<<
>>

Сото исследует Новый Свет

Кавеса де Вака благополучно вернул­ся в Испанию (безмерно счастливый, что остался жив) в тот самый момент, когда Эрнандо де Сото снаряжал новую экспедицию во Флориду. Это был «твердый в своих намерениях,

скупой на слово», испытанный во многих сражениях конкистадор.

Подобно большинству людей этого сорта, он вдобавок ко всему был настоящим зверем. «Превеликий любитель поохотиться на индейцев», Сото к тому же имел еще одну мерзкую привычку: чем-либо не угодившего ему туземца он бросал своре голодных свирепых псов, и те разрывали жертву на куски. Одного индейца он заживо сжег на костре в присутствии его соплеменников за то, что мужественный и верный своему долгу краснокожий не пожелал указать потаенное место, где скрывался вождь племени. Сото рассчитывал, что остальные индейцы, напуганные столь страшным зрелищем, выдадут своего вождя. А когда и эти остались непреклонными, он сжег и их. Он забавлялся также тем, что за малейшую провинность отрубал у красноко­жих руки и отрезал носы. Своих белых попутчиков Сото без колебания вешал или обезглавливал, если считал, что это способствует укреплению дисциплины х.

Сото, правда, был ничем не хуже остальных конкистадоров той эпохи, которые могли при случае устроить состязание по рубке индейских голов с одной лишь целью — проверить, чей меч острее и кто искуснее им вла­деет. Однако Сото не был просто алчным животным. Разумеется, он оста­вался им с головы до ног, но при этом был храбрым и умелым военачаль­ником. Во вновь открытой, неведомой и дикой Северной Америке, где его предшественники потерпели постыдный крах, с отрядом числен­ностью меньше одного современного батальона, потеряв за четыре года непрерывных стычек с индейцами почти половину своих людей и двигаясь в основном по территории, занятой враждебными племенами, Сото покрыл площадь, превышающую 350 тыс. кв. миль — результат для пехотного

1 F.

W. Н о d g е, Sp. expl. in the Southern US, p. 175.

отряда поистине уникальный. Из Флориды — в Северную Каролину и Теннесси, затем через Алабаму и Миссисипи почти до Мемфиса [35° с. ш.], далее на запад — в Арканзас и Оклахому, оттуда в Техас и, наконец, снова в Арканзас и на самодельных судах вниз по Миссисипи, в Мексику,— вот путь, который прошла маленькая дерзкая экспедиция, причем послед­нюю часть маршрута отряду пришлось проделать уже без командира, умершего на Миссисипи.

В то время как другие экспедиции гибли от голода, в экспедиции Сото проблема питания была продумана до конца. Сото взял с собой 13 свиней; в пути они размножились, и к следующей весне у испанцев было уже 300 голов свиней, а к осени их количество увеличилось до 500. К моменту смер­ти Сото свиньи так расплодились, что доля одного лишь командира соста­вила 700 голов. С таким «квартирмейстерским хозяйством», с громким хрюканьем маршировавшим в арьергарде колонны, ни о каком голоде, конечно, не могло быть и речи. Впереди в боевых доспехах, с пиками в руках двигались испанские кавалеристы, за ними следовала грозная пехота (в те времена лучшая в мире), замыкал колонну обоз. Скованные цепью индейцы-невольники бдительно охраняли пронзительно визжащее поросячье стадо. Они заботливо проводили его через кишевшие аллигато­рами флоридские болота и густые леса, перевозили свиней в челнах через широкую Миссисипи, гнали их через равнины на юг, запад и снова на восток, к месту последнего пиршества на берегу Миссисипи. Это было зрелище, не имевшее себе равных в истории экспедиционных исследований. Здесь было на что посмотреть и что послушать! Даже индейцы пристрастились к выращиванию свиней, и, когда экспедиция возвращалась домой, они уже могли снабжать непрошенных гостей свининой, хотя и делали это без особого желания. Некоторые полагают, что злобные и опасные дикие свиньи, живущие и в наши дни в глубине болота Окефеноки [у 31° с. ш.], где их называют «землекопами сосновых лесов», и есть потомки тех самых отбившихся в Джорджии от стада Сото свиней, которые на обильных соч­ных кормах превратились (спустя несколько столетий) в огромных свире­пых животных.

Быть может, именно свиньям, искусным и беспощадным истребителям змей, испанцы обязаны тем, что не страдали от змеиных укусов. Как и в экспедиции Нарваэса, здесь, судя по всему, не было ни одного случая гибели людей от укуса ядовитых змей, которыми кишела эта страна.

Прежде Сото служил в Центральной Америке и вместе с Писарро побы­вал в Перу. Он вернулся на родину, в Испанию, настоящим богачом, и даже члены королевской семьи снисходили до того, что занимали у него деньги. В Северной Америке он рассчитывал разбогатеть еще больше. Кортес обнаружил несметные сокровища в Мексике, Писарро нашел их в Перу. По мнению Сото, были все основания предполагать, что на севе­ре лежит еще одна туземная империя, изобилующая золотом и драгоцен­

ностями. «Его целью было найти новый клад, подобный сокровищнице Атауальпы, правителя Перу»х.

Странно, что Сото все еще питал эти ревнивые надежды — ведь к тому времени в Испанию уже возвратился многострадальный Кавеса де Вака, поведавший историю о перенесенных им в Америке лишениях и муках. Возможно, Сото подозревал, что сей достойный муж не рассказал всей правды. Ведь Кавеса намекнул, что с него «взяли клятву не разглашать некоторые тайны». Сам же он ни за что не желал принять участия в экспе­диции Сото, соблазнявшего Кавесу снова отправиться в Северную Амери­ку, — нет, нет, только не он!

Сото отбыл в Америку, экипированный несравненно лучше Нарваэса. С 600 солдатами, 230 лошадьми, сворой злых собак (которым он время от времени бросал на растерзание какого-нибудь строптивого индейца) и стадом свиней 28 мая 1539 года Сото высадился на берег Флориды. Это произошло либо в заливе Тампа, либо в бухте Шарлотт, лежащей несколь­ко южнее. Никто так никогда и не понял, почему он выбрал ту самую страну, где Нарваэс в свое время не обрел ничего, кроме неисчислимых страданий.

Однажды, вскоре после высадки, преследуя индейцев, люди Сото вдруг с изумлением услышали, как один из убегавших крикнул по-испански мчавшемуся на него всаднику: «Не убивайте меня, кавальеро, я христиа­нин!» Так счастливый случай свел их с последним из оставшихся в живых участником экспедиции Нарваэса Хуаном Ортисом, знатным севильцем.

Это действительно была большая удача. Ортис, который так долго жил среди индейцев, что почти позабыл испанский, быстро вспомнил родной язык и сделался просто незаменимым переводчиком. Но как проводник даже он оказался бесполезен: подобно самим индейцам, Ортис ничего не знал о стране, лежавшей в 50—60 милях от деревни, где он жил.

Когда Сото стало ясно, что ни Ортис, ни индейцы не в состоянии ска­зать ему, где находятся города, «полные золота», он выслал вперед развед­ку. Но она обнаружила лишь все ту же «низкую, ужасно сырую, изобилую­щую водой и густо поросшую деревьями» местность. (Вероятно, речь идет об озерах к востоку от залива Тампа.) Люди голодали: Сото берег свиней. Вместо мяса испанцы питались листьями жерушника, маисом, «пальмовой капустой». Свиней было недостаточно, чтобы обеспечить мясом все войско, даже если бы Сото и разрешил их резать. Однажды группа испанцев, пос­ланная на поиски нескольких заблудившихся солдат, обнаружила не­счастных в болоте в тот самый момент, когда они «пожирали, прямо без соли, какие-то травы и коренья, но хуже всего было то, что они и понятия не имели, какие именно». Испанцы, по-видимому, понимали, что растения могли оказаться ядовитыми, и тем не менее ели их, потому что были ужас-

1 Ibid., р. 175.

но голодны. Иногда, как бы в награду за все лишения, им удавалось оты­скать «прелестные дикие каштаны». По их мнению, плоды были «соч­ными и восхитительными на вкус». В том нет ничего странного: почти все европейцы были приятно поражены вкусом американского каштана, который, по словам гораздо более позднего английского путешественника, «так сладок, что кажется, будто весь он обсыпан сахаром Ъ>.

Двигаясь примерно той же дорогой, что и Нарваэс, испанцы быстрым маршем шли вперед, к стране аппалачей. Иногда индейцы приветствовали их игрой на флейтах (как в свое время Нарваэса), но гораздо чаще напа­дали на них. Пленных индейцев заковывали в кандалы и использовали в качестве рабов-носильщиков. Однажды Сото вложил документы в тык­венную бутыль, закопал ее в потаенном месте и поставил опознавательный знак, чтобы следующие за ним испанцы могли найти и прочитать его запи­си. Кроме тыкв, индейцы выращивали маис, бобы, огурцы и сливы. (И сей­час еще на месте былых индейских деревень нередко можно увидеть старые сливовые сады.)

В октябре отряд Сото дошел до того места близ реки Сент-Маркс, где некогда Нарваэс строил свои лодки. Здесь еще сохранились остатки дере­вянных яслей и валялись черепа съеденных испанцами лошадей.

Проведя зиму где-то в окрестностях реки, Сото в марте 1540 г. направил­ся в Джорджию, достиг в истоках Брод-Ривер отрогов Голубого хребта, а затем поспешил дальше, в направлении Огасты [на реке Саванна], к гра­ницам Южной Каролины.

Джорджия показалась испанцам страной «богатой, плодородной и живописной, прекрасно орошаемой, с красивыми речными берегами». С момента высадки их путь по Флориде, а затем по Джорджии и обеим Каролинам проходил среди зарослей болотной сосны. Еще во Флориде испанцев привели в восторг эти деревья — «удивительно стройные и такой же высоты, как самые высокие деревья в Испании». Часть территории, особенно Флорида и южная Джорджия, была «низменной, с многочислен­ными озерками». В других местах росли «высокие и густые леса, куда старались улизнуть враждебные нам индейцы и где обнаружить их было­невозможно; лошади тоже не могли туда проникнуть» [61][62]. Как все в этом описании не похоже на облик лесов, росших к северу от Виргинии, сквозь которые, несмотря на частый древостой, можно было без труда проехать верхом. Северная часть Джорджии и вся Южная Каролина были «восхи­тительны и плодородны, с чудесными речными долинами; лес здесь не очень густой, в нем много грецкого ореха [вероятно, гикори, или, точнее, пекан]

и тутовых деревьев». Эти последние, как заметил секретарь Сото, «очень похожи на испанские, такие же высокие, если еще не выше, но листья у них мягче и шелк из них будет лучше, а ягоды вкуснее и крупнее, чем у испанской шелковицы, и нередко они оказывались весьма кстати для приготовления пищи» х. Иногда колонна пересекала обширные безлюдные пространства, сплошь заросшие высокой травой,—здесь некогда стояли «города», покинутые, по словам индейцев, два года назад из-за чумы.

В то время как у местных индейцев «никогда не переводилось мясо убитых на охоте оленей, диких индеек, кроликов и иной дичи», люди Сото (а их было 600 человек) часто рады были и собачьему мясу, так как их командир все еще приберегал свиней на непредвиденный случай. Иногда экспедиции оказывали щедрую помощь могущественные местные вожди. Один из них как-то направил к испанцам 400 индейцев с грузом про­довольствия. Только носильщики—«темеме» ухитрялись пробираться по узким петляющим лесным тропам. В Северной Америке единственным вьючным животным была собака, которую использовали для этой цели равнинные племена. Индейцы укрепляли поклажу на спине собаки или заставляли ее тащить волокушу — две длинные, привязанные к шее животного палки, концы которых волочились по земле. Колес в западном полушарии тогда не знали. Но если на равнине использовали собак — лучше чем ничего,— то в восточных лесных чащах от них было мало проку.

Другой вождь направил к испанцам 2 тыс. носильщиков с грузом «кро­ликов, куропаток, маисовых лепешек и с большим количеством собак, но подарил им всего лишь двух диких индеек». Последнее несколько оза­дачивает: один из вождей племени чироки в Северной Каролине презенто­вал испанцам 700 индеек!

Эта птица в изобилии водилась на древнем Юге и была изумительна на вкус. В глухих дебрях, там, где невозможно было раздобыть хлеб, белые пионеры ели вместо него ломтики нежного белого мяса. Тогдашняя дикая индейка по размерам почти не уступала самым крупным из своих потомков, ставших ныне домашней птицей. По-настоящему крупные индей­ки могли достигать трех футов в высоту и весили 20—40 фунтов. Рассказы­вают даже о северных индейках, весивших 50 фунтов. В марте и апреле на утренней заре с магнолий, в ветвях которых птица устраивалась на ночлег, раздавалось звонкое кулдыканье индюков.

Непонятно, почему испанцы не упоминают об этом предрассветном бормотании. Несомненно, они постоянно слышали его, а звуки, издаваемые индюками, обычно производили сильное впечатление на путешественника. Индюшачье кулдыканье начиналось на рассвете и продолжалось, пока солнце не скрывалось за горизонтом.

1 F. W. Н о d ge, op. cit., p. 173; E. G. В о u r n e, op. cit., II, p. 88; Wm. Ro­berts, Acct, of the first disc, and nat. hist, of Florida, 1763, p. 95.

«Верхушки высоких деревьев оглашаются голосами этих лесных часо­вых, они кричат, словно домашние куры, и кажется, будто они передают друг другу какой-то пароль, и перекличка их разносится на сотни миль вокруг, — писал Бартрам. — Звуки столь громки, что в течение часа или даже больше слышна одна лишь индюшачья много голосина, которая сливается в единый всеобщий крик. Вскоре после восхода солнца их голоса постепенно стихают, индюки покидают высокие насесты и спускаются на землю; здесь, распушив украшенные серебристым бордюром хвосты, они с важным видом ходят и пританцовывают вокруг своих застенчивых подруг. И вот уже вновь от их пронзительных криков содрогается густая чаща»х.

Пройдя Флориду и углубившись в Джорджию, испанцы оказались во владениях конфедерации криков — группы племен, создавших нечто вроде собственной цивилизации и живших в полной безопасности, ни в чем не испытывая нужды, хотя у них и не было тех несметных богатств, ради которых пожаловал сюда Сото.

Во главе племен стояли могущественные вожди; нередко среди них встречались и женщины. У индейцев было хорошо развито земледелие, жили они в уютных, крытых тростником хижинах и носили белую одежду, которую испанцы называли «полотном». Не исключено, что это и на самом деле было полотно — помимо того, что крики выделывали добротную материю из коры тутового дерева они, должно быть, умели также прясть волокно дикой конопли и льна.

Свои опрятные хижины с двускатной крышей индейцы строили из пла­нок, которые с помощью деревянных клиньев отщепляли от бревен (чего северные племена так и не научились делать), или же из древесной коры и тонких молодых деревьев. И снаружи, и изнутри дома были обмазаны вязкой смесью глины с травой. Чтобы успешно отражать атаки неприяте­ля, индейцы применяли весьма хитроумный способ: в стене каждого дома проделывались бойницы, которые затем искусно замазывались снаружи. У врага не могло появиться ни малейшего подозрения, что дома надежно защищены. С внутренней стороны стены каждая амбразура была акку­ратно очерчена кругом; в критический момент замазку отбивали и из бойниц во врага летели стрелы. Разрушить жилище было почти невоз­можно—каркас его, как правило, строился из бревен болотной сосны, белой акации или сассафраса, врытых в землю и обшитых со всех сторон кипарисовыми досками. Единственное, на что мог рассчитывать враг, — это попытаться поджечь дом, что также нелегко было сделать из-за покры­вавшей его огнестойкой штукатурки [63][64].

Стены домов были побелены толчеными речными ракушками (впослед­ствии употреблявшимися белыми поселенцами вместо извести), мелом или белой глиной. В хозяйстве зажиточного индейца обязательно имелся амбар для зерна (его конструкцию со временем переняли белые), а когда индейцы начали разводить домашнюю птицу, то появился и небольшой загон. Свиньи и лошади, которых также завезли сюда европейцы, обычно паслись на воле. А поскольку свиньи питались главным образом лесными орехами и желудя­ми, то индейский бекон славился своими отменными качествами.

У индейцев существовал любопытный обычай — устраивать в каждой деревне, даже на Юге, «горячий дом», в котором постоянно поддерживался огонь, а «жар очага был столь велик, что и в самые холодные зимние дни не было надобности в одежде»1.

Внутреннее убранство дома составляли широкие нары, приподнятые над полом на деревянных рогульках. По мнению одного автора, это делалось для того, «чтобы доставить побольше хлопот несметным полчищам блох, кото­рые не в силах были преодолеть расстояниеотземли до ложа одним прыжком». Сначала шел настил из тростника, затем матрац, набитый мелко нарезан­ным тростником, на который кверху шерстью клали шкуры бизона, пумы, медведя, лося, оленя, отлично выделанные и «мягкие, как бархат». С мла­денческого возраста мальчиков клали на шкуры пумы, а девочек — на шкуры молодого бизона или оленя с тем, чтобы подрастающему поколению передались соответствующие качества и достоинства этих животных. Пол устилали сплетенные из дикой коноплин расписанные яркими узорами циновки. Индейцы умели также прясть из конопли подвязки, ленты, кисеты и пояса. На нитки из скрученной шерсти бизона они нанизывали бусы и бисер. Индейцы чоктавы делали накидки из индюшачьих перьев, вплетенных в пеньковую нить [65][66].

Летний «парадный костюм» местного воина состоял из рубахи, сшитой из выделанной оленьей кожи, зимняя же одежда охотника шилась из шкур выдры или бобра. Наряд, которому не было бы цены где-нибудь на Пятой авеню, здесь носил рядовой индеец! Иногда вместо бобровых шкур охотники надевали менее ценные шкуры пумы, оленя, кролика или медведя. Их искус­нейшим образом дубили и выделывали, пока они тоже не становились «мяг­кими, как бархат». Зимние одежды носились мехом во внутрь [67].

Женщины носили передники, сшитые из одной или нескольких шкур, причем иголки изготовлялись из кости и рога, а нитками служили сухожи­лия животных или же крученая пенька. При этом индианки отнюдь не стре­мились скрыть от нескромных взоров свои обнаженные до колен ноги, которые Адейр с видом знатока характеризует как «прелестнейшие строй­

ные ножки». В холодную погоду женщины надевали рубашку из мягкой выделанной кожи детеныша бизона.

Охотники носили длинные плащи и высокие, доходившие до бедер кожа­ные гамаши-ноговицы из оленьей шкуры, защищавшие ноги от колючих веток и цепкого кустарника. Все мужчины имели набедренную повязку, так как не видели никакого смысла в том, чтобы надевать «столь стесняю­щие каждое движение» штаны. Когда только было возможно, они ходили босиком, нимало не беспокоясь о том, что в любой момент их могла ужалить змея. В холодное время года их ноги защищали мокасины из медвежьей или лосиной кожи.

Большое значение придавали индейцы головному убору. У многих из них головы были сплюснуты (обычай, как ни странно, незнакомый западному племени «плоскоголовых»), и они насмехались над белыми муж­чинами с нормальной формой черепа, называя их «длинноголовыми». Роль, какую у более цивилизованных народов играют ордена и медали, у южных племен выполняли боевые головные уборы из лебединых перьев (белые первооткрыватели называли их коронами): с той же пышной торжествен­ностью ими награждали наиболее отличившихся воинов. Эти головные уборы, по внешнему виду резко отличавшиеся от величественных сооруже­ний из орлиных перьев, которые были в ходу у западных сиу, воронов, «черноногих» и других племен, так захватили воображение белых, что в наши дйи сделались буквально символом всего индейского. Но пред­назначены они были для тех же целей, что и головные уборы из орлиных перьев.

У южных племен было хорошо развито земледелие, они возделывали «прекрасные обширные поля», выращивали обычные для индейцев культу­ры, в том числе два сорта маиса — желтый, чьи початки шли непосред­ственно в пищу, и белый, зерна которого растирали в муку. Возле каждого жилища было свое небольшое поле, обнесенное плетнем из молодых деревь­ев, укрепленных на врытых в землю столбиках. Поля же, расположенные на большем расстоянии от селения, и слишком обширные, чтобы можно было обнести их изгородью, не засевали до тех пор, пока в окрестных лесах не созревали дикие плоды, которые отвлекали многочисленных птиц от посевов. Срок начала сева на общинных полях назначал один из старых воинов, носивший традиционный торжественный титул «старей­шего возлюбленного брата». Накануне этого дня он оповещал деревню о начале работ. На поля выходили все до единого члены племени, вклю­чая самых почтенных вождей и знаменитых воинов. Индейцы перехо­дили с одного участка на другой, пока поля не засеивались, и все это время сеятелей подбадривали рассказчики, певцы и музыканты, игравшие на обтянутых оленьими шкурами барабанах.

Нельзя сказать, чтобы индейцы были искусными земледельцами — они •сажали маис чересчур плотно, стебли отстояли один от другого всего лишь

на два дюйма (современная наука требует по меньшей мере одного фута), а индейские женщины (подобно большинству современных огородников) обычно довольно небрежно относились к прополке и обработке полей. И все же богатство местных почв сполна компенсировало все огрехи.

Поля постоянно охранялись. Старухи индианки, сидя на высоких помо­стах, целый день отгоняли от посевов крылатых разбойников. Находясь далеко от деревни, беззащитные и беспомощные женщины нередко стано­вились жертвами внезапных кровавых набегов ирокезов из штата Нью- Йорк, которые без всякого риска для себя могли регулярно пополнять таким образом свою коллекцию скальпов.

Племя криков занималось также разведением «маленьких собачек, которые не умеют лаять» \— озадаченные испанцы, по-видимому, имели в виду прирученных опоссумов. По словам Ранхеля [спутника Сото], они «хороши на вкус». Если речь.действительно идет об опоссуме, то эту оценку впоследствии подтвердили многие путешественники-гурманы.

Особенно много вкусной дичи водилось в южных штатах, где невзгоды зимы не столь изнуряли животных и где всегда было достаточно пищи. Здесь обитали олень вапити, медведь, белка, кролик, водоплавающая птица и индейка. Воды изобиловали рыбой, но, имея вокруг множество разно­образной дичи, индейцы Юга обычно занимались рыбной ловлей скорее ради забавы, нежели с целью добыть себе пропитание.

Но, даже развлекаясь, они вылавливали рыбы столько, сколько им было нужно. Они стреляли по рыбе из луков, били ее тростниковой остро­гой, настолько прочной, что с ее помощью можно было добыть рыби­ну до двух футов длиной. Поперек реки индейцы сооружали длинные каменные запруды, оставляя узкие проходы, которые заканчивались корзинами-ловушками, сплетенными из тростника или виноградных лоз, куда они и загоняли рыбу. Они отравляли воду, бросая туда коренья, горькую кору орехового дерева или толченые конские каштаны, а когда задыхающаяся рыба поднималась на поверхность, им оставалось лишь вытаскивать ее голыми руками [68][69].

Чтобы поймать крупного южного сома, индеец нырял в воду с каким- нибудь красным предметом в руке, и, как только рыба подплывала побли­же, пытаясь проглотить приманку, он хватал ее и вытаскивал, сначала на поверхность воды, а потом на берег. Конечно, огромного миссисипского сома таким способом не поймаешь, ведь он весил 100—200 фунтов. У чика- савов и некоторых других племен мужчины-ловцы ныряли в реку и плыли под водой, растянувшись в линию, один ряд за другим, держа перед собой ручные сети. Лишь нехватка воздуха или слишком большой улов

вынуждали их высовывать из воды носы или вытаскивать сети на берег. Единственным недостатком этого способа было то, что улов наполо­вину состоял из рыбы, другую половину составляли водяные змеи! 1

Для охоты на рыбу с тростниковой острогой требовалось умение вла­деть особой техникой лова, ибо тростник был не настолько крепок, чтобы можно было вытащить рыбу с первого же удара. Пронзив острогой круп­ную рыбину, индеец давал ей «погулять», точно так же как это делается при гарпунной охоте или при ловле на тонкую леску. Как только на поверх­ности вновь появлялась подпрыгивающая, словно поплавок, острога, индеец наносил по рыбине новый удар. Вконец обессилевшую рыбу легко вытаскивали на берег [70][71].

Даже если бы они и не заботились так тщательно о своих посевах, южные индейцы сумели бы прожить одними только дарами окружающего их леса. Здесь росло в диком состоянии множество съедобных расте­ний. Страна была так богата, что Джеймс Адейр, много путешествовавший по ней в более поздние времена, писал: «Поселите индейца в бескрайнем глухом лесу, дайте ему лишь нож и томагавк, то есть маленький топорик, и вы можете не сомневаться в том, что он будет всегда сыт, даже там, где волк подохнет с голоду» [72].

Двигаясь по этой стране весной, испанцы увидели древний Юг во всем его великолепии. «На своем пути они встречали бесчисленные кусты диких роз, подобных розовым кустам Испании. И хотя у них меньше лепестков, поскольку растут они в лесах, аромат этих роз столь же упоителен и сла­док». Испанцы любовались могучими лесами, в которых росли болотная сосна, «грецкий орех» (вероятно, гикори), виргинский дуб, можжевельник, ликвидамбар; их приводили в восторг зреющие нивы и богатое платье туземцев.

Особое впечатление на первооткрывателей, как и на всех последующих европейских путешественников, произвела лесная земляника, «исключи­тельно вкусная, сочная и душистая»; она была гораздо лучше европейской и казалась им «на редкость лакомым плодом». Земляника росла тогда в количествах, почти невообразимых в наши дни. Один путешественник замечает, что громадного размера ягоды «покрывали землю сплошным красным ковром»[73]. И без того разнообразное меню путешественников дополняли дикий картофель и «орехи», то есть клубни дикого ириса, а при желании можно было добавить в пищу всевозможную зелень и овощи, которые и поныне в изобилии растут в американских лесах и лугах: лако­нос, белую марь, ваточник, портулак, крапиву, дикий шпинат, дикий лук.

Южные индейцы в большинстве своем питали ко всей этой зелени такое же глубокое отвращение, какое испытывает к ней средний американец XX столетия, однако весной они все же употребляли ее в пищу. Когда дичи стало мало (а Сото по-прежнему ревностно берег свиней на непредви­денный случай), испанские солдаты научились обходиться одним лишь «бледо» [петуший гребешок], то есть диким шпинатом или какой-то другой, подобной ему зеленью, хотя вряд ли эта трава вызывала у них особый восторг. К счастью, они ни разу не отравились. В XVIII столетии в Кен­тукки жены первых поселенцев, прежде чем нарвать к обеду свежей весен­ней зелени неизвестных им растений, всегда внимательно наблюдали, что именно ест домашний скот. Травы, наиболее аппетитные из тех, что щипа­ли коровы, они подавали к семейному столу.

Хотя в Северной Америке не так уж много ядовитых растений (вопреки опасениям пугливых горожан), в целом эта мера предосторожности вполне оправданна. Незнакомые растения могли иногда оказаться опасными. Коронадо, например, потерял одного или двух человек, которые умерли, отведав ядовитых плодов (так по крайней мере считал сам Коронадо). В XVII столетии Джон Джосселин \ находясь в Новой Англии, записал следующее: «Прежде чем сорвать неизвестный тебе плод, понаблюдай, едят ли его птицы или звери, и, если заметишь, что это так, можешь риск­нуть отведать его сам, в противном же случае к нему даже не прикасайся!» Несомненно, что один-два вида шляпочных грибов, «индейская репа» (если только она не приготовлена по особому индейскому рецепту), симп- локарпус [74][75], недозрелая хурма, астрагал [76]и даже желуди, пока из них •специальной обработкой не удалено ядовитое дубильное вещество, не слиш- ком-то полезны для здоровья! Просто счастье, что первые путешественники не были большими гурманами и не питали пристрастия к грибам, хотя однажды экспедиции Льюиса и Кларка за неимением другой еды пришлось питаться почти исключительно одними сморчками.

«Молоко» гикори — напиток, популярный среди индейских племен, обитавших к югу от Виргинии,— пришелся явно по вкусу таким тонким ценителям изысканных блюд, какими слыли испанцы. Индейские женщины брали камень с выдолбленным отверстием, закладывали туда поочередно желуди, орехи гикори и пеканы, дробили их ударами круглого камня, и эту смесь прямо с шелухой бросали в воду. Когда шелуха оседала на дно, оставшееся густое белое маслянистое «молоко» снимали, как сливки, и ели с горячими, прямо с огня, маисовыми лепешками. Вкусом оно напоминало

Фрагмент карты 1711 г. «Бобры строят плотины на речке в Канаде, перегораживая ее течение. В результате образуется большой пруд, на берегах которого они сооружают свои жилища». Это также одна из первых зарисовок Ниагарского водопада.

, • <

Водопад Св. Антония (на месте нынешнего Миннеаполиса, у 45° с. ш.). Самая ранняя из дошедших до нас американских гравюр, изображающих Миссисипи («New York Magazine», May 1796).

Сент-Огастин во Флориде, 1586 г. Самое раннее изображение европейского города на территории СШ.А.

Вот что было на месте города Вашингтона, столицы США. Гравюра с картины начала XVIII столетия.

Местность на реке Джуниата («Columbian Magazine», August 1788).

Водопад на реке Пассейик, штат Ныо-Джерсп. Старинная английская гравюра.

Питтсбург, штат Пенсильвания, 1796 г. Второй из известных нам видов этого -города. Форт Дюкен стоял в развилке между реками Аллегейни и Мононгахилой, чуть южнее П иттсбурга.

Теснина реки Делавэр («Picturesque America», 1872).

Ниагарский водопад (рисунок Луи Аннепена, 1678 г.). Первое дошедшее до нас изоб­ражение Ниагары (Hennepin, New Discouvery of a Vast Country in America, London, 1699).

«сливки или жирное парное молоко». Для придания напитку густоты его иногда смешивали с маисовой мукой, а для вкуса заправляли золой жженой соломы. Вообще приправа из золы всевозможных растений была в большом ходу у восточных и южных индейцев; ирокезы, в частности, питали особое пристрастие к древесной золе и даже к щелоку, которые шли у них к определенным блюдам х.

В записках натуралиста Гидеона Линсекума мы находим зарисовку картины сбора орехов на берегах реки Томбигби, близ алабамо-миссисип- ской границы: «Повсюду слышен шорох осенних листьев и стук пада­ющих с деревьев орехов. Земля усыпана обломками древесной коры, орехами гикори, каштанами, вокруг изобилие винограда, хурмы и других даров осени. Восхитительно наблюдать по вечерам за женщинами и деть­ми, ворошащими груды сухих листьев и собирающими такое множество орехов, что без помощи мужчин их невозможно дотащить до лагеря» [77][78].

Ныне очень немногих европейцев удалось бы соблазнить маисовой лепешкой, но в те дни оголодавшие после длительного марша солдаты Сото с жадностью набрасывались на «груды лепешек из маиса». Индейцы приносили их вместе с «невероятным количеством масла из грецких орехов и желудей, которое они отлично умели выдавливать и которое было на ред­кость вкусным и удачно дополняло стол. Правда, иные говорят, что после масла у них пучит живот. И все же оно восхитительно». «Грецкие орехи» — это, по-видимому, пеканы. Во всяком случае, упоминаемые одним из хронистов «местные маленькие грецкие орешки, которые гораздо вкуснее, чем испанские», скорее всего, именно пеканы, а не какой-либо вид гикори.

До сих пор дела у Сото шли в общем-то неплохо. Разумеется, он не нашел здесь золотой страны, которую можно было бы разграбить. Стало ясно, что земля эта, какой бы плодородной она ни казалась, отнюдь не была ни новой Мексикой, ни новым Перу. Но Сото мнил себя вторым Кортесом (или вторым Писарро) и поэтому желал непременно продолжать поход. Пока же не удалось обнаружить ни малейшего признака сокровищ, за исключением пресноводного жемчуга из раковин речных моллюсков, которого здесь оказалось превеликое множество. Женщина-вождь поселка Кофи- тачеки, правившая индейскими племенами, обитавшими в Южной Каролине и по берегам реки Саванны в штате Джорджия (близ Огасты), подарила Сото красивое ожерелье из жемчуга. Раскопав однажды какую- то безымянную могилу, испанцы обнаружили в ней трупы людей, «на гру­ди, животах, шее, руках и ногах которых было полно жемчуга». В общей сложности они извлекли из могилы около 200 фунтов жемчуга, и вся эта масса драгоценностей в конце концов оказалась (по европейским стандар­

там) не стоящей и ломаного гроша. Люди Сото скоро смогли убедить­ся в том, что добрая половина жемчуга была погублена при «обработке раковин огнем, в результате чего он утратил свой оттенок» х. Но если в этой стране имелось столько жемчуга, что по всему Югу индейцы щего­ляли во всевозможных украшениях из него, то испанцы были уверены, что сумеют вскоре добыть и неповрежденные жемчужины. Экспедиция француза Жана Рибо [79][80], побывавшая в этих краях несколько позже, в 1562— 1563 годах, обнаружила жемчуг у индейцев Южной Каролины, но без­надежно испорченный по той причине, что индейцы варили раковины на костре, прежде чем извлечь оттуда жемчужину.

Было немало волнений, когда эти кладбищенские воры нашли вдруг в одной из могил «какой-то зеленый предмет, похожий на отличного каче­ства изумруд». Велико же было разочарование грабителей, когда они осознали, что у них в руках всего лишь обыкновенное стекло европейского происхождения. Рядом с «изумрудом» лежали и другие стеклянные предметы: бусы, четки и железные топоры — то были останки несчастной экспедиции Айльона, проходившей здесь 13 лет назад. Позже испанцы нашли даже стальной кинжал.

И все же, хотя земля и не содержала в себе несметных сокровищ, это была «славная страна, где можно безбедно прожить». Некоторые из испан­цев пожелали остаться здесь: «Совершит ошибку тот, кто покинет эту стра­ну». Но Сото «не желал довольствоваться ни плодородными землями, ни жемчугом» [81].

Привольная жизнь индейцев прельстила некоторых негров-рабов, и они тайно бежали в леса, чтобы провести остаток дней в этой благословен­ной стране свободы. Ходили слухи, будто женщина-вождь Кофитачеки, убегая из испанского плена, прихватила с собой своего черного любовника. Образ жизни индейцев показался некоторым испанцам столь заманчивым, а пылкие индейские сеньориты столь привлекательными, что время от вре­мени то один, то другой солдат дезертировал из отряда, а будучи обнару­жен, никак не склонялся на уговоры вернуться обратно. Один из беглецов прислал своим бывшим товарищам собственноручную подпись, подтверж­дая тем самым, что он жив и здоров, но возвращаться не желает. Через двадцать с чем-то лет участник французской экспедиции Рибо предпочел существование среди индейцев Южной Каролины риску обратного плавания во Францию. Жизнь на природе с девушкой-индианкой (или с несколькими девушками сразу) была куда приятнее перспективы дол- того утомительного марша через леса, болота, реки, колючие кустар­ники и тростниковые чащи, которым, казалось, не будет конца и которые никогда не приведут к желанному золоту. Участники одной из экспедиций 1560 года узнали от местных индейцев, что среди тех на протяжении 10— 12 лет жили негр-невольник и солдат-дезертир из армии Сото х.

Но таких было совсем не много. Большинству испанцев все еще грези­лись золотые города. Индейцы уже не раз говорили Сото о «провинции под названием Куса, изобильной стране с очень большими городами». Вероят­но, речь шла о поселении индейцев криков — Кусе, расположенном в центре Алабамы. (Позже это место стало хорошо известно белым как своеобраз­ный заповедный уголок, прибежище для тех, «кто совершил непредумыш­ленное убийство».)

Туда-то и решил двинуться Сото. Войско прошло сначала по Южной и Северной Каролине и Теннесси, а затем повернуло на юг и оказалось в Алабаме и Миссисипи. Таким образом, Сото прошел из владений криков в земли чироков, чиро, чикасавов, а затем вновь вернулся на тер­риторию криков. Чироки принадлежали к группе ирокезских племен, чиро, по-видимому, — к сиу, а чикасавы были близкими родичами криков. Несмотря на различия в происхождении, все эти племена стояли примерно на одном и том же, довольно высоком уровне развития. Испанцы, вероятно, не видели между этими племенами почти никакой разницы.

Пересекая на своем пути в Северную Каролину западную часть Южной Каролины, экспедиция преодолела «цепь высоких гор» с «очень высокими скалистыми гребнями» (несомненно, Грейт-Смоки, южная оконечность Голубого хребта) и после почти двухнедельного марша достигла места под названием Ксуалла (вероятно, лежавшего в западной части Северной Каро­лины). Отсюда войско двинулось к Гуаксулье, находившейся [к северу от города Атланты! в штате Джорджия, где индейцы преподнесли в дар испанцам 300 «собак» для еды (вероятно, это были все те же опоссумы). Соседнее поселение направило в лагерь экспедиции 20 носильщиков с кор­зинами тутовых ягод. Каждая деревня, через которую проходил испанский отряд, отряжала группы носильщиков, пополнявших экспедиционные запасы. Очевидно, в данном случае в основном преследовалась одна цель: снабдить эти странные, но опасные белые создания всем, что они только ни пожелают, лишь бы поскорее избавиться от них. Позже один из вождей дал испанцам проводника, который имел тайное задание заманить их в какое-нибудь место — неважно в какое, — где бы они умерли с голоду. Время от времени испанцы требовали также женщин, и обычно незамедли­тельно получали их.

Вождь племени подарил Сото дочь, «прелестную юную деву». Чтобы не отставать от других, и второй вождь презентовал испанцу одну из жен,

«цветущую и весьма достойную женщину», присовокупив к этому дару свою сестру и какую-то третью индианку. В следующем селении вождь пода­рил главарю испанцев двух своих сестер, из которых одна была очарова­тельна, а вторая — не слишком привлекательна. Даже когда Сото умирал, при нем все еще находились женщины-индианки х.

Солдаты остаются солдатами! Некоторые из них, вероятно, тоже обза­водились собственными девушками, и те охотно путешествовали вместе с экспедицией. Иногда испанские воины просто выменивали индианок на зеркальца и ножи. Один из оставшихся в живых участников экспе­диции, изрядно запутавшийся в дебрях биологии и богословских догм, позже признался, что «они желали иметь этих женщин как служанок и одновременно для удовлетворения своих нечистых побуждений и что им удалось обратить их в лоно церкви скорее по причине взаимной телес­ной близости, чем в результате обучения христианской вере».

Испанская колонна на марше, являла собой презабавное зрелище. Воины гуськом двигались по узким лесным тропам. Впереди ехали всад­ники; их мечи, пики и стальные латы слегка потускнели и покрылись тонким налетом ржавчины; за ними, проклиная тяжесть ранцев и массивных доспехов, устало брела пехота; шли аркебузиры и стрелки из арбалетов; пронзительно визжали и путались под ногами непослушные свиньи; медлен­но брели пленные индейцы в оковах, за ними — индейские носильщики и, наконец, — дамы с медным оттенком кожи и, должно быть, весьма недурной наружности, иначе кто бы стал уговаривать их идти с экспедицией.

К этому времени свиное стадо благодаря внимательному уходу увели­чилось до нескольких сот голов. Тот, кто сам хоть раз пробовал заставить упирающуюся свинью следовать в нужном направлении, по заслугам оценит тяжелый труд свинопасов Сото. Они терпеливо и настойчиво вели сотни свиней через леса, изобиловавшие съедобными орехами, сочными коренья­ми и другими поросячьими лакомствами, гнали их по запутанным тропам сквозь густые заросли, куда животное могло нырнуть в любую секунду, ночами оберегали их от голодных диких зверей и прошли с этим стадом «есколько тысяч миль от Флориды до Техаса и Оклахомы, а потом еще пол­дороги в обратном направлении! Со времен «Одиссеи» история не знала ■ничего подобного, но даже у Одиссея свиньи оставались дома...

16 июня 1540 года Сото достиг местечка Коки. Близ селения его встре­тил вождь, «восседавший на носилках, которые несли на плечах наиболее родовитые члены племени. Он сидел на подушке в куньей накидке, раз­мерами и видом своим напоминавшей женскую шаль; на голове у него была повязка, украшенная птичьими перьями; его окружала свита; многочис­ленные слуги пели и играли на флейтах» [82][83]— обычный церемониал торже­ственной встречи гостей.

Сото внимательно огляделся вокруг. Это уже не были глухие дебри. Всю центральную часть Алабамы занимали посевы маиса и бобов, сплошные поля тянулись от одной деревни к другой, подобно фруктовым садам и маи­совым полям Индианы, так поразившим в 1794 году Энтони Уэйна х. «Бар- бакоа» (зерновые амбары, конструкцию которых впоследствии переняли европейцы) устраивались на сваях. Таким образом зерно оказывалось недосягаемым для крыс и других вредителей [84][85].

«Это страна многочисленных крупных поселений и раскинувшихся меж­ду ними обширных полей; она приятна на вид, здесь богатые почвы и жи­вописные речные берега. В лесах много сливы, одни плоды напоминают испанские, другие растут только в этой стране. Лозы дикого винограда обвивают деревья, растущие близ потоков, в других местах ягоды висят невысоко над землей. У обоих сортов ягоды крупные и сладкие, но за вино­градом там не ухаживают и почву под ним не обрабатывают, а потому в пло­дах большие косточки». Сливы, которые «растут только в этой стране»,— это, несомненно, хурма. К счастью для испанцев, они проходили здесь в такое время года [в июне], когда у них не возникало искушения отведать золотистых, но таких обманчивых на вид плодов. Иначе они ощутили бы в полной мере (как это и случилось впоследствии с опрометчиво попробо­вавшими хурму виргинскими колонистами) вяжущий вкус еще не прихва­ченных морозцем плодов, от которых «у человека мучительно перекашивает рот». Поскольку хурма еще не поспела, испанцам не пришлось отведать хлеба, изготовляемого из нее южными индейцами, того хлеба, который позже стал излюбленным кушаньем белых путешественников и торговцев [86].

Дневной рацион воинов дополняли «сливы, подобные севильским ско­роспелкам и очень вкусные», и «довольно мелкие дикие яблоки». Часть сли­вовых деревьев, вероятно, относилась к виду Рrunus chicasa,который широко культивировался у индейцев. В XVIII столетии Бартрам часто находил сливу в диком состоянии, но всегда возле покинутых индейских деревень, точно так же как сегодня в Новой Англии близ заброшенных ферм можно видеть кусты старых роз и заглохшие фруктовые сады [87].

Почти целый месяц экспедиция отдыхала в этих благодатных краях. Сото не раз устраивал длительные остановки — быть может, для того чтобы подкормить свиней, быть может, по каким-либо другим причинам. До нас не дошло рассказов о том, каким образом во время похода испанцам удава­лось сохранять в целости этих хрюшек-путешественниц и как ухитрялись маленькие поросята не отставать на марше от своих мам, но ясно одно: вре­

мя от времени необходимо было делать привалы в богатых южных лесах, где животные могли бы вволю покормиться. Свиноматки в период опороса нуждались в определенном уходе, и, разумеется, требовалось какое-то вре­мя, чтобы приплод подрос, окреп и смог на равных участвовать в походе. Временем испанцы располагали: по населенной местности, где можно было достать зерно, экспедиция двигалась со скоростью всего 12—15 миль в день («пять-шесть лиг»); правда, по безлюдным лесам колонна шла быстрым, форсированным маршем.

Близ Мовильи (где-то на юге штата Алабама) Сото, шедший с передовым отрядом, был встречен традиционными песнями и игрой на флейтах. Но вско­ре между ним и вождем Таскалусы, которого испанцы хотели насильно забрать с собой, разыгралась ссора, перешедшая в потасовку, а затем и в на­стоящее сражение. В ходе битвы испанцы были отброшены от поселения «на расстояние более одного пешего перехода». Закованные в цепи индейцы- невольники бросились в деревню, где соплеменники снабдили их оружием. Затем им удалось обезоружить двух испанцев, и краснокожие воины при­нялись направо и налево наносить мощные удары трофейными мечами и алебардами. К счастью для испанцев, в самый критический момент подо­спели главные силы их кавалерии и пехоты. В сражении погибло около 2500 индейцев и 18—20 испанцев, поселение было сожжено, а его обита­тели — крики рассеяны по округе. Двести пятьдесят испанцев были серьез­но ранены: «Наши тела несли на себе следы 760 ран, полученных от рук индейцев» 1. Родриго Ранхель возвратился в лагерь экспедиции утыканный стрелами, словно дикобраз. Из его просторных подбитых ватой доспехов извлекли более 20 стрел. Весь запас лекарств, весь жемчуг и немалая часть испанского имущества были уничтожены. За неимением иных средств сол­датам пришлось смазывать раны «жиром мертвых индейцев».

В эту тяжелую минуту с побережья Мексиканского залива до Сото дошли тайные вести: его корабли находятся от него на расстоянии всего шести дней пути. Но они прибыли в самое неподходящее время. Экспедиция продолжалась уже более года, а все «сокровища» составили лишь при­горшню жемчуга, да и тот только что погиб в огне сражения. И что еще хуже, Сото потерял от ран и болезней больше 100 человек, а чем он мог похвастать взамен ?[88][89]

Прежде чем известие о его неудачах достигнет Кубы, решил конкистадор, он повернет на север и углубится в самое сердце таинственного континента. «Жемчуг, который он намеревался послать на Кубу в расчете на то, что его блеск вызовет у многих желание отправиться во Флориду, безвозвратно погиб, и теперь он опасался, что, не видя ни золота, ни серебра, ни каких-

либо иных ценных вещей, добытых в этих землях, люди вряд ли согласятся поехать сюда, когда возникнет такая необходимость, и потому он порешил не давать о себе знать до тех пор, пока не обнаружит какой-либо богатой страны».

Потешив себя тем, что они уничтожили Мовилью и выжгли все вокруг, испанцы примерно с месяц отдыхали, а затем двинулись дальше в глубь Миссисипи, нередко вступая в мелкие стычки с индейскими племенами.После почти двухнедельного марша войско достигло деревни Чикаки на северо- востоке штата Миссисипи. Она насчитывала примерно 20 вигвамов. Плодо­родные, большей частью возделанные земли окружали селение. Урожай к этому времени был снят, и вскоре Сото уже имел провиант на зиму. Мест­ный вождь подарил испанцам 150 кроликов, несколько разноцветных индей­ских покрывал и одежду из выделанной кожи, в которой испанцы после потерь, понесенных в Мовилье, вероятно, остро нуждались. Сото в свою очередь познакомил чикасавов со свининой, и тем она пришлась настолько по вкусу, что разразилась буквально целая эпидемия воровства свиней из «загонов, где они спали». Сото положил этому конец весьма характерным для него способом: двух похитителей застрелил из лука, а третьего отправил домой с отрубленными руками.

Теперь экспедиция находилась во владениях чикасавов (близких роди­чей криков и чоктавов), живших по берегам Миссисипи в штатах Мис­сисипи и Теннесси. Поначалу все казалось спокойным, и почти два месяца испанцы мирно отдыхали. Но когда Сото (кажется, это случилось 8 марта 1541 года) окончательно убедился, что чикасавы не спешат выполнить его просьбу, дать ему 200 носильщиков, он понял, что следует ждать неприят­ностей. Они начались уже на рассвете следующего дня. Индейцы пошли в атаку сразу с четырех сторон. Скоро все селение было в огне. Спросонок испанцы не могли отыскать ни оружия, ни своих лошадей. Один всадник не успел как следует подтянуть подпруги и при первой же попытке пронзить врага пикой свалился на землю. Выбегавшие из горящих домов испанцы попадали под смертоносный огонь летевших из темноты стрел. Положение спасли лошади: в суматохе они сумели отвязаться и теперь, без всадников, метались в ночи взад и вперед, до смерти перепугав индейцев. Те вынуждены были отступить.

Когда при свете наступившего дня потрясенные происшедшим испанцы подсчитали потери, оказалось, что почти вся их одежда сгорела и большин­ство воинов оказалось буквально в чем мать родила. Оружие и седла были утрачены навсегда. В огне поплавились мечи и пики. Заживо сгорело несколько лошадей. От всего стада, с которым Сото несколько месяцев назад подошел к Мовилье, осталось лишь 100 свиней. Совершенно голые белые люди беспомощно столпились вокруг больших костров. Должно быть, они представляли собой идеальную мишень для лучников, но индейцы, по всей видимости, исчезли. С рассветом испанцы наскоро изготовили

«циновки из сушеной травы и, сшив их вместе, прикрыли грудь и бедра». В истории войн не было армии, солдаты которой так сильно смахивали бы на танцоров, отплясывающих хулу! Даже сами несчастные находили свой наряд потешным.

Но никакие беды не могли остановить Сото. Он быстро соорудил кузню и приказал одному из солдат перековать попорченное оружие. И когда началась новая атака, он был готов к ней. Индейцам пришлось отступить. В конце апреля экспедиция уже двигалась по лесистой и почти необитаемой местности на крайнем северо-западе штата Миссисипи, лишь ненадолго задержавшись где-то в районе Нью-Олбани, чтобы разрушить огороженную палисадом индейскую деревню.

Северо-западная окраина Миссисипи и юго-запад штата Теннесси ока­зались «дикой местностью со множеством водоемов и густыми лесами». Большинство мелких озер, попадавшихся на пути, можно было перейти вброд, хотя раза два экспедиции пришлось преодолевать их вплавь. Эта перемена в характере местности свидетельствовала о том, что войско при­ближалось к реке Миссисипи, и теперь ее заболоченные старицы, рукава и медлительные протоки причиняли людям много неприятностей. Впер­вые глазам испанцев великая река предстала у деревни Кискис, лежавшей чуть южнее границы штата Теннесси.

Измученный и голодный, командир решил «попытаться жить в мире» с туземными племенами. Тому, что эта попытка удалась, как оказалось, немало способствовало старинное предание. Местные индейцы «знали от своих предков, что придет белая раса и покорит их».

Достигнув одной из излучин Миссисипи, к юго-западу от Мемфиса, где виден был противоположный берег, Сото принял решение построить лодки и переправиться на другую сторону.

Река имела здесь ширину «примерно пол-лиги» [около 2,5 км], и это расстояние было столь велико, что про человека, стоявшего на том берегу, «нельзя было сказать определенно, человек ли он или кто другой. Глубокие быстрые и всегда мутные воды реки несли сверху много деревьев и бревен, которые, теснясь, стремительно плыли дальше, увлекаемые силой тече­ния» х. По словам Ранхеля, «многие конкистадоры говорили, будто река эта больше Дуная». И они были правы. Во время паводков ширина Мисси­сипи на некоторых участках в нижнем течении достигала 50 миль.

Вскоре от противоположного берега отчалило 200 индейских челнов, сопровождавших шедшую впереди лодку вождя. Зрелище было поистине великолепным. Челны медленно плыли «поверх мутных волн», и в каждом сидели воины с разрисованными охрой лицами. Их щиты украшал узор из птичьих перьев, разноцветный бисер сверкал на солнце, головы венчали «пышные пучки перьев самых разнообразных оттенков». «Это были красивые,

1Е. G. В о и г и е, op. cit., II, р. 137.

очень крупные, великолепно сложенные люди. Лодки с навесами над кормой и развевающимися флажками, многочисленные воины с боевыми щитами и плюмажами из перьев — все это создавало такое впечатление, будто по> реке движется галерный флот». Сплетенные из прутьев щиты укрывали сидевших на веслах гребцов, а по всему судну, от носа до кормы, стояли воины, державшие наготове луки со стрелами. Они плыли в массивных, очень прочных речных однодеревках, так непохожих на легкие «вертлявые» берестяные челны северных индейцев. На флагманском «корабле» гроз­ной боевой армады на корме под навесом восседал вождь племени. Его при­казы передавались младшим вождям, каждый из которых сидел под навесом- своего челна. Хотя индейцы недвусмысленно демонстрировали испанцам свою военную мощь, они были настроены дружелюбно и везли за собой на буксире три «баржи», груженные рыбой и хлебом, выпеченным из мякоти хурмы.

Опасаясь подвоха, испанцы открыли по челнам огонь из арбалетов, после чего индейцы начали отходить, сохраняя при этом полный порядок. Гребец не бросал весла, даже если стрела попадала в его соседа. Как ни странно, впоследствии это могущественное племя ни разу не потревожило испанцев.

Проведя почти месяц на левом берегу, Сото построил четыре лодки, выслал на другой берег передовой отряд с целью обеспечить безопасность высадки и со всем войском (включая свиней) переправился через реку. Благополучно высадившись на берег, он велел в щепки разбить лодки и аккуратно вытащить из досок все металлические гвозди и крюки. В Ар­канзасе испанцам пришлось снова и снова с трудом преодолевать все те же болота, рукава и старицы, а нередко «идти в обход вздувшихся речных про­ток». Однажды целый день «до захода солнца экспедиция двигалась в воде, кое-где доходившей людям до колен, а местами — до пояса». Похоже было, что индейцы здесь не селились —«хуже этих мест, изобиловавших ручьями и болотами, до сих пор нам не встречалось».

Очевидно, отряду труднее всего было пробираться сквозь тростниковые заросли, которые здесь, в Арканзасе и во многих других местах по нижнему течению Миссисипи, становились невероятно густыми и буйными. Кавале­ристам армии США, которые в начале XIX столетия двигались в глубь Арканзаса, тростник казался «почти совершенно непроходимой сплошной зеленой стеной». По словам одного кавалериста, тростниковые стебли были «так велики и росли так густо, что лошади не могли двинуться вперед, пока сквозь них не прошла пехота». По образному выражению командира одной из конных разведывательных групп, его отряд, продиравшийся сквозь тростниковые заросли, был подобен «семейству крыс, пересекающих полег поросшее жесткой травой».

С громадным трудом пробившись через все преграды, испанцы были счастливы оказаться наконец в северо-восточном Арканзасе. «Это была

славная страна, много выше, суше и ровнее, чем все те земли, что мы видели прежде по берегам реки. В полях росло много ореховых деревьев, отя­гощенных орехами с мягкой кожурой, по виду напоминающими желуди [пеканы?]; в домах индейцев хранились большие их запасы. Дерево это ничем не отличается от испанского ореха и от тех, что мы видели прежде, только листья у него помельче. Мы встречали множество тутовых деревьев и сливовых тоже [хурма], имевших плоды ярко-красного цвета, подобно испанской сливе, другие же, хотя и имели серый цвет, были на вкус гораз­до лучше. Деревья эти выглядят так, как если бы они росли во фруктовых садах, а леса здесь не слишком густые».

В течение ближайших двух дней экспедиция двигалась по Арканзасу среди искусно возделанных полей. По пути не раз встречались крупные индейские селения. «Из одной деревни видны еще две или три». У индейцев имелись «шали» из оленьей, медвежьей, «львиной» и кошачьей шерсти, а также «щиты из недубленых коровьих [бизоньих] шкур».

Чрезвычайно много было рыбы, ибо, когда великая река выходила из берегов, ее воды затопляли окрестную местность. У одного вождя име­лось даже какое-то подобие садка для искусственного разведения рыбы. Испанцы (как и все последующие исследователи Миссисипи) были потрясены размерами громадного миссисипского сома. Европейцам, никогда прежде не видевшим ничего подобного, он казался необычайным существом: «Третью часть тела занимала голова, с жабрами из конца в конец, а по бокам торчали огромные острые шипы. Рыба той же породы, но обитавшая в озерах была столь же велика, как щука, а в реке ловились рыбины, весившие подчас 100 и 150 фунтов».

Люди Сото видели здесь также рыбу полиодон (Polyodon spatula Linn.), ныне почти не встречающуюся в Миссисипи, а в те времена столь обычную в этих краях, что о ней упоминают многие путешественники. Поли­одон принадлежит к числу ихтиологических диковин, которые, увидев однажды, уже невозможно забыть: «Рыло ее имеет в длину целый локоть, а верхняя губа изогнута наподобие лопаты».

Пока экспедиция отдыхала, Сото выслал на север разведку. Она донесла, что на севере мало индейцев, зато много бизонов. «Там было столько скота, что от него невозможно защитить маисовые поля, и местные жители питались одним мясом».

Это первое достоверное сообщение о громадных стадах, которые бродили по равнинам. Кое-что о них узнал в свое время Кавеса де Вака. Да и сам Сото, несомненно, видел у индейцев бизоньи шкуры, которые, согласно рапорту одного из его офицеров, служили отличной подстилкой, так как «они очень мягкие, а шерсть напоминает овечью» х. Но за все время походов

1 F. W. Н о d g е, Sp. expl. in the Southern US, p. 215, 220.

по Америке мало кому из испанцев удавалось видеть более двух-трех живых бизонов.

Однако Сото даже не подозревал, как легко было бы ему прокормить свое войско, продвинься он только немного на север. Не зная этого, он по-прежнему сохранял в резерве свое многочисленное свиное стадо. В чем он сейчас нуждался, так это в зерне, и в поисках его Сото повернул сначала на юг, а затем на запад.

Экспедиция продолжала идти в глубь штата Арканзас. Страна вначале была «ровной и плодородной, с богатыми почвами по речным берегам», на которых зеленели возделанные индейцами поля маиса, но' затем половину пути до Литл-Рока [на нижнем Арканзасе I отряд «преодолевал в течение семи дней, пробираясь через необозримые необитаемые чащи, без единой про­торенной тропки, ночевать приходилось среди озер и мелких грязных луж» (речь идет о реках Л’Ангуилл, Байю-де-Вью и Каш).

Старицы и густые заросли зеленых трав в низовьях Миссисипи часто оказывались очень живописными, но с трудом продвигавшимся сквозь них испанцам было не до красот природы. Много позже один автор писал: «Край старицы, куда впадала протока, имел в ширину не более ста футов. Ее топкие берега были скрыты за высокими куртинами тростника и ситника, позади которых высился великолепный лес из сумаха, тополей и ореховых деревьев различных видов, увитых черными ползучими растениями и усе­янных длинными веточками [мхом?], свисавшими с более высоких ветвей. Белые ползучие растения, плющ и вьюнок, обвивали стволы старых дере­вьев и своими свежими зелеными побегами придавали им юный вид. На мо­лодых деревцах распускал свои красные цветы-колокольчики лазящий кустарник [быть может, текома ]. Красноватая мутная поверхность заводи была совершенно спокойна, и, когда солнце стояло над головой, на ней играли яркие солнечные блики. В воде дремали многочисленные аллигаторы, похожие скорее на обрубки бревен, чем на живые существа» *.

Нелегко было двигаться по этой стране, но зато пищи здесь было вдо­воль. Рыбы водилось много, и испанцы просто глушили ее палками. А когда скованные цепями индейцы-невольники начинали шлепать по грязи, пугая рыбу, «она, ошеломленная, всплывала на поверхность, где ее брали столько, сколько хотели». Богатейшие земли на севере центральной части Арканзаса давали огромные урожаи маиса. Индейцам приходилось выкидывать из закро­мов старые запасы, чтобы освободить место для нового зерна. Традицион­ные бобы и тыква здесь были «крупнее и вкуснее, чем испанские». А местное зерно, по словам одного гидальго,— это «наилучший корм для скота, какой только может родить земля».

Но когда наступила зима 1541/42 года, даже Сото готов был отказаться от своей затеи. Где-то в районе Форт-Смита [на реке Арканзас] он пересек

1 J. F. McDermott (ed.), Tixier’s travels, p. 73.

границу Оклахомы и повернул на восток в поисках пути к морю, где рас­считывал построить корабли. В течение трех наиболее холодных зимних месяцев он стоял лагерем в Арканзасе. Солдаты питались маисом, бобами, орехами, сушеной хурмой и крольчатиной. Весна застала Сото в устье реки Арканзас. Он двинулся на юг [по правому берегу Миссисипи], но вскоре ему стало ясно, что добраться по суше до Мексиканского залива невозможно «из-за огромных болот, регулярно заливаемых водами реки, непроходимых тростниковых зарослей и густых кустарников, росших вдоль берега». Эта часть долины Миссисипи казалась совершенно необитаемой.

21 мая 1542 года вконец упавший духом, измученный «сыпным тифом» Сото умер. Его преемник, Луис де Москосо, всячески старался внушить индейцам, настроенным весьма недоверчиво и не очень-то дружелюбно, что командир просто отбыл на небо с кратким визитом, но что он непремен­но возвратится. Когда же индейцы обнаружили свежевырытую землю около могилы Сото, Москосо приказал солдатам выкопать труп и затопить его в реке. Личная собственность Сото, включавшая также 700 свиней, была распродана, и теперь каждый вдоволь полакомился свининой.

Москосо отправился на юго-запад, в Техас, и пересек его границу где- то в районе Тексарканы х. В «страшный зной» он пробился сквозь густые леса и заросли кустарников, но, не найдя в Техасе ничего ценного, вернулся в штат Арканзас. Близ устья реки Арканзас, где испанцы «обнаружили отличный строевой лес, наилучший из когда-либо виденных во Флориде», Москосо приступил к постройке судов. Швы испанцы законопатили мест­ной коноплей и распущенными на нитки индейскими «шалями», для защиты от стрел по бортам укрепили тростниковые циновки, якоря изготовили из железа, расплавив для этого старые лошадиные стремена, а якорные цепи сплели из коры тутового дерева. В июне 1543 года начавшийся весьма кстати разлив вынес этот жалкий «флот» в главное русло Миссисипи. По реке суда спустились к Мексиканскому заливу, а затем благополучно прибыли в Мексику. Из четырехлетних странствий домой вернулись лишь 311 человек.

Сото и не догадывался, что проходил совсем недалеко от тех мест, где и в самом деле имелось — хотя и в небольшом количестве — золото. Фран­цузская экспедиция Жана Рибо и Рене де Лодуйньера, следовавшая на кораб­лях вдоль берегов Флориды, Джорджии и Южной Каролины, где начинал свой поход Сото, обнаружила, что «многие местные жители носят на ногах круглые пластинки из золота, серебра и латуни, которые при ходьбе зве­нят, словно маленькие колокольчики». «Латунь»— это, по всей видимости, медь с Верхнего озера. В медленном процессе первобытной торговли она переходила от племени к племени, из рук в руки, пока наконец не появилась здесь, на юге. Но золото, а возможно и серебро, было местным. Как рас-

1Тексаркана (33°15' с. ш., 94°20' з. д.) — водохранилище в нижнем течении реки Салфер, правого притока Ред-Ривер (система Миссисипи).— Прим. ред.

сказывали индейцы, оно в основном поступало сюда с Аппалачских гор. В песчаных руслах рек индейцы рыли ямы, куда бурные горные потоки приносили и откладывали тяжелые самородки и золотоносный песок. Людям оставалось лишь собирать песок в полые тростниковые стебли и «трясти их до тех пор, пока не появлялись крупинки золота или серебра». По русловым россыпям можно было затем отыскать в горах коренные рудные жилы. Еще больше золота индейцы увезли в челнах вниз по реке Сент-Джонс на восточное побережье Флориды. Художник одной из французских экспедиций сделал несколько любопытных зарисовок «индейских золотых приисков». Пройди Сото чуть дальше на восток, он наверняка нашел бы золото, хотя и не те несметные его количества, которых он так жаждал х.

Несмотря на отвагу солдат и военный талант самого Сото, его поход оказался лишь очередной, хотя, пожалуй, самой яркой неудачей в ряду других испанских неудач. Он принес смерть командиру и гибель половине его спутников. Не были обнаружены сказочные империи, не было добыто ни грамма золота. Но в то же время это было наиболее полное исследование Северной Америки, равного которому до сих пор не предпринимал еще никто, за исключением Коронадо, скоторым Сото лишь ненамного разми­нулся на марше.

1 Stefan Lorant. New world, p. 38, 42, 48. 64, 90, 117

5.

<< | >>
Источник: Дж. Бейклесс. АМЕРИКА ГЛАЗАМИ ПЕРВООТКРЫВАТЕЛЕЙ. Перевод с английского 3.М. КАНЕВСКОГО. Редакция и предисловие. И.П. МАГИДОВИЧА МОСКВА 1969. 1969

Еще по теме Сото исследует Новый Свет:

  1. Маюров А.Н.. Борьба с пьянством в России с древних времен до наших дней / Сост., предисл., примем. А. Н. Маюрова / Отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Институт русской цивилиза­ции,2016. — 880 с., 2016
  2. 20. Прекращение договора аренды. Право арендатора на возобновление договора.
  3. Леббок Джон. Доисторические времена, или Первобытная эпоха человечества: Пер. с англ. / Под ред. и с предисл. Д. Н. Анучина. Изд. 2-е, испр. М.,2011. — 504 с., ил., 2011
  4. Влияние рельефа поверхностей на оптические характеристики элементов из монокристаллов.
  5. 30. Договор поднайма. Временные жильцы.
  6. 32. Приватизация жилых помещений: понятие, правовое регулирование, принципы, условия, оформление.
  7. Модернизация системы персональных финансов для обеспечения устойчивого развития российской экономики
  8. 3.2 Метод дифференциальной коноскопии.
  9. 1.1 Алюминиевые композиционные материалы, способы их получения и их применение
  10. Введение
  11. Глава I. ОПТИЧЕСКИЕ АНОМАЛИИ В КРИСТАЛЛАХ.
  12. 2. Права и обязанности сторон по договору купли-продажи.
  13. ГЛАВА 2. ИССЛЕДОВАНИЕ СОДЕРЖАНИЯ И СТРУКТУРЫ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ДЕФОРМАЦИИ ЛИЧНОСТИ СУБЪЕКТА ТРУДА (МЕНЕДЖЕРА КОММЕРЧЕСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ)
  14. 34. Наем жилого помещения на коммерческой основе: юридическая характеристика, элементы, срок, отличие от договора социального найма.
  15. Приложение 17.