оказавшегося над ними. Один такой сук мог преградить путь судну водоизмещением 40—50 тонн.

Иногда стволы плыли по воде, то зарываясь в волну, то вновь появ­ляясь на поверхности. Они внезапно всплывали перед носом парохода в том самом месте, где еще секунду назад ничто, казалось, не предвещало беды. Перед нами весьма образное описание, принадлежащее перу генерала Хью Л. Скотта, одного из ветеранов последних битв с индейцами Великих равнин: «Из-за излучины показалась пляшущая коряга — ствол тополя, чьи корни подточила река. Такие деревья плывут вниз по течению кор­нями вперед, пока не упрутся в берег. А потом, нацелившись вперед вер­шиной, со сломанными ветвями и острыми сучьями, пляшет такое дерево на волне вверх и вниз, словно «chevaux de frise» (вздыбившийся конь), готовое пропороть всякий предмет, что окажется перед ним» [370][371].

И действительно, нередко это случалось. Короткие острые обломки с силой выныривали из воды и насквозь протыкали дно речного судна.

Путешественники вскоре сообразили, что следует потяжелее загружать корму лодки, и тогда при столкновении с бревном нос не получит больших повреждений. Вот почему не успела экспедиция отправиться в путь, как Кларк приказал остановиться и на всех судах переложить грузы на корму Ч

Утомленные плаванием путешественники, остановившись на ночлег на берегу Миссури, иногда вдруг со страхом замечали, что земля уходит у них из-под ног, а растущие вокруг могучие деревья с грохотом рушат­ся в реку. Все происходило с ужасающей быстротой. «Песчаный берег таял на глазах словно снег»,— заметил некий первооткрыватель, которо­му пришлось поспешно карабкаться вверх по обрывистому берегу в поис­ках спасения. Однажды — это было в половине второго ночи, и вся экспе­диция Льюиса и Кларка, за исключением часовых, спала крепким сном — участок песчаного берега, где стоял лагерь, вдруг начал быстро сползать в воду. Поднятые по тревоге люди попрыгали в лодки, побросали туда грузы и только успели отчалить, как берег, у которого стояли лодки, вдруг разом просел «и, несомненно, похоронил бы под собой обе пироги», опоз­дай они хотя бы на мгновение. Некий торговец, находившийся к моменту начала экспедиции Льюиса и Кларка уже много выше по Миссури, спасся однажды лишь благодаря тому, что берег, на котором он собирался раз­бить лагерь, «обрушился только частично, и происходило это постепенно». Он успел погрузиться в лодку и избежал гибели, не понеся никаких потерь, если не считать 50 фунтов подмоченного ружейного пороха. (Бывалые сол­даты, Льюис и Кларк, позаботились о том, чтобы весь экспедиционный порох хранился в запаянных свинцовых бочонках, надежно защищавших от сырости. Когда же бочонок опоражнивался, его переливали на пули [372][373].)

По словам Табо, многие «путешественники, останавливавшиеся на ноч­лег на высоком, поросшем лесом берегу, не отдавали себе отчета в том, что берег этот у основания уже подмыт рекой. Они были уверены, что находятся в полнейшей безопасности, как вдруг берег рушился, увлекал росшие на нем деревья, и те, падая, разбивали лодки и груз». Удавалось или нет спастись незадачливым странникам — неизвестно, поскольку Табо об этом умалчивает. Бывали случаи, когда высокие земляные берега обру­шивались прямо на проплывавшие внизу челны [374].

В низовьях Миссури росли по-настоящему крупные деревья. Тополь достигал в поперечнике нескольких футов, его ветви начинались на высоте 70—80 футов над землей. Иногда при падении такого гиганта корни его оставались глубоко сидеть в обнажении берега. Образовывалась своеоб­

разная плотина, задерживавшая постоянно приносимый течением мусор: плавучие бревна, ветки, коряги и даже трупы бизонов. (Их туши, слу­чалось, доплывали до Сент-Луиса. Участникам одной экспедиции, подни­мавшейся вверх по Миссури, ежедневно попадалось по 30—40 мертвых бизонов х.)

Запруды на Миссури были точной, правда сильно уменьшенной, копией затора на Ред-Ривер. Течение реки было настолько стремительным, что здесь не могло сформироваться затора протяженностью в десятки миль, но тем не менее груды древесного мусора служили немалой помехой на пути первооткрывателей. Один многоопытный речной путешественник определил их как «скопление стволов, корней, ветвей и целых деревьев, смытых с берега могучим разливом реки. Вначале они застревают у берега, очень скоро покрываются илом и песком и в конце концов намертво останавливаются на месте. Стоит задержаться одним, как к ним пристают другие, которые в свою очередь преграждают дорогу следующим за ними. Образуется невероятно громоздкая густая плотная масса. Она увеличивается в размерах, уплотняется, щетинится ветвями и обломками сучьев и, наконец, почти нацело перегораживает русло реки. Вода не в силах сломать плотину и с невероятной скоростью устремляется в обход ее, и потому подобные участки часто бывает невозможно преодолеть ни на веслах, ни с помощью бечевы».

Если быстрое течение не позволяло обогнуть преграду, люди вынуж­дены были пробивать себе путь сквозь нее. Они старались держать судно в равновесии и, стоя на шаткой палубе, рубили направо и налево или же взбирались на зыбкую массу древесины и действовали топором до тех пор, пока какое-нибудь дерево не падало на палубу, заставляя искать спасения всякого, кто там находился. Часто приходилось работать в жару. Люди раздевались по пояс, и миссурийские москиты больно жалили их, отчего «обнаженное тело начинало кровоточить и пухнуть» [375][376].

Другие насекомые доставляли еще большие мучения. Слепни и оводы (известные обычно под названием «зеленоголовых») доводили до исступле­ния и людей, и животных. Рассказывают, будто от их укусов гибли лоша­ди, хотя проверить достоверность этих слухов невозможно. Однако не­редко из спины несчастных животных в походе сочились кровь и гной, и лошади, обезумев от боли, несли во весь опор, а человек не в силах был сдержать их. И людям, и лошадям приходилось искать спасения в дыму лагерных костров либо двигаться исключительно в ночное время, когда насекомые уже не летали. Комары, слепни и оводы причиняли людям столько страданий, что еще один крылатый вредитель здешних мест — кобылка Скалистых гор [вид саранчи!— оставался на первых порах неза­

меченным, хотя вот уже на протяжении многих столетий он активно «тру­дился» над растительностью прерий. Лишь с началом развития земледелия кобылка, это подлинное проклятие современных фермеров, заставила обра­тить на себя внимание. Первые сообщения о саранче пришли в 1820 и 1821 годах из форта Іблиз устья реки! Осейдж, где кобылка, по словам жителей, «заполоняла собой страну и пожирала все вокруг» х.

Из полезных насекомых следует упомянуть медоносную пчелу. Она недавно появилась в этих краях и продвигалась теперь в глубь страны со скоростью около десяти миль в год. До 1797 года ни одной пчелы не встре­чалось к западу от Миссисипи, но уже к 1809 году «пчелиные деревья», нередко содержавшие по восемь-десять галлонов меда, попадались на каж­дом шагу на протяжении 600 миль вверх по Миссури. Пчелиные рои летели сюда, привлекаемые ароматом диких цветов и обилием дуплистых тополей. Дикий мед сделался в скором времени непременным предметом торговли, но, поскольку он пришелся по вкусу западным индейцам (которые из сла­достей знали прежде один лишь маисовый стебель), сборщиков меда то и дело грабили [377][378].

Выйдя в путь вверх по Миссури в мае 1804 года, экспедиция Льюиса и Кларка проплывала теперь мимо самых плодородных и самых красивых равнин на всем белом свете. Лишь несколько месяцев назад эта страна стала (благодаря приобретению Луизианы) собственностью Соединенных Штатов, и белому человеку была пока знакома только самая небольшая ее часть. Наиболее ранние поселения возникли в нижнем течении Миссури, где уже стали редкими некоторые виды животных. Во времена Льюиса и Кларка здесь уже не было бизонов: их огромные стада откочевали в глубь страны, далеко вверх по реке, в Северную и Южную Дакоту, а также Монтану. Не встречался и гризли, этот сущий бич равнин. Белые люди столкнулись с ним впервые в стране манданов [на Миссури у 47° с. ш. 1 (штат Северная Дакота).

По Миссури и Миссисипи обитал канадский журавль, ныне почти пол­ностью исчезнувший. Журавли иногда летели на огромной высоте, птиц не было видно, но отчетливо были слышны их резкие скрипучие крики. Оглушительно хлопали крыльями пеликаны, нередко целыми сотнями собиравшиеся на каком-нибудь островке [379].

Но куда красивее выглядели стаи каролинских попугайчиков — птичек размерами с голубя, с блестящей зеленовато-красной расцветкой, с жел­той либо оранжевой головкой. На востоке материка попугайчики обычно собирались в мелкие стайки, здесь же они летали большими стаями, про­

носясь над самой головой путешественника, «сверкая на солнце своими великолепными зелеными и красными перьями». Когда сидящих на голых ветвях белого сикамора птиц касались слепящие лучи зимнего солнца, зеленые перышки вспыхивали тусклыми огоньками, а «желтые головки казались горящим свечами». Один первопоселенец записал: «Эта картина всегда живо напоминала мне рождественскую елку» х.

Вначале птицы совершенно не боялись человека. Когда раздавался выстрел, оставшиеся в живых лишь поводили головками, глядя на своих бьющихся на земле раненых товарищей. Их количество заметно сократи­лось к середине XIX столетия: попугайчиков стали беспощадно уничто­жать владельцы фруктовых садов. Охотиться на них с иными целями не имело никакого смысла, поскольку мясо их темное и невкусное, хотя рыба охотно брала эту приманку.

По всей реке полоскались дикие гуси и утки, и в сезон гнездованья их яйца (как и яйца пеликанов) «можно было в любой момент найти на песчаных отмелях». Дикая индейка держалась низовьев Миссури, где водилась в те времена в больших количествах. Однако позже путешест­венники встречали ее и гораздо выше по реке.

По берегам многих притоков Миссури, в частности Осейджа, росли «чудесные леса, полные оленей и дикой индейки». Индейка была совсем ручной. Сидя на верхушках деревьев, птицы спокойно смотрели вниз, на проплывавшие под ними челны. «Утесы, в расселинах которых росли сосны и красный кедр, круто возвышались над потоком; над деревьями парили белоголовые орланы; внизу, в зеркале реки, красиво обрамленной виноградными лозами, отражались белые и розовые мальвы» [380][381].

На нижней Миссури никогда не водилось много бобров: сам Даниэл Бун за одну весеннюю охоту сумел добыть всего 60 штук. Оленей еще в тече­ние долгого времени встречалось здесь немало (кое-кто из первопоселенцев даже держал у себя в загоне прирученных животных), но на порядочном участке реки выше устья Нодавей они попадались весьма редко: уж слиш­ком открытыми были голые равнины Небраски. В местных лесах оленям нелегко было найти убежище, а заросли камыша по берегам год от года сокращались. Однако дальше вверх по реке большие стада оленей появ­лялись вновь. Оленей было несколько видов, у некоторых слой жира достигал толщины четыре дюйма. По словам Александра Хенри, «отовсюду доносилось их похрюкивание». «Мы бьем любую дичь, какую пожелаем»,— пишут в «Дневниках» Льюис и Кларк. Они с упоением отзываются о «чудес­ной телятине и жирной говядине», которую, «если только им того хоте­

лось», дополняли «оленина и бобровые хвосты». Крупный мясистый хвост бобра считался подлинным деликатесом; в свое время это блюдо оценил капитан Льюис, а несколько позже жители Монтаны. Некоторые чересчур уж привередливые гурманы заявляли, будто бобровый хвост сильно отдает рыбой, однако это всего лишь плод досужего воображения, ибо бобры питаются древесной корой, а не рыбой. По мнению Хью Л. Скотта, мясо бобра вкусом «напоминает нежный ломтик холодной жареной свинины» х.

С самого начала экспедиции ее участники могли видеть бродившие- по речным берегам «огромные стада оленей». И хотя ежедневно люди съе­дали «четырех оленей, либо одного лося и одного оленя, либо одного бизо­на», они совершенно не испытывали недостатка в свежем мясе до того момента, когда начали пересекать Скалистые горы.

На протяжении первых нескольких сот миль вверх по Миссури по ее берегам лежали буйнотравные, казавшиеся бескрайними степные пастбища. Пойменные травы нередко скрывали всадника с головой. Они стояли плотной стеной, и лошади с трудом пробирались сквозь них. Травы туго переплетались между собой, обвивались ползучей лозой и были «так густы и высоки, что даже медленно шагать по ним было и трудно, и мучи­тельно» [382][383].

Когда прерию охватывал пожар, иссушенный на солнце камыш воспла­менялся особенно быстро, и тогда у пешего человека не было другого спосо­ба спастись от огня, как только бросившись в реку. По берегам реки Платт камыш изреживался, но и сухая трава прерий полыхала не менее яростно. Однажды на Миссури Льюис и Кларк чуть было не погибли во время пожа­ра, который пронесся мимо их лагеря «с величайшей скоростью и являл собой ужасающее зрелище». Два индейца сгорели, многие получили ожоги. Один индейский мальчик спасся от смерти лишь благодаря тому, что мать накинула на него невыделанную бизонью шкуру сырой стороной наружу — этот эпизод впоследствии использовал в одном из своих романов Фенимор Купер.

Всякий раз, когда в огонь попадало стадо бизонов, многие животные сгорали заживо. Существует немало душераздирающих историй об этих гигантских зверях, сотнями бродивших по выжженным дотла прериям — ослепших, с опаленной шерстью, обожженным телом, умиравших медлен­ной мучительной смертью от ужасных ожогов.

Иногда осенью русло Миссури оказывалось буквально забито белками, переселявшимися в другие края (та же картина наблюдалась на некото­рых реках на востоке страны). Ничто не в силах было остановить их. Один из первых поселенцев рассказывает: «Плотными колоннами неотступно следуют они к цели, известной лишь им одним, и ничто, абсолютно ничто

не может заставить их отклониться от курса, будь то даже река, столь широкая, как Миссури». Тысячи белок гибли. Когда колонна попадала на заболоченный участок, зверьки втаптывали друг друга в жидкую грязь, пока наконец из трупов не получалось нечто вроде моста, по которому спешили вперед остальные. Они несли гибель посевам, и первые поселенцы как огня боялись этих массовых миграций. Однажды во время большой охоты, убив 4000 белок, измученные подсчетами стрелки остальную добычу принялись мерять бушелями. Во время зимней охоты 1832 года, в кото­рой участвовало 30 человек, было добыто 1200 белок х.

Отряд пересек южную границу Южной Дакоты, и жизнь на равнинах изменилась. Появились бизоны. Охотники экспедиции, шнырявшие по бере­гам в поисках дичи, в то время как главные силы Льюиса и Кларка с тру­дом прокладывали путь по реке, первого своего бизона убили, судя по все­му, на крайнем юго-востоке штата Южная Дакота. Заметим, кстати, что отряд под начальством знаменитого торговца пушниной Мануэля Лисы в 1811 году встретил первых бизонов [в том же районе!.

Вскоре стали попадаться стада бизонов, достигавшие совершенно фан­тастических размеров (в это было бы трудно поверить, если бы не подтверж­дения многочисленных очевидцев). Не имея еще понятия о том, какими бывают по-настоящему крупные стада, участники экспедиции поначалу пришли в наивный восторг, встретив, как им показалось, «огромные стада» бизонов. В действительности, эти первые «гурты» были, по всей веро­ятности, довольно малочисленны, потому что уже через один-два дня путе­шественники были еще более поражены, встретив стадо всего в каких-ни­будь 500 голов... В самом сердце страны бизонов единое бизонье стадо растягивалось, бывало, на 25 миль, а кавалерийский полковник Генри Додж рассказывает, как однажды он скакал верхом целый день, но так и не достиг конца гурта. Генерал Хью Л. Скотт, тогда еще молоденький лейтенант, сидел как-то вместе с Ф.-У. Бентином, «героем» одной бойни, на вершине высокой горы, откуда открывался вид на 20 миль окрест. В тот момент по равнине проходило гигантское стадо. По словам много­опытного Бентина, «в поле зрения» одновременно находилось не менее 300 000 бизонов. Бывалые охотники тех дней утверждали, будто в ясную погоду они могут догадаться о приближении крупного стада еще до того, как оно покажется из-за горизонта,— просто по облаку пара, выдыхае­мого животными [384][385].

Во время брачного периода самцы вступали в поединки друг с другом, и равнины заполняли пары дерущихся быков, издававших оглушительный рев. «Каждый выбирал себе противника; куда ни глянь — повсюду бью­щиеся самцы, и сражались они с яростью, равной которой мне в жизни

не приходилось видеть»,— пишет английский ботаник Джон Брэдбёри и продолжает: «По нашему мнению, число их превышало, должно быть, несколько тысяч, и одновременно происходило много сотен подобных схваток». Даже выстрел не производил ни малейшего впечатления на чет­вероногих «гладиаторов», а «шум, вызываемый топотом их ног и мыча­нием, невозможно описать никакими словами». И в самом деле, «глухой монотонный гул» был слышен за пять-шесть миль от места битвы. Не при­ходится поэтому удивляться жалобе Кларка на то, что однажды подобные звуки не давали ему уснуть х.

Аналогичную сцену наблюдал как-то близ Большого водопада [на Мис­сури] Льюис: «Сейчас как раз наступил сезон, когда бизоны начинают спариваться, и быки все время ужасающе ревут, их слышно за многие мили, а самих их столько, что вокруг стоит сплошной непрекращающийся рев. Наши лошади, до тех пор не знакомые с бизонами, едва завидя их и заслышав их мычание, сделались ужасно неспокойны. Когда я при­близился к островам на реке, оба низких берега Миссури оказались бук­вально забиты бизонами, и я глубоко убежден в том, что их было не менее 10 000 на пространстве окружностью в две мили» [386][387].

Охота в таких условиях становилась настолько простым делом, что мясо убитых бизонов по большей части пропадало зазря. Охотники отре­зали от туши лишь самые лучшие куски, а остальное шло в отбросы. Неред­ко они ограничивались мягкой вырезкой с обоих боков, весом иногда по 100 фунтов каждая. Но превыше всего ценился бизоний горб. Случа­лось, брали один только горб да еще язык — совершенно бесподобное лакомство. В большом почете были также мозговые кости: за их изуми­тельный вкус и за то, что крупные кости можно было приторочить к седлу и возить с собой про запас [388].

Охотникам было очень просто снабжать мясом остальных участников экспедиции, плывущих по реке. Следовало только подвесить кусок мяса к ветке приметного дерева на высоте, до которой не могли дотянуться голод­ные волки (их стаи, нередко по дюжине зверей в каждой, следовали по пятам за бизоньим стадом). Когда лодки подходили к этому месту, добычу забирали на борт; за то недолгое время, что мясо висело на дереве, оно делалось еще лучше.

Охотиться на бизонов было легко, но не всегда безопасно. Обычно ране­ный бизон, даже раненный смертельно, успевал пробежать еще некоторое расстояние, прежде чем рухнуть на землю, и, случалось, нападал на охот­ника. Это было очень опасно, особенно для пешего стрелка или для всадника, сброшенного лошадью. Один охотник попал раз в ужасную переделку: он схватил самца-бизона за хвост и уже не решался выпустить его из боязни,

что животное затопчет его насмерть. Бизон таскал его по прерии, а второй охотник медлил с выстрелом, опасаясь попасть в приятеля. Наконец тому с трудом удалось вытащить нож из ножен и свободной рукой подрезать поджилки на ногах животного 1.

Помимо бизонов, Льюис и Кларк встречали теперь и других животных, свойственных той новой зоогеографической провинции, в пределы которой вошли американцы. Возникло много волнений, когда путешественники увидели первый «городок» луговых собачек площадью четыре акра. Но в том не было ничего особенного: подземные колонии этих животных занимали иногда пространство в добрую сотню акров. Горя желанием послать живого зверька президенту Джефферсону, «крестному отцу» экспедиции, Льюис и Кларк бросили на выполнение ответственного задания весь личный состав. Собрали всю экспедиционную посуду, в одну из нор вылили четыре бочки речной воды. После необычайной суматохи из отверстия извлекли наконец маленькое полузахлебнувшееся существо. Зверька посадили в клетку и сле­дующей весной на попутной лодке, шедшей вниз по Миссури, отправили в дар президенту Соединенных Штатов [389][390].

Американцы впервые познакомились сейчас с западной сорокой в бле­стящем черном с белым оперении. Не известная на востоке материка, она показалась им «прелестной птахой». Они поймали четырех сорок, всю зиму продержали их в клетках и тоже отправили в подарок мистеру Джеффер­сону. Президент любил птиц и обычно держал у себя ручного пересмешника, храбро разгуливавшего по Белому дому.

В травянистых прериях, зеленых и ровных (путешественникам они каза­лись «лужайкой для игры в шары»), то и дело попадались бизоны, олени, лоси, антилопы, медведи, индейки, утки, сизые голуби. Корма хватало всем. Особенно много зверья собиралось в невысоких дубовых зарослях, где было полно желудей.

И снова — лишь «огромные стада бизонов, оленей, лосей и антилоп, которые всюду, куда ни посмотришь, пасутся на холмах и равнинах». Теперь путешественникам встречались действительно исполинские стада бизонов западных прерий. Одного взгляда на эти трехтысячные стада было достаточно, чтобы понять, насколько малочисленны были предыдущие бизоньи гурты [391].

Убить тяжело двигающегося бизона несложно, совсем другое дело под­стрелить антилопу — козу, как называли ее американцы. Когда антилопа плывет по реке, ее можно убить палкой, но на суше подойти к ней на рас­стояние выстрела (учитывая к тому же низкую дальнобойность тогдашней винтовки) было чрезвычайно трудно, поскольку животное это «необычайно пугливо и осторожно». У антилоп — отличное зрение и острое обоняние. На отдых они обычно устраивались на высоком бугре, и потому, с какой бы стороны ни приближался к ним враг, он не мог остаться незамеченным. В одно мгновение антилопы срывались с места и неслись таким стремитель­ным аллюром, что «скорее это походило на быстрый полет птичьей стаи, нежели на бег четвероногих». Со временем путешественники научились уманданов направлять этих быстроногих созданий в воронкообразный загон, откуда они попадали в глухой закуток, не имевший выхода. Подобным примитивным способом манданы ухитрялись за два дня поймать до 100 антилоп (аналогичный прием использовали при охоте на оленя и гу­роны, в чем за 200 лет до экспедиции Льюиса и Кларка мог убедиться Шамплен).

Участники экспедиции вовсе не стремились убивать антилоп, если только могли добыть свежее мясо оленя, лося или бизона: даже в самой крупной антилопе было не так уж много веса, а поскольку это животное кормится полынью, то блюдо, приготовленное из мяса антилопы, не могло быть приятным на вкус.

На зиму Льюис и Кларк остановились в землях манданов [в центре штата Северная Дакота]. Американцы тщательно укрепили лагерь, и днем и ночью бдительно нес службу часовой. В результате, несмотря на все угрозы со стороны сиу, путешественники ни разу не подверглись нападению.

Весной 1805 года экспедиция покинула страну манданов и теперь уже по-настоящему углубилась в неведомые земли. По мере приближения к Ска­листым горам путешественники все чаще стали встречать бобров. Их чудес­ный мех очень понравился Льюису, и, рассматривая как-то подаренные ему французскими трапперами шкурки, он заметил, что «в жизни своей не видывал лучших мехов». Поскольку на бобров здесь почти не охотились, они не боялись появляться на виду у людей средь бела дня, и потому проще было стрелять по ним из ружья, чем ставить на них капканы х.

По берегам реки время от времени можно было увидеть выходы угля, точнее, бурого угля. Однажды экспедиция наткнулась на горящий пласт. Вокруг чувствовался «сильный запах серы». Многие пласты горели годами. Некоторые (быть может, включая и тот, что видели Льюис и Кларк) про­должали гореть еще и в XX столетии. На склонах холмов, по речным бере­гам и песчаным отмелям кое-где белели пятна солончаков (главным образом сульфат углекислого натрия). Речная вода также содержала немалое коли­чество солей, отчего становилась неприятной на вкус и действовала как слабительное. Близ впадения в Миссури реки Платт вода в мелких стоячих степных озерках была «такой горькой и едкой, что, казалось, насквозь просверливала язык и буквально сжигала рот». Не раз путешественники

видели плывшие вниз по течению куски легкого камня, который в своих дневниках они называют пемзой. Индейцы ловко обрабатывали им сырые шкуры, придавая коже необходимую мягкость.

Экспедиция вступила во владения медведей гризли. Белые люди мало что знали о повадках этих животных. Отец и сыновья Верандри вовсе не упоминают о гризли. Генри Келси, ветеран Компании Гудзонова залива (который еще мальчишкой знавал Радиссона), летом 1691 года как-то повстречал «медведя, размерами больше любого белого медведя, цветом же. не белого и не черного, а с серебристой, словно у английского кролика, шерстью». Рассказывают, будто Келси убил двух таких зверей — как полагают, несомненно, гризли [392].

Другой канадец, Эдуард Умфревилль, слышал в 1790 году немало небы­лиц о «гр и зли-медведе», а канадский исследователь Александр Макензи в 1795 году наткнулся однажды на его следы. Он заметил также, что индейцы выказывают «величайший страх» при упоминании «о медведе той породы, которую они именуют гризли». Однако ни Умфревилль, ни Макензи ни разу не видели самого зверя.

Спутники Льюиса и Кларка с большим недоверием прислушивались к рассказам манданов. Да, говорили индейцы, им случалось убивать гризли, но гораздо чаще гризли убивал их самих, и охота на него — дело не менее опасное, чем война, а ожерелье из громадных когтей гризли — величайшая награда, о какой только может мечтать воин. На американцев их слова не производили особого впечатления. Разумеется, нелегко убить гризли копьем, стрелой или из тех плохих ружей, какие были у индейцев. Но сов­сем иное дело, когда на него обрушится сила ружейного огня армии Соединенных Штатов.

Не успели путешественники миновать последние манданские поселения, как им стали попадаться по берегам реки медвежьи следы, особенно частые в местах, где лежали трупы бизонов. Следы были много крупнее тех, что доводилось когда-либо видеть бывалым охотникам. Они измерили отпеча­ток: 11 дюймов в длину и 7,5 дюймов в ширину. (Более поздние исследова­тели находили следы длиной 14 дюймов, но поскольку отпечатки эти были на снегу, можно предположить, что снег, подтаивая, несколько «увели­чивал» их размеры.) Теперь медвежьи следы встречались постоянно, но сами звери не появлялись. Создавалось впечатление, что эти гигантские существа крайне пугливы. Льюис собственноручно записал в дневнике, что они,

должно быть, «необычайно осторожны и робки», и вся экспедиция «жаждала встречи с медведями».

Это желание исполнилось довольно быстро. Всего несколько дней спустя сам Льюис и сопровождавший его солдат неожиданно столкнулись с двумя гризли. Настроенные излишне самоуверенно, они выстрелили одновременно и теперь оказались, по существу, совершенно безоружными и беззащит­ными. Напади на них оба медведя сразу, они были бы растерзаны в мгнове­ние ока. К счастью, один гризли убежал, но другой пошел в наступление. Льюис бросился наутек и успел отбежать ярдов на 70—80, когда тяжелоране­ный зверь начал серию стремительных прыжков. Людям грозила смертель­ная опасность, поскольку гризли, несмотря на внешнюю неуклюжесть, первые 100 ярдов может пробежать со скоростью лошади. Обезумевшие от страха охотники кружили по прерии, пытаясь на ходу перезарядить ружья. Наконец им это кое-как удалось сделать, снова раздался залп, и зверь был убит. Только теперь они, к своему глубокому стыду, увидели, что имели дело с совсем юным медвежонком!

Однако этот случай ничему не научил американцев, и все участники экспедиции по-прежнему были настроены на редкость самоуверенно: «Настоящему искусному охотнику не составит никакого труда разделаться с гризли, какими бы грозными и опасными ни пытались их нам представить». Следующего медведя обнаружили на песчаной отмели, и теперь, чувствуя себя в своих челнах в полнейшей безопасности, охотники могли беспрепятст­венно палить по нему. Тем не менее пришлось всадить в зверя десять пуль, прежде чем он наконец был убит. Над этим фактом американцы, располо­жившиеся вокруг огня, на котором вытапливали медвежий жир (четверть тонны мяса их, очевидно, не интересовала), призадумались уже всерьез.

Хотя мясо гризли съедобно, оно все же не так вкусно, как мясо барибала, и напоминает «жесткую свинину». Напротив, медвежий жир высоко ценился в кулинарии —«он лучше свиного сала при любой стряпне». Вытопленный соответствующим образом, он сохранялся «свежим и вкусным в течение года». Прошло совсем немного времени, и жители Нового Орлеана стали предпочитать медвежий жир (который, по-видимому, получали главным образом из гризли) маслу и свиному салу, а охотники научились вытапли­вать его на «листьях виргинской магнолии», что позволяло дольше сохранять жир. В период, предшествующий зимней спячке, когда медведи особенно упитанны, из крупного гризли можно было вытопить 15—20 галлонов жира, а в отдельных случаях — до 30 галлонов.

Сложность заключалась в том, что убить гризли было почти невозмож­но— по выражению Льюиса, он «трудно умирал». Заряжающаяся с дула винтовка начала XIX столетия (в отличие от современного оружия) не сооб­щала пуле достаточной скорости, поэтому она не обладала большой убойной силой. Даже попасть в сердце зверя не значило еще убить его, и он иногда успевал пробежать четверть мили с пулей в сердце. А единственное жизнен-

но важное место — мозг — надежно защищали толстый слой мяса и мощная лобная кость. Лишь дважды удалось американцам уложить зверя с первого выстрела. Сначала это сделал Пьер Друйяр, профессиональный охотник и большой знаток леса, именно за эти качества взятый в экспедицию, а затем такую же ловкость продемонстрировал Кларк, испытанный воин-пехотинец.

Поскольку повадки гризли стали со временем известны лучше, отдельные бесстрашные, уверенные в себе и в грозной силе своего оружия охотники наловчились кончать с медведем выстрелом в упор. Пенсильванский траппер Зенас Леонард рассказывает об охотнике, который подходил к зверю так близко, что просовывал длинный ствол винтовки между огромных клыков в широко открытую ревущую пасть и посылал одноунцевую пулю через нёбо прямо в мозг. Достоверно известно по крайней мере еще об одном охотнике, который обычно шел на медведя, уверенный в том, что, прежде чем броситься на человека, тот обязательно встанет на дыбы. Он подходил совсем близко и, когда огромное животное вставало на задние лапы, спускал курок. Еще один безрассудный малый, у которого к тому же была повреж­дена левая рука, избрал следующий способ охоты: он клал винтовку на боль­ную руку, давал зверю подойти поближе и кончал дело одним верным (а мог ли он позволить себе промахнуться!) выстрелом, произведенным в должный момент и в наиболее уязвимое место х.

Мало кто из охотников питал любовь к подобной разудалой охоте. Каким бы изумительно метким ни был стрелок, случалось, что кремневое оружие давало осечку, или мог поскользнуться в последний момент охот­ник, или, наконец, мог неожиданно изменить своим обычным повадкам медведь. Любая из этих случайностей означала верную гибель.

Может быть, правы некоторые зоологи, утверждая, будто гризли пер­вым нападает на человека лишь в тех случаях, когда он ранен или напуган, но пока не нашлось никого, кто пожелал бы проверить справедливость этого предположения. Человек сначала стреляет в гризли, а уж потом начинаются неприятности. За один день трапперы на реке Смоки-Хилл, притоке Канзаса, убили, по их словам, «восемь медведей, которые пытались напасть на нас». На следующую ночь 20 человек вышли на охрану лагеря и хорошо сделали, потому что еще два медведя пытались в темноте проникнуть туда. Был слу­чай, когда на одного охотника набросились три совсем юных, размерами не больше енота, медвежонка, которые «сильно искусали и исцарапали» ему ноги. Быть может, они просто играли, но жертве от этого было не легче. Ни один благоразумный человек никогда не подходил близко к медвежонку гризли. Даже малыши добродушного черного восточного медведя и те иногда бывали опасны. Удивительно бесстрашные, они весело бросались к путнику, а их встревоженная мамаша тотчас же с яростью кидалась на него [393][394].

Поскольку гризли с их тупыми когтями не умеют лазать по деревьям, охотники, спасаясь от преследования зверя, карабкались на самое большое дерево, какое только могли отыскать. Но деревьев в стране гризли было мало, а, если ствол, к несчастью, рос наклонно к земле, медведь иногда мог последовать по нему за жертвой — тупые когти тут не помеха! В 1821 го­ду два жителя равнин были атакованы гризли. Ружье одного из охотников дало осечку, но бывшая с ними собачонка на какое-то время отвлекла вни­мание медведя, благодаря чему им удалось взобраться на одно из таких наклоненных деревьев. Когда исполинский зверь неуклюже полез вслед за ними, первый охотник хладнокровно «заточил» кремень и выстрелил в упор, но было уже поздно: голова второго оказалась в пасти медведя. Вызволенный из объятий зверя, раненый произнес: «Он убил меня, ибо я слышал, как хрустнул мой череп». «Нам хотелось думать, что он ошибся — уж слишком весело говорил он о случившемся. Однако к полудню следую­щего дня у него начался бред. При внимательном обследовании отверстия в верхней части правого виска, с которого, как мы полагали, была лишь сорвана кожа, мы обнаружили, что сквозь рану показались мозги. И тут мы поверили, что он и впрямь слышал, как хрустнул его череп». Раненый умер на третьи сутки. Экспедиции Льюиса и Кларка, правда, не довелось пережить подобной трагедии, но и ее участники не раз оказыва­лись на волосок от гибели х.

Льюис, человек по натуре замкнутый, любивший уединение и природу, вместе с одним из солдат первым достиг Большого водопада. Его рассказ о природе этих мест заслуживает внимания. Ближе к водопаду местность становилась «более волнистой, чем та, по которой отряд двигался до сих пор». «С холма открывался вид на необычайно прекрасную плоскую рав­нину, раскинувшуюся на огромном пространстве шириной не менее 50— 60 миль. И на ней — в бесконечное число раз больше бизонов, чем мне доводилось когда-либо видеть прежде».

Отправив нескольких солдат поохотиться на бизонов, Льюис поспешил вперед, и скоро его ушей «коснулся приятный звук падающей воды», а затем он увидел «облако водяной пыли, поднимавшееся высоко над равниной, словно столб белесого дыма». Водяная струя то взлетала высоко в воздух, то совершенно исчезала, стоило ветру переменить направление. Быстро спустившись с невысокого холма, на котором он стоял, Льюис увидел перед собой водопад Миссури — «грандиозное, незабываемое зрелище», до сих пор потрясающее человеческое воображение, хотя плотина электростанции несколько смирила первобытную мощь реки. Идти было нелегко, Льюис карабкался, цепляясь за камни, пока наконец не добрался «до нагромож­дения каменных глыб высотой футов в 20, находившегося напротив центра

1Е. С о u е s (ed.). Journal of Jacob Fowler, p. 41—45.

водопада и протянувшегося параллельно ему» на расстояние 150 ярдов вниз по течению реки.

Восторг и удивление наполнили душу Льюиса...

Миссури на этом участке имела в ширину около 300 ярдов. Примерно треть этого расстояния занимала «гладкая и ровная полоса воды», отвесно падавшая с высоты 80 футов. Остальная часть водопада являла собой еще более фантастическое зрелище —«наиболее грандиозная картина из всех, что я когда-либо видел»,— пишет Льюис. «Река здесь падала почти с той же высоты, что и по соседству, но внизу,— продолжает он, — ее встречала масса торчащих со дна камней. Они сбивали воду в снежно-белую пену которая за одно мгновение принимала тысячи причудливых форм; иногда, она взлетала вверх сверкающими струями на высоту 15—20 футов, но едва успевала вновь собраться воедино, как на нее обрушивались огром­ные катящиеся массы взбитой, вспененной воды, которые погребали ее под собою». Солдат, пришедший сюда вместе с Льюисом, ни в малейшей степени не захваченный изумительным зрелищем, вспомнил, что ниже водопадов должна водиться рыба, и вскоре принес к ужину изрядное коли­чество форели, достигавшей в длину от 16 до 23 дюймов.

Несмотря на обилие дичи в стране, где «два умелых охотника могли бы без труда обеспечить провизией целый полк», здесь не было индейцев. За пять месяцев путешествия по огромным территориям, лежащим между центром Северной Дакоты и подножием Скалистых гор, экспедиция не встре­тила ни одного человека. Даже «следов индейцев» и тех почти не попадалось. Брошенный мокасин, кожаный мяч, несколько гнилых шестов от вигвама и другие немногочисленные предметы — вот и все свидетельства того, что американцы были не единственными представителями рода человеческого, когда-либо проходившими этим путем.

Отряд приближался к западным границам Монтаны, когда наконец путешественники заметили над прериями высокие столбы дыма. Они не знали, что это были сигнальные дымы шошонов, которыми индейцы созывали разбредшихся по равнинам одиночных охотников на бизонов. На вершине одного холма белые обнаружили место, откуда какой-то ин­деец, не выдавая себя ни единым звуком, вел наблюдение за их лагерем, а позже так же бесшумно исчез.

Изменился и животный мир равнин. Путешественников изумило «огром­ное стадо толсторогих животных» (коза Скалистых гор), которые легко передвигались по, казалось, совершенно отвесным скалам. Льюис записал в дневнике: «Они расхаживали по стенке утеса и с явной беззаботностью перепрыгивали со скалы на скалу в таких местах, где, на мой взгляд, не могло удержаться ни одно четвероногое животное. Один только неверный шаг — и они низверглись бы в пропасть глубиной по меньшей мере 500 фу­тов». Козы попадались экспедиции до тех пор, пока она не достигла высоких нагорий западной Монтаны и не вышла за пределы области их обитания.

Поскольку коза забирается на высокие кручи, куда нелегко подняться охотнику, американцы подстрелили всего несколько штук, но последующие путешественники добыли немало этих животных и нашли, что их мясо гораздо вкуснее обычной баранины.

У диких гусей, «лебедей», уток и других водоплавающих пернатых к се­редине лета еще не закончилась весенняя линька. Их маховые перья отросли не полностью, и летать они, естественно, не могли, как и их подрастаю­щие, но неоперившиеся птенцы. Они могли только плавать и нырять, да разве этим спасешься от голодных путешественников? Американцы не упускали случая полакомиться жареной дичью, причем немало птиц поймал и принес Льюису его крупный ньюфаундлендский дог (который, как мы пом­ним, еще раньше проявил свои способности, вылавливая белок из Огайо).

Экспедиция шла теперь по самым «бобровым» землям во всей Север­ной Америке. Позже бесстрашные трапперы, жители Монтаны, собрали здесь невиданный «урожай» бобровых шкурок. Кларк, обследовавший при­токи Миссури, рассказывает, что «бобровые дамбы следовали по ним одна за другой как бы в сомкнутом строю и тянулись вверх по течению на рас­стояние, какое ему удавалось пройти во время его экскурсий». Некоторые запруды имели в высоту пять футов, а образовавшиеся за ними озера раз­ливались на пространстве площадью пять акров. В каждом из притоков водились бобры и выдры, ими изобиловали и те горные потоки, что лежали впереди. Об этом вскоре с радостью узнали представители алчных пушных компаний.

Было время созревания всевозможных диких ягод. Даже здесь Север­ная Америка оставалась страной мелких плодов. Медведи пожирали все без разбору, но, судя по всему, пренебрегали диким луком. Льюис собрал его целых полбушеля, а в дневнике записал о нем: «Белый, хрустящий, со своеобразным привкусом». Вдоль Миссури росли главным образом ива и тополь, но в количествах, которых не всегда хватало даже для костра. В подлеске были розы, жимолость, боярышник и шалфей. Лежавшую между рекой и горами плоскую низкую речную пойму сменили Высокие равнины. До гор оставалось всего миль 8—12. Вершины далеких пиков венчали снеж­ные шапки.

Вскоре река привела экспедицию к Вратам гор —«более впечатляющих утесов мы не видели»,— которые до сих пор носят название, данное им Льюисом и Кларком. И сейчас еще это место — один из самых великолепных уголков Северной Америки, хотя время от времени здешним ландшафтам наносят непоправимый ущерб лесные пожары. Отвесные скалы вздымаются вверх от самой кромки воды на высоту 1200 футов, и кажется, будто нависаю­щие каменные глыбы вот-вот рухнут на проплывающее под ними судно. Река, сжатая горами до ширины каких-нибудь 150 ярдов, стремительна и глубока. Льюис и Кларк едва смогли провести лодки через ущелье: из-за большой глубины здесь нельзя пользоваться шестами, и на протяжении

трех миль имеется лишь одно крохотное местечко, где можно выйти на берег и тянуть лодку бечевой. Черный гранит, слагавший скалы, к вершине менял свой цвет: преобладали тона от светло-коричневого до желтого. «На что ни взгляни, все выглядит темным и хмурым»,— уныло замечает Льюис.

Выше по течению, у «Трезубца», Миссури состояла из трех потоков,, названных Льюисом и Кларком реками Мадисон, Галлатин и Джефферсон[395]. Экспедиция находилась теперь в самом сердце золотоносной Монтаны, но никто не обратил внимания на крупинки золота, поблескивавшие в про­зрачной холодной воде прямо под дном лодки. Путешественники были слиш­ком поглощены своим делом, они спешили вперед. Река становилась все уже, течение все быстрее, вода все холоднее. Где-то совсем близко лежал главный водораздел континента. Осень была на исходе. Приближалась ранняя монтанская зима. Следовало торопиться.

И в этот момент экспедиция оказалась в большой опасности, но отнюдь не потому, что поблизости были индейцы, а именно потому, что их не было. Река [Джефферсон] мелела, плыть в лодках становилось с каждым днем все труднее. Поворачивать назад было слишком поздно: река вскоре должна была замерзнуть. Дичи в этих краях почти не водилось. Поэтому, решись даже путешественники остаться здесь на зиму (что успешно удалось годом раньше среди изобилия дакотских прерий), вряд ли они смогли бы обеспе­чить себя пищей.

Стояла необычная для сентября холодная погода. Еще несколько не­дель — и снежные бураны перекроют перевалы в Скалистых горах. Оставалась единственная надежда — какой бы несбыточной она теперь ни казалась — попытаться осуществить первоначальный план экспедиции: добыть у дружественных индейцев лошадей и стремительным броском пере­сечь Скалистые горы, до того как там установится зима (а в горах это слу­чается рано).

Дальнейшее известно. В самый последний момент Льюису удалось войти в контакт с племенем шошонов, вождем которого был — с первого взгляда это могло бы показаться невероятным, поистине сверхъестественным сов­падением — Ка-ме-а-вайт, брат Сакаджавеи! Хотя во всех дневниках экспе­диции соответствующее место читается, словно «сцена узнавания» в клас­сической греческой трагедии, на самом деле это совпадение было не таким уж удивительным, каким оно кажется. Сакаджавеа, силой уведенная когда- то в «страну Миннитари» и против ее воли выданная там замуж за старого Шарбонно, была уроженкой страны шошонов. Вот почему с недавних пор ей стали казаться чем-то неуловимо знакомыми эти пейзажи. Река в полном

•смысле слова вела путешественников, и вполне естественно, что в итоге она привела их на родину Сакаджавеи, где (что тоже вполне естественно) им повстречались ее родичи.

Шошоны, какими застали их сейчас Льюис и Кларк, влачили жалкое полуголодное существование. Враги племени — свирепые «черноногие» [сиксики] завязали отношения с восточными торговцами и в изобилии получали от них огнестрельное оружие, благодаря чему стали хозяевами страны бизонов. Шошоны же, обосновавшиеся на самой «крыше» конти­нента, не имели связи ни с этими торговцами, ни с теми, что с недавних пор начали появляться в устье Колумбии. Они сумели, правда с превеликим трудом, добраться до испанцев, живших далеко на юге, но те упрямо не желали продавать им оружие.

Ко времени прихода сюда американской экспедиции на все племя имелось лишь четыре ружья; охотиться же на редкую и осторожную дичь с помощью лука и стрел было почти безнадежным занятием. 40—50 охотников за пол­дня могли убить всего лишь двух-трех антилоп — ничтожно малая добыча. Когда Льюис подстрелил оленя, это произвело среди индейцев подлинную сенсацию — ведь шошоны долгое время питались в основном кореньями и лепешками из сушеных ягод. Их рыболовное снаряжение оказалось край­не примитивным, с его помощью почти невозможно было ловить форель, обитавшую в быстрых горных речках. Белые путешественники, закинув ловушки из прутьев (импровизированный невод, сплетенный за неимением веревки из ивовых прутьев), за два часа поймали 528 штук «отличнейшей рыбы, главным образом крупной форели».

На соседних равнинах «паслись» целые тонны мяса,— приходи и бери! — но шошоны редко отваживались появляться там, где на них могли напасть могущественные и враждебно настроенные «черноногие», против огнест­рельного оружия которых у шошонов не было защиты. Лишь в очень редких случаях они осмеливались спуститься на равнины, торопливо приближались к какому-нибудь стаду, убивали, если могли, нескольких бизонов и со всех ног пускались обратно, в свои неприступные Скалистые горы, под надеж­ную защиту их высоких круч.

Когда шошоны узнали от белых чужестранцев, что следом за теми сюда вскоре придут торговцы с грузом оружия и припасов, они были вне себя от радости. Минуют голодные дни, тирании «черноногих» наступит конец! Шошоны смогут постоять за себя. Они смогут беспрепятственно охотиться на бизонов. У них будет много мяса... И нет ничего удивительного в том, что они охотно дали лошадей людям, принесшим такую замечательную весть.

Экспедиция двинулась дальше. Через Континентальный водораздел [396], через перевал Лемхай, хребет Биттер-Рут и вниз по реке с тем же названием

почти [до ее устья ] (штат Монтана), а затем — вновь в горы, к страшному проходу Лоло. Скользили и падали лошади. Попеременно шел то снег, то дождь, то снег пополам с дождем. Дичь почти совсем исчезла, а тех коз, оленей, бобров, уток и фазанов, что изредка попадались им на пути, было трудно подстрелить.

Они карабкались теперь вверх по проходу Лоло, пересекая «страну высоких гор», поросшую сосной восьми различных видов, елью, амери­канской лиственницей и пихтой. Многие деревья были повалены ветром и лесными пожарами, чернел обожженный огнем склон горы. Это было от­чаянное путешествие. Лошади то и дело срывались в пропасть, одна про­летела вниз добрую сотню ярдов. Всякая жизнь на таких высотах замирала. Хотя американцам и встречались иногда олени, убить удавалось очень немногих, а то и вообще ни одного, и поэтому им пришлось мало-помалу приняться за своих драгоценных вьючных лошадей. Скалы, нескончаемый бурелом, холод — все это постепенно «подрывало дух экспедиции».

Памятуя, что «путь к сердцу солдата лежит через его желудок», Кларк с небольшой группой охотников поспешил вперед в надежде раздобыть мяса для отряда. Из этой затеи ничего не вышло, но внезапно «с вершины наиболее высокой горы» [северный участок хребта Биттер-Рут] он увидел далеко внизу долину Клируотер (штат Айдахо), «местность удивительно ровную и просторную». В ту ночь, разбив лагерь, Кларк лег спать на голод­ный желудок, однако уже на следующий день был полностью вознагражден за все муки, когда спустился в прекрасную, поросшую густыми лесами долину Клируотер, с ее величественными холмами и широкими поймен­ными равнинами.

Оставшиеся с Льюисом солдаты питались смесью фазаньего, волчьего, лошадиного мяса и раками, пойманными в ручье,—«еще одна обильная трапеза, когда не знаешь, где удастся поесть в следующий раз». Охотников, ушедших с Кларком, вновь постигла неудача, но Кларк к тому времени раздобыл у индейцев сушеной рыбы и кореньев и немедленно отправил одного из солдат с этими припасами навстречу Льюису.

После тяжелого марша через горы люди нуждались в длительной пере­дышке. Некоторые были так изнурены, что не могли самостоятельно завер­шить переход и лежали у дороги в ожидании посланных за ними лошадей. Сам Льюис был едва в состоянии ехдть верхом на смирной лошадке. Дичи по-прежнему было мало, а от сушеной индейской лососины и кореньев у всех жестоко разболелись животы. И все же они совершили то, чего до них еще никому, ни белому, ни индейцу, не удавалось сделать — прошли всю Миссури, от устья до истоков [около 4700 км], и перевалили Скалистые горы. Дальнейшая история этой экспедиции связана уже с исследованиями реки Колумбии и Тихоокеанского побережья [см. гл. 21]. После передышки воодушевленные успехом американцы двинулись вниз по реке Клируотер, чтобы вписать еще несколько страниц в историю своей страны.

21.

<< | >>
Источник: Дж. Бейклесс. АМЕРИКА ГЛАЗАМИ ПЕРВООТКРЫВАТЕЛЕЙ. Перевод с английского 3.М. КАНЕВСКОГО. Редакция и предисловие. И.П. МАГИДОВИЧА МОСКВА 1969. 1969

Еще по теме Вверх по Миссури:

  1. 2. Права и обязанности сторон по договору купли-продажи.
  2. ГЛАВА 2. ИССЛЕДОВАНИЕ СОДЕРЖАНИЯ И СТРУКТУРЫ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ДЕФОРМАЦИИ ЛИЧНОСТИ СУБЪЕКТА ТРУДА (МЕНЕДЖЕРА КОММЕРЧЕСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ)
  3. 34. Наем жилого помещения на коммерческой основе: юридическая характеристика, элементы, срок, отличие от договора социального найма.
  4. Приложение 17.
  5. Антонов Ярослав Валерьевич. Электронное голосование в системе электронной демократии: конституционно-правовое исследование. Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Москва - 2015, 2015
  6. Рентгенофазовый анализ
  7. З.ИСЛАМОВ. ОБЩЕСТВО. ГОСУДАРСТВО. ПРАВО. (Вопросы теории) Ташкент, «Адолат» - 2001, 2001
  8. Фигуры, промежуточные между кругом и правильными многоугольниками
  9. Графическое представление решений для пластинок в виде треугольников
  10. ГЛАВА 3. ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНО-ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ ОБОСНОВАНИЕ РАЗРАБОТАННЫХ АЛГОРИТМОВ РАСЧЕТА ПЛИТ
  11. 2.4 Сегментация и построение контуров изображений объектов
  12. СУБЪЕКТЫ АДМИНИСТРАТИВНОГО ПРАВА
  13. 1. Содержание (функции) государственного управления
  14. Тема 16. Производство по делам об административных правонарушениях
  15. 3.1. Формирование стратегии развития системы персональных финансов
  16. ГЛОССАРИЙ
  17. Анализ содержания учебного материала школьных учебников с позиции их ориентации на достижение личностных результатов обучения