<<
>>

Путешествие сьера де Ла Саля

В то время как Уильям Пенн со сво­ими квакерами осваивал Пенсильва­нию, французы только начинали про­никать на территорию будущего Сред­него Запада. Первым белым исследова­телем, оставившим после себя сколько-

нибудь достоверное описание страны, лежащей по берегам Огайо, был Робер Кавелье, сьер де Ла Саль, французский буржуа из Руана, незадолго перед тем пожалованный дворянством.

Получив образование у иезуитов и посвя­тив себя, казалось бы, служению Обществу Иисуса, он, вместо того чтобы постричься в монахи, вернулся к мирской жизни. В 1666 году Ла Саль при­был в Канаду. Его исследования континента продолжались более 20 лет. Отважный француз прошел от Канады до Мексиканского залива и в конце концов был убит своими спутниками где-то в Техасе.

Во время краткого антракта между военными действиями, которые фран­цузы вели против ирокезов, воины из племени сенека, зимовавшие во вла­дениях Ла Саля, рассказали ему о речном потоке, который начинается в их стране (то есть на западе штата Нью-Йорк) и впадает в море на таком боль­шом расстоянии от нее, что путешествие туда заняло бы не менее восьми­девяти месяцев. Краснокожие считали Аллегейни, Огайо и Миссисипи еди­ной рекой — представление, которое для тех времен отнюдь не кажется странным \

Обуреваемый желанием увидеть неведомую страну, Ла Саль добыл разре­шение посетить ее в компании двух священников, миссионеров-сульпициан- цев [284][285]: отца Долье де Кассона (бывшего кавалерийского офицера, ставшего затем членом общества) и отца Галинэ, который привлек внимание Ла Саля тем, что был искусным топографом. В 1669 году они без особого труда достигли сенекской деревни (в западной части штата Нью-Йорк), где рас­считывали найти индейцев, которые указали бы им дорогу в неведомое.

Фортуна, казалось, улыбнулась французам: в деревню вернулся отряд воинов, а вместе с ними индеец из какого-то племени, обитавшего по реке

Огайо.

Трудно было бы сыскать более идеального проводника, чем этот плен­ный, и поэтому французы попытались выкупить его у индейцев. Однако те предпочли немного «поразвлечься» и проделали это на свой лад: потря­сенные белые [по словам Галинэ] вынуждены были безучастно наблюдать, как человека, на которого они возлагали столько надежд, сначала поджари­вают на огне, а затем съедают...

Убедившись, что в этой деревне рассчитывать на помощь не приходится, французы направились в другое поселение, лежавшее на западном берегу озера Онтарио. Уже издалека они услыщали рев Ниагары. Индейцы расска­зали им, что шум исходит от «катаракты», то есть «одного из самых прекрас­ных на свете порогов или водопадов», где вода спадает со скалы, которая «выше самой высокой сосны». Однако французы очень спешили и не стали здесь задерживаться.

К немалому их удивлению, в селении неожиданно появился Луи Жолье (впоследствии вместе с отцом Маркеттом проплывший по Миссисипи), кото­рый шел исследовать месторождения меди на Верхнем озере. Оба священни­ка [Галинэ и Долье] изменили свои планы и оставили Ла Саля одного, пола­гая, что тот вынужден будет вернуться в Монреаль. Отец Галинэ делает даже злорадный намек, будто Ла Саль готов был бежать из этой страны — до того его напугали три исполинские гремучие змеи.

Но стоило спутникам Ла Саля удалиться, как он вопреки их ожиданиям направился в ирокезскую столицу Онондагу, где, очевидно, повстречал какого- то индейца, хорошо знавшего страну Огайо и пожелавшего пойти туда вместе с ним. Быть может, именно с этим проводником, а может и вообще без про­водника (на сей счет нет полной ясности), упрямый француз вновь двинулся на запад во главе небольшого отряда. Он достиг одного из верхних притоков Огайо и спустился по нему до какого-то водопада (вероятно, близ Луисвилла в Кентукки). Здесь спутники бросили Ла Саля, и ему пришлось возвращать­ся домой, в Канаду, в полном одиночестве, перебиваясь в пути кореньями и мясом убитых животных да случайными подачками от встречавшихся вре­мя от времени индейцев.

В Канаду Ла Саль прибыл в 1670 году. К сожале­нию, все записи, собственноручно сделанные Ла Салем, а также карта путе­шествия были утеряны в XVIII веке одним легкомысленным семейством.

Несмотря на досадную потерю, история все же сохранила достаточ­но много описаний «страны Огайо». Датированные более поздними годами, они тем не менее позволяют восстановить облик первобытного Среднего Запада, каким он предстал глазам Ла Саля, прежде чем белый человек без­жалостно нарушил девственное очарование этой страны. Ее первозданная красота производила незабываемое впечатление на всех, кто видел ее впер­вые. И в самом деле, французское название «Belle-Riviere» (Прекрасная ре­ка), как полагают, является лишь дословным переводом первоначального индейского названия «Огайо», хотя некоторые скептики отнюдь не уверены в том, могут ли у индейцев быть столь короткие собственные имена.

Да и само слово, судя по всему, не принадлежит ни одному из местных диа­лектов. Ла Саль (а уж он-то, несомненно, должен был это знать) утвержда­ет, что «Огайо»— ирокезское слово, а выражение «Олигин-сипу» на языке Оттава означает «Прекрасная река». Не приходится сомневаться в том, что словом «сипу», или «сипи» на многих алгонкинских диалектах принято было обозначать всякую реку х.

Подобные лингвистические тонкости, однако, ничуть не охлаждали пыла первооткрывателей. Один путешественник из Новой Англии заметил, что, хотя пейзажи Гудзона, Коннектикута и других рек нередко так же хороши, как и ландшафты Огайо, у последней есть та «особенность, что она прекрасна в целом, и нет на ней ни одного уголка, который не вызывал бы восхищения».

Английский путешественник Томас Эш пишет: «В высшей степени спра­ведливо считать ее красивейшей рекой во Вселенной». «Крутые излучины потока, струящегося посреди бескрайнего царства лесов», увитые виногра­дом лесистые островки и плодородные приречные земли, сплошь поросшие темно-зеленым тростником, делали первобытную, нетронутую Огайо ска­зочно красивой. Этой красоты не смогли загубить даже 100 лет цивилизации.

К середине прошлого столетия берега реки все еще не утратили своей первоз­данной прелести. Могучие разливы Огайо отбивали у белого человека охоту вносить в речной пейзаж пресловутые «улучшения». Долгое время ничто не нарушало покоя берегов Огайо, если не считать эпизодических набегов матросов с речных пароходов, запасавшихся топливом в прибрежных лесах. Весной в лесу среди голых ветвей светились стволы иудина дерева, неизмен­но поражавшего воображение всякого, кто путешествовал по реке. А осенью многоцветная окраска увядающей листвы эффектно оттеняла белую кору платанов. Близ воды перекликались ослепительно яркие кентуккийские кардиналы, среди деревьев красными, зелеными, желтыми огоньками стре­мительно проносились каролинские попугайчики [286][287].

В верховьях Огайо не было тростниковых зарослей, столь характерных для южных рек. Тростник впервые появлялся близ устья реки Сайото, и вы­сота его стеблей составляла здесь около трех футов. Размеры тростни­ка и густота зарослей возрастали вниз по течению (на что обратили внима­ние и Ла Саль, и все те, кто плавали по реке после него), пока наконец в устье Огайо речные берега не оказывались сплошь «покрыты непроходимыми зарослями». Близ устья Сайото рос также орех пекан.

Тростник и сейчас еще растет по берегам Огайо, но количество его замет­но сократилось, и в этом отчасти повинны домашние животные, излюбленным лакомством которых стали нежные молодые побеги растения. Еще больше уничтожили его поселенцы, едва лишь поняли, что чем гуще заросли трост­ника, тем богаче будет урожай, собранный на приречных землях.

«Плыть вниз по реке — необыкновенно занимательно, за каждым пово­ротом взору открывается иной пейзаж»,— писал некий путешественник в 1803 году, когда ландшафт еще не был обезображен последствиями коло­низации. «Иногда к самой воде подступали темные чащи, и, когда мы скользи­ли мимо, на нас падала их мрачная тень. В другой раз мы плыли вдоль навис­шего над рекой берега, украшенного цветущими кустарниками, чьи тонкие ветви, склонившись, робко касались мчащегося потока. А бывало, челнок огибал островок, и тогда вода колыхала и дробила отражение росших на нем деревьев и трав». О таких островках, достигавших в ряде случаев нескольких миль в длину и выступавших «высоко над водой», упоминают многие путе­шественники. Нередко сюда приплывали пощипать сочной густой травы одинокие бизоны, и тогда вмиг оживал дотоле сонный пейзаж. Время от вре­мени до человека в лодке доносился с берега сильный запах диких цветов.

Вообще о цветах, которых, по всей видимости, было очень много в здеш­них лесах, в дневниках первооткрывателей почти ничего не сообщается. Плывшие по рекам белые исследователи держались слишком далеко от бере­га (и от индейских стрел), чтобы видеть их, а у путешествовавших пешком и без того хватало забот. В 1805 году во время краткой остановки на реке Уилинг-Крик (у 40° с. ш.) (штат Западная Виргиния) Тадеус Мэйсон Харрис записал следующее: «Здесь по откосам в преизбытке растет горная малина (Rubus montanus floridus).Это красивый кустарник, чьи бледно-розовые цветы, видом и размером напоминающие лепестки шиповника [ржавчинного или собачьего! придают ему декоративный облик. Нам говорили, что ягоды эти большие и невероятно вкусные». Харрис не ошибается: ни размером, ни вкусом дикая малина ничуть не уступает садовой \

В девственных прибрежных лесах Огайо не было и намека на унылую монотонность, свойственную сумрачным чащам других областей Америки. Наиболее живописным участком реки считался Длинный плес, располагав­шийся выше устья Маскингема. Здесь на протяжении 16 миль Огайо стре­мится почти строго на юго-запад. «Река катит свои воды по прямой линии целых 20 миль,— говорит Крогэн, чуть преувеличивая подлинную цифру.— Что за восхитительное зрелище! Берега ее неизменно высоки; местность по обеим сторонам ровная, плодородная и отлично орошаемая».

Особое очарование придавали ландшафту тянувшиеся вдоль кромки бере­га лесистые холмы. Иногда они подступали к самой воде, образуя высокие крутые берега с живописно нависшими над потоком ветвями деревьев. Затем они вновь отступали в глубь берега, освобождая место для обширных пойменных земель, которые в свое время восхитили Крогэна: «Широкие пространства, занятые тучными и хорошо орошаемыми почвами, сменяются тесно прижавшимися к реке холмами». Здесь, среди роскошных трав, бес­численных озерков и болот, несомненно, должна была водиться дичь.

Светлыми лунными ночами Огайо казалась еще прекраснее. Вот что рас­сказывает Роберт Бэйрд, путешественник начала XIX столетия, автор кни­ги «Долина Миссисипи»: «Постоянная смена пейзажей, чередование ярко освещенных и темных сторон холмов наряду с переменами в облике самой реки, когда одни участки ее колышут чудные лунные блики, а другие тем временем погружены в густую тень, отбрасываемую нависшими над пото­ком обрывами,— все, вместе взятое, красотой и выразительностью превосхо­дит то, что я когда-либо видел» х.

Во время весенних разливов, вызванных таянием снегов, уровень воды в Огайо поднимался на 20—40 футов. Течение становилось настолько стре­мительным, что от Питтсбурга до Миссисипи человек, бывало, добирался в челноке за 15 дней, хотя и 20 суток обычно считались «неплохим сроком для весны». В сухой сезон суда следовали по реке с большой осторожностью. На перекатах и отмелях глубина не превышала и одного фута. Неуклюжие тяжелые плоскодонки и шлюпки европейцев натыкались на мели с постоян­ством, приводившим экипажи в отчаяние. Но во времена, о которых идет речь, Ла Саль и индейцы были единственными, кто плавал по Огайо, и отме­ли не служили им серьезной помехой. Для челнока достаточна была глубина 12 дюймов, а в более мелких местах ничего не стоило перенести его на глу­бокую воду на руках. Первые белые фермеры снимали наиболее богатый «урожай» именно на таких участках: лодки севших на мель путешественников они вытягивали с помощью быков, которых Мэриуотер Льюис однажды с ядовитой усмешкой назвал «лучшими моряками на всей реке». На килевой шлюпке обычно можно было плыть со скоростью четырех-пяти миль в час, а легкий индейский челнок шел, по-видимому, еще быстрее, особенно если чуть подгребать веслами. Путешественники успевали полюбоваться обитавшей по реке дичью, даже если не было нужды «охотиться для котла» [288][289].

«Стаи диких гусей и уток, тысячами плескавшихся в потоке, огромные количества индеек, куропаток и перепелов, что мы видели на берегу, а также стада оленей и прочих лесных животных, мелькавшие среди зелени, достав­ляли нам немало приятных минут»,— записано в дневнике одного перво­открывателя. Осенью нередко можно было наблюдать, как реку переплыва­ют сотни белок. Когда Мэриуотер Льюис направлялся вниз по Огайо к месту встречи со своим будущим компаньоном по экспедиции Уильямом Клар­ком, множество плывущих зверьков окружало его лодку. Обученный нью­фаундлендский дог командира прыгал в воду, хватал белку и доставлял ее хозяину: «Жареные, они весьма приятны на вкус».

Близ устья Маскингема путники обнаружили, что «река целиком запол­нена невероятным количеством черных и серых белок». Зверьки без опаски взбирались по веслам в лодку и здесь отдыхали. Прежде чем маленьким

созданиям удавалось достичь противоположного берега, примерно треть их гибла, отчего плыть по реке временами становилось неприятно, «ибо тыся­чи дохлых белок разлагались в реке и на ее берегах» х.

На суше отряд охотников мог без труда добыть за один раз несколько сот белок; известны случаи, когда это число возрастало до одной-двух тысяч. Кентуккийские стрелки не унижались до беспорядочной стрельбы по крошечным юрким живым мишеням. У них в ходу была шутка, будто в желуд­ке переварится только та белка, которой пуля попала прямо в левый глаз. Местные жители били белок исключительно в глаз, и то лишь тех, что сиде­ли на верхушках наиболее высоких деревьев. Самые же выдающиеся охотни­ки, как Даниэл Бун, предпочитали «убивать белок одним звуком выстрела», посылая пулю в ветку, на которой сидел зверек. Одюбон, которому Бун про­демонстрировал однажды свой способ, записал: «Раздался звук, подобный удару бича, и лес и холмы огласились многократным эхом. Вообразите мое удивление, когда оказалось, что пуля попала в кусок коры прямо подбелкой и раздробила его на множество осколков, а получившееся от того сотрясение воздуха убило зверька, который, кувыркаясь, полетел вниз» [290][291].

Черные медведи даже в те времена, еще до появления европейцев, были осторожны, но, как успел заметить Ла Саль, водились здесь в порядочных количествах. Об их присутствии напоминали пролысины в траве, где отды­хали звери, и трухлявые пни, раскрошенные ими на кусочки в поисках муравьев и гусениц. Как-то осенью Жак Гравье в течение дня встретил в устье Огайо 50 медведей. Он обратил внимание на то, что звери в этих краях гораздо упитаннее, чем на Миссисипи. Некий гурман-француз с воодушев­лением отзывается о мясе медвежат, которое, по его мнению, весьма «полезно для здоровья — до того оно сочное, нежное и приятное на вкус» [292].

История следующего путешествия Ла Саля в неведомые земли Среднего Запада, по счастью, дошла до нас в виде его собственноручного отчета, а так­же в виде записок, оставленных реколлетским священником [293]Луи Аннепе- ном, миссионером, сопровождавшим Ла Саля в том походе. Насколько извест­но, это был человек хвастливый, тщеславный, к тому же большой любитель приврать. Родился Аннепен [в Южных Нидерландах, теперь Бельгия I около 1640 года. Завороженный рассказами о Северной Америке, он приехал сюда за пять лет до описываемых событий.

Ла Саль и Аннепен отправились в путь в конце 1678 года. Поскольку Аннепен, двигаясь с передовым отрядом, несколько опережал Ла Саля, он

оказался первым белым, который оставил нам описание Ниагарского водо­пада, хотя существует более ранняя запись Шамплена о Ниагаре, сделанная со слов индейцев.

Рассказ его содержит невероятные измышления. Нужно и в самом деле быть Аннепеном, чтобы суметь приукрасить и без того потрясающую вообра­жение каждого человека картину! Водопад, по его словам, имел в высоту 500 футов (позже он увеличил ее до «600 футов и более»). В действительности его высота равна 167 футам. Описав остров Гоут [Козий], Аннепен присту­пает к рассказу о том, как два потока с обеих сторон «внезапно сбрасывают свои воды в бездну двумя огромными водопадами. Воды столь неистово устремляются вниз под действием собственной тяжести и столь неизменна скорость их падения, что они нигде ни единой струйкой не касаются самой скалы». Пространство под водопадом «достаточно, чтобы там могли проехать в ряд одновременно четыре кареты и при этом оставались бы совершенно сухими». «Водопад этот самый прекрасный и в то же время самый грозный из всех каскадов на свете» х.

Официальный отчет об исследованиях Ла Саля, датированный 1682 годом, содержит подробный рассказ о Ниагарском водопаде, где вновь повторяется ошибка Аннепена. В отчете записано, что воды озера Эри «образуют водопад невообразимой высоты, равного которому нет во всем белом свете. Река Ниа­гара близ того места имеет лишь четверть лье в ширину, но очень глубока и так быстра, что увлекает с собой всякое животное, которое только попы­тается пересечь ее, и ни одно существо не в силах противостоять ее течению. Вода падает с высоты более чем 600 футов, а сам водопад состоит из двух широких полос воды с отлогим островом посредине. Вода пенится и кипит ужасающим образом. Стоит несмолкаемый грохот, и, когда дует южный ветер, гул этот слышен за пятнадцать с лишним лье» [294][295].

В оправдание Аннепена можно, пожалуй, напомнить слова знаменитого геолога Чарлза Лайелля, который, впервые увидев водопад, склонен был простить миссионеру его неточность: «Нет ничего удивительного в том, что, неожиданно встретив на своем пути водопад, какого не видел прежде ни один европеец, он вдвое преувеличил его действительную высоту». На самом же деле Аннепен преувеличил ее более чем втрое, но даже и в этом случае он ближе к истинной цифре, чем некий автор середины XVIII столетия, кото­рому высота водопада показалась равной 800 футам! [296]

Водопад времен Аннепена резко отличается от Ниагары наших дней. Тысячелетиями могучие воды реки медленно прорезали себе путь назад, «пятясь» вверх по ущелью. В русле реки Ниагары выше водопада лежит мощный слой твердых горных пород, подстилаемый песчаниками

и сланцами. Поэтому постоянно образуется твердый скалистый выступ, рез­ко выдающийся вперед, а из-под него быстро вымывается более рыхлый материал. Несколько раз в столетие (и так в течение многих веков) этот верхний пласт, основательно подпиленный водой, с ужасающим грохотом обрушивается вниз.

Некогда Ниагарский водопад низвергался, должно быть, непосредствен­но в озеро Онтарио. Во времена Гомера водопады Хорсшу и Американ-Фолс представляли собой единый грандиозный поток, обрушивавшийся вниз где-то выше острова Гоут, ныне разделяющего их. Согласно проведенной в 1764 году британскими инженерами съемке (правда, по-видимому, не слиш­ком точной), водопад Хорсшу уже тогда отклонялся от острова на значитель­ное расстояние, но его уступ достигал канадского берега значительно ниже скалы Тейбл, сейчас исчезнувшей х.

Аннепен побывал здесь почти за сто лет до съемки. Тогда водопад Хорс­шу находился, судя по всему, футах в 400 ниже скалы Тейбл, а его уступ, несомненно, был вытянут в гораздо более ровную линию, чем теперь. Мел­кие животные, водоплавающая дичь и рыба стремительно проносились через водопад, чтобы погибнуть у его подножия. Несколько лет спустя после путешествия Аннепена здесь обосновался французский гарнизон. Сол­даты пришли в восторг, обнаружив, что отлично могут прожить на свежей дичи — гусях и утках, лежащих по обоим берегам реки ниже водопада.

Третий водопад — Американ-Фолс — переливался через уступ у канад­ского берега, близ скалы Тейбл, почти под прямым углом к водопаду Хорс­шу. Подстилающие породы там более устойчивы, и потому сам уступ мало изменился с тех пор. Когда в середине XVIII столетия Ниагару посетил шведский ботаник Петер Кальм, он уже не увидел третьего водопада, но легенды о нем жили среди местных индейцев.

Последовательные съемки, проведенные в XIX и XX столетиях, пока­зывают, что водопад Хорсшу отступает со скоростью два-четыре фута в год, то и дело меняя свои очертания. У американского берега, где поток заметно меньше, изменения протекают гораздо медленнее. В 1790 году отступание водопада предположительно оценивали в 20 футов за 30 лет, и в 1799 году один путешественник заметил, что «на памяти нынешних обитателей этой страны водопад отступил на несколько ярдов». Редкое растение — голубая лобелия, которое некогда буйно цвело в окрестностях водопада, уже давно не встречается здесь.

Насладившись видом водопада, Аннепен вновь двинулся в путь, полный опасностей и приключений. Вскоре произошла его встреча с Ла Салем, кото­рый выше водопада приступил к строительству парусного судна «Грифон». К началу августа все волнения остались позади и корабль наконец поднял

паруса. В сентябре Ла Саль, успевший к тому времени вернуться из непродолжительного похода во французские поселения, отплыл в залив Грин-Бей на озере Мичиган, где занялся скупкой пушнины. 18 сентября, отослав судно обратно на восток, Ла Саль вместе с Аннепеном и другими вышел в челнах на простор озера, держа курс на юг.

Это было рискованное утомительное плавание. Запасы провизии заметно поубавились. Одно время люди получали в день лишь по горсти сушеного маиса. Некоторые отважились было отведать диких плодов — и отрави­лись...

Но вот судьба как будто смилостивилась над ними. Они заметили стаю ворон и орлов, слетевшуюся к какому-то предмету на берегу. Подгоняемые надеждой, французы налегли на весла и вскоре увидели «половину туши весьма жирного оленя», брошенной, по-видимому, волками. Привередничать в их положении не приходилось. Туша еще не успела окончательно протух­нуть. Они отогнали птиц и поужинали олениной, которая к тому времени, несомненно, была уже с порядочным душком.

С этого момента охотиться стало легче. Путешественники питались мясом «оленей» (вероятно, американских лосей или карибу), «диких коз» (возмож­но, так оно и было; правда, козами нередко называли антилоп, но послед­ние в этих краях не водились), «в большом количестве поедали индеек, очень крупных и жирных», лакомились виноградом, не уступавшим по размерам терну. Между Огайо и Великими озерами водилось «множество медведей, оленей, диких коз и индейских цыплят [индейки]». Бизоны почти не встре­чались, поскольку именно тогда на них интенсивно охотились многочислен­ные отряды ирокезских воинов, совершавших набеги на поселения илли- нойсов. Но сам Ла Саль утверждал, что чуть раньше, в междуречье Огайо и Иллинойса, а также за Миссисипи «встречал столько дикого скота, что просто уму непостижимо» х.

В густых чащах, обвивая верхушки деревьев, тянулись ввысь, к свету, виноградные лозы. Гроздья винограда, по словам одного автора XVII сто­летия, достигали в длину полутора футов[297][298]. Изголодавшиеся и истомившиеся по глотку вина спутники Ла Саля давили ягоды и делали «очень неплохое вино». Им доверху заполняли полые тыквы, которые затем, чтобы выдер­жать вино, зарывали в песок. В итоге получался напиток — должно быть, достаточно кислый и мутный,— казавшийся им «более желанным, чем мясо».

Однажды французы заметили на земле следы индейцев какого-то неиз­вестного племени, и охоту пришлось прекратить из боязни, что, заслышав

стрельбу, те не замедлят напасть на путешественников. И все же один фран­цуз не смог удержаться от соблазна выстрелить в забравшегося на дерево медведя. На звук выстрела явились индейцы фокс, они обнаружили чуже­странцев, и тотчас же начались неприятности. (До тех пор пока в больших лесах водилось много дичи, заботы такого рода мучили всех без исключе­ния военачальников. Буквально в каждом отряде, крадучись пробиравшем­ся сквозь чащу, обязательно находился какой-нибудь сорвиголова, кото­рый, будучи не в силах сдержать зуд в пальцах, рано или поздно, неизбежно нажимал на курок. Кентуккийские волонтеры, вступившие в сражения с индейцами сразу же по окончании войны за независимость, вероятно, были в этом отношении наименее дисциплинированными солдатами, хотя подоб­ная слабость была свойственна очень и очень многим.)

Встреча с индейцами могла бы иметь серьезные последствия, но после небольшой стычки индейцы увидели, что с французами им не спра­виться, и потому весь инцидент завершился «танцами, угощениями и беседами».

К началу ноября Ла Саль, Аннепен и остальные участники похода достиг­ли реки Сент-Джозеф, которую они называли Майами. Не потеряв еще надежды на то, что его судно уцелело [см. ниже], Ла Саль задержался в лесистых окрестностях нынешнего Сент-Джозефа (штат Мичиган), чтобы воздвигнуть здесь форт.

Для строительства близ устья был облюбован холм, но прежде требова­лось тщательно очистить его плоскую вершину от деревьев. Эта тяжелая работа заняла весь ноябрь, причем целые три недели, к вящему неудоволь­ствию французов, им пришлось питаться исключительно мясом медведей, которые подходили к реке полакомиться росшим по ее берегам диким вино­градом. Медведи в это время года готовятся к зимней спячке и потому, как говорит один более поздний исследователь, «мясо их чересчур жирное и слад­кое». Естественно, что французам вскоре надоела однообразная пища, однако медведя было легко убить, а охотиться на оленей Ла Саль не разрешал до окончания постройки форта.

Подобное отношение к медвежьему мясу более чем странно: многие евро­пейцы считали медвежатину подлинным деликатесом... Во всяком случае, так полагал Джонатан Карвер, колониальный солдат, путешествовавший по американскому Западу в середине XVIII столетия. По его словам, «индейцы и торговцы предпочитали медвежатину мясу любого другого живот­ного». Сам Карвер был большим любителем медвежьего жира: «Он вкусен и полезен для здоровья и никогда не надоедает». Однако среди спутников Ла Саля поднялся ропот. К счастью, 20 ноября появился однорукий помощник Ла Саля Анри Тонти с двумя груженными олениной челноками. Одновре­менно он сообщил печальную весть: «Грифон», на котором Ла Саль рассчи­тывал быстро и без помех совершать плавания в Канаду и обратно, бесследно исчез.

Огорченный Ла Саль все-таки принял решение продолжать поход, и 3 декабря отряд двинулся вверх по ледяным водам реки Сент-Джозеф, наме­реваясь вскоре отыскать место, где можно будет перетащить челны через водораздел в бассейн Миссисипи. И в наши дни очень легко проскочить такой участок, не заметив его. Ведь, в конце концов, волок из одной глухой лесной речки в другую представляет собой всего лишь узкую тропку, петляю­щую среди непроглядных зарослей и часто почти неприметную из-за расту­щего по берегу кустарника. Французы высадились на берег, но тропы не нашли. Случилось так, что их проводник-могикан, чьи зоркие глаза, несом­ненно, быстро обнаружили бы ее, именно в этот момент охотился на берегу.

Почувствовав, что они на ложном пути, Ла Саль в одиночку отправился на поиски волока и пропал. Подобные неприятности нередко случались в глухих лесах. Заблудиться Ла Салю было особенно легко, так как падал снег и он не мог видеть солнца. Сбившись с дороги, он попал в болото, сделал большой крюк, пытаясь обойти его стороной, но затем, отчаявшись, дви­нулся наугад сквозь тьму и снегопад. Ничего худшего он не мог придумать! И Ла Саль, и его оставшиеся на речном берегу спутники время от времени стреляли в воздух, но их уже разделяло слишком большое расстояние, чтобы они могли слышать друг друга.

Часа в два ночи Ла Саль заметил огонек и, уверенный в том, что наконец- то вышел к своим, бросился вперед. Но возле небольшого бивачного костра никого не было — лишь валялась охапка сухой травы. Сомнений быть не могло — на ней недавно кто-то лежал! Трава была еще теплой и хранила четкий отпечаток человеческой фигуры. Очевидно, француз своим появле­нием спугнул заночевавшего в чаще охотника-индейца. (Предположение Паркмэна, будто «это, несомненно, был индеец, притаившийся на берегу в ожидании очередной жертвы», не выдерживает критики. Ни один находя­щийся в засаде, настороженный, в любую минуту готовый к атаке и хорошо вооруженный индейский воин не станет зажигать огня, не бросится наутек при виде одинокого, беспечного прохожего.)

Ла Саль издал дружеский клич на нескольких туземных диалектах. Но засыпанный снегом лес безмолвствовал. Не дождавшись ответа, Ла Саль соорудил вокруг костра завал из веток, чтобы услышать хруст шагов приб­лижающегося врага, улегся на теплое ложе из травы и забылся сном. Он был так измучен, что его не страшила даже перспектива лишиться собствен­ного скальпа!

Встав наутро отдохнувшим и бодрым, Ла Саль благополучно вернулся в лагерь, по дороге убив палкой двух опоссумов, которые висели, уцепив­шись хвостами за сук. В ту же ночь Ла Саль с отцом Аннепеном едва не сго­рели заживо, когда вспыхнули циновки из сушеного тростника, покрывав­шие их вигвам.

Незадолго до возвращения Ла Саля в лагерь здесь появился проводник- могикан. Он отыскал нужный волок, и наутро отряд начал пятимильный

марш по водоразделу между верховьями рек Сент-Джозеф [бассейн озера Мичиган] и Канкаки [приток Иллинойса, системы Миссисипи]. Начав свой путь где-то в низовье Сент-Джозефа, отряд, по-видимому, вышел на Кан­каки [в северо-западной части штата Индиана]. Страна эта отнюдь не была создана для легкого приятного путешествия. Здесь было много «заболочен­ных мест, иными словами, трясин, по которым едва ли может пройти чело­век». Реки, орошавшие низменные равнинные пространства Индианы и Ил­линойса, часто оказывались перегорожены бобровыми плотинами и пова­ленными деревьями и потому то и дело выходили из берегов. Казалось, как заметил много позже один путешественник, «страна вся состоит из одних лишь болот и водоемов». Вот по такой местности пришлось во время войны за независимость продвигаться Джорджу Роджерсу Кларку и его людям. Солдаты шли по грудь в воде и, чтобы не замочить винтовки и пороховые рога, держали их высоко над головами, а мальчишку-барабанщика несли на плечах.

Индейцы, издавна охотились в этих краях, и на земле повсюду лежали рога и кости бизонов. Однажды французы нашли в траве позабытые, а быть может брошенные, челны из шкур; их в свое время соорудили индейцы, что­бы перевезти мясо убитых бизонов на другой берег реки.

Делая по дороге зарубки на деревьях и оставляя привязанные к ветвям письменные инструкции в надежде, что экипажу «Грифона» удалось спас­тись и матросы последуют этим же путем (ранее то же самое было проделано в форте Майами), Ла Саль, Аннепен и другие французы подошли к реке Кан­каки. В ее истоках глубинь'і было достаточно лишь для берестяных челнов. Но уже очень скоро река стала «столь же широкой и глубокой, как и Маас после слияния с Самброй»— эти реки запомнились Аннепену со времен его юности, проведенной в [Южных] Нидерландах. Река невероятно петляла. Как-то, проплавав целый день по ее излучинам, путешественники к вечеру обнаружили, что продвинулись вперед всего лишь на какие-нибудь непол­ные пять миль! Люди не могли ни на шаг отойти от челнов. Вокруг лежали «сплошные болота, густо заросшие ольхой и ситником», отчего пешее путе­шествие казалось безнадежным. Не будь земля тронута морозцем, они не в состоянии были бы отыскать на берегу ни одного сухого местечка для лагеря на протяжении ста с лишним миль.

Когда в начале XIX столетия в эти края пришли американские топогра­фы, они нашли их мало изменившимися со времен Ла Саля: «Неоглядные леса, заливаемые весной водами реки; бесконечно унылое однообразие болот, изредка нарушаемое неприметными рощами». Иногда вообще трудно было сказать, где же здесь сама река. В ряде мест стоило человеку сделать шаг, как под его тяжестью «на многие акры вокруг начинала колыхаться трясина» х.

1 «Indiana Hist. Soc. Pubis.», 6, 1916—1919, p. 442—446.

И хотя немало подобных болот существовало здесь еще в начале 70-х годов прошлого столетия, нынешний их облик мало чем напоминает тряси­ны, заболоченные низины и многочисленные озерки, среди которых некогда путешествовал Ла Саль. За последние полвека большая их часть была пол­ностью осушена.

Когда наконец французы выбрались из царства гибельных зыбучих болот, их взорам открылась бескрайняя, густо поросшая травой громадная равни­на. В одном значительно более позднем описании прерий, лежащих по бере­гам Иллинойса, дана картина, которую путешественник мог наблюдать здесь весной или летом. [Близ 41° с. ш., за поворотом реки на юг! «на про­странстве по меньшей мере в 20 миль шириной раскинулась плодородная травянистая равнина, с разбросанными там и сям невысокими грядами. Они были подобны волнам на поверхности океана и придавали местности те черты, которые нашли отражение в названии страны — холмистая прерия. И на всем этом необозримом пространстве — ни деревца, ни кустика, лишь, насколько хватало глаз, мириады ярких пестрых цветов среди темной зелени трав. Судя по всему, здесь не обитало ни одно живое существо» х.

Люди Ла Саля появились в прериях в самое безрадостное время года. Стояла зима, и яркие краски лета сменил уныло однообразный цвет снега. Индейцы, охотясь на бизонов, ежегодно выжигали траву, и поэтому во мно­гих местах теперь темнели огромные, обуглившиеся до черноты простран­ства земли, резко контрастировавшие с белыми пятнами [299][300].

Однако гораздо больше, чем печальный пейзаж, угнетало другое: и без того скудные запасы провизии быстро таяли. Невидимые индейцы перебили и распугали своими пожогами почти всю дичь. На протяжении 60 миль пути люди Ла Саля сумели убить «лишь тощего оленя, небольшую дикую козу [олениху?], нескольких лебедей и двух дроф, что было явно недостаточно для 32 человек».

Путешественников не могло не озадачивать отсутствие бизонов, чьи рога попадались буквально на каждом шагу. В конце концов французы наткну­лись на «чудовищных размеров дикого быка, накрепко застрявшего в реч­ном иле». Казалось, свежее мясо совсем рядом, но даже после того, как они убили бизона, им пришлось еще «изрядно помучиться, чтобы извлечь его из ила». Взявшись за канат, обмотанный вокруг громадной туши, 12 чело­век с превеликим трудом вытащили животное на сушу. Несколько месяцев спустя на Миссисипи Аннепен и его спутники, убив на отмели бизона, так и не смогли целиком извлечь его из воды и вынуждены были взять с собой лишь несколько кусков мяса, оставив тушу в реке.

В убитом великане было почти полтонны мяса. Этого количества вполне хватило, чтобы кормить в течение нескольких дней обильными обедами трид-

иать с лишним человек. «Мясо этих зверей весьма приятно на вкус; оно очень сочное, особенно осенью,— говорит Аннепен,— поскольку все лето они пасутся на необозримых лугах, где травы высотой с них самих, и пото­му они на редкость жирны».

Но вот отряд углубился в территорию Иллинойса, и местность преобра­зилась. Исчезли выжженные равнины, и с невысоких холмов, протянув­шихся вдоль реки, Ла Саль и его люди видели теперь перед собой открытую прерию, даже сейчас, зимой, отливавшую тусклым зеленым цветом. Ныне трудно представить себе, как выглядел тогда этот первобытный ландшафт. С развитием земледелия большая часть травянистых пастбищ оказалась рас­паханной под посевы, и «в сезон, когда зерно уже лежит в земле, но еще не успели пробиться сквозь почву зеленые ростки хлебов», прерии имеют не зеленый, а бурый оттенок — цвет обнажившейся земли.

От реки Канкаки отряд двинулся к реке Иллинойс, чьи воды текут среди плоских равнин, нередко затопляя их. В верховьях Иллинойса водились бобры. Некоторые трясины, доставлявшие столько неприятностей путешест­венникам, вероятно, обязаны своим происхождением хлопотливой деятель­ности этих животных — их плотины перегораживали ручьи, те разливались вширь,— и вот уже на месте говорливых прозрачных струй матово побле­скивает поверхность забитых илом водоемов. Иногда на протяжении нес­кольких миль вдоль берега тянулись болота, но выше, «насколько хватало глаз, виднелись великолепные поля, перемежавшиеся рощами деревьев». Путешественники впервые наблюдали сейчас ландшафт «дубовых лужаек», или «садов»,— группы дубов, стоявших «достаточно близко друг к другу, чтобы отбрасывать сплошную тень, но слишком редко, чтобы это можно было назвать настоящим лесом» х.

Ла Саль обратил внимание на то, что здесь на протяжении многих миль прерии шли вдоль самой реки. В других местах их загораживал лес, нередко затопленный, окаймлявший оба берега. Миновав район, где индейцы любили ставить свои вигвамы, Ла Саль достиг наконец крупного поселения илли- нойсов, [лежавшего у 89° в. д. ][301][302].

Изможденные и вконец павшие духом французы с надеждой вглядыва­лись вперед. Слева высился громадный, заросший лесом утес. Деревья у его подножия, склонясь почти к самой воде, касались ветвями прозрачной чистой поверхности. Река —«широкая, как Маас»,— бесшумно скользила среди живописных лесистых островков. В заречную даль уходили широкие низменные луга, а справа по направлению к деревне протянулись гряды невысоких холмов.

Среди заболоченной, залитой зимними водами равнины, стояло на сухих участках около 500 строений, достаточно вместительных, чтобы там могло

жить сразу по нескольку семей. Это были совсем не те конические типи из коры и шкур, какими они теперь представляются большинству американ­цев, а круглые сооружения с каркасом из наклонно поставленных шестов и крышей, напоминающей крышу современного сборного цельнометалличес­кого дома. Сверху вигвамы были крыты тростниковыми циновками, «столь плотно пригнанными одна к другой, что сквозь них не могли проникнуть ни ветер, ни дождь, ни снег».

Однако, когда французы подошли поближе, их постигло новое разоча­рование — в деревне не было ни души. В каждом вигваме жило, судя по все­му, несколько семей. Они селились в комнатах по обе стороны жилища, а в центре горело одновременно пять-шесть костров. Но теперь ни одна струй­ка дыма не вилась над узкими длинными отверстиями в крыше. Деревня оказалась временно покинутой. Все ее жители отправились на бизонью охоту.

Что было делать? У французов уже почти не оставалось пищи. Обыски­вая деревню, они вскоре наткнулись на ямы, в которых иллинойсы, подоб­но остальным равнинным племенам, хранили маис. Опустошение тайника с продовольствием считается в этих глухих краях одним из тягчайших пре­ступлений. Ведь как бы ты ни нуждался в пище, стоит только взять еду из тайника, как его законный владелец окажется позднее в еще более отчаян­ном положении. До сего дня канадская королевская конная полиция беспо­щадно преследует всякого, кто, странствуя по глухим лесам, нарушит непри­косновенность такого склада (однако, если причиной тому опасность и голод, владельцы тайников обычно готовы проявить снисходительность). Дичи по-прежнему не было, и после недолгих колебаний Ла Саль, не видевший в тот момент иного способа накормить своих людей, решился взять из ям 30—40 бушелей маиса, рассчитывая впоследствии возместить убыток подарками.

Немало волнений возникло несколько дней спустя, в начале января 1680 года, когда отряд неожиданно наткнулся на лагерь охотников-илли- нойсов. Опасаясь враждебных действий, Ла Саль выстроил челны в ряд, «заняв чуть ли не всю ширь реки». Течение Иллинойса в этом месте было очень быстрым, и флотилия Ла Саля с огромной скоростью понеслась вниз, до смерти напугав индейцев, безмятежно расположившихся лагерем по обе­им сторонам реки и не сумевших поэтому быстро собрать воедино свои разрозненные силы.

Благополучно избежав, таким образом, опасности нападения, Ла Саль, однако, не проявил по отношению к индейцам никаких признаков дружелю­бия, чтобы «дикари не приписали это слабости французов». Но иллинойсы предложили выкурить «трубку мира», и Ла Саль незамедлительно достал в ответ свою, после чего воцарились мир и дружба. То мелкое дельце с кра­жей зерна было быстро улажено: в качестве компенсации французы подари­ли индейцам несколько железных топоров и другие предметы. Появившийся

в лагере вождь соседнего племени пытался было убедить иллинойсов, будто Ла Саль является ирокезским агентом-разведчиком, но от него лишь досад­ливо отмахнулись.

Сам того не сознавая, Ла Саль уже начал готовиться к путешествию вниз по Миссисипи, путешествию, которого Аннепен, какие бы там небылицы он ни распространял после смерти Ла Саля, никогда не совершал. Прежде всего Ла Саль выстроил форт Кревкер чуть ниже озера Пеории (штат Илли­нойс), а из напиленных вручную досок приказал соорудить судно длиною 42 фута. Теперь уже не оставалось сомнений в том, что «Грифон» погиб, и по­тому Ла Саль решил сам отправиться пешком в обратный путь за припасами. Перед тем он послал двух своих человек, Мишеля Акко и Антуана Огеля, вместе с отцом Аннепеном разведать низовья Иллинойса. Несомненно, под­линным руководителем этого похода был Акко, но изолгавшийся Аннепен, единственный из этих троих, кто оставил описание путешествия, изображает дело так, будто начальником был именно он х.

«Любого другого на моем месте,— с наивным хвастовством пишет он,— весьма напугали бы опасности подобного путешествия». Опасности, разумеет­ся, были, но нет никаких оснований подозревать в робости его спутников.

Эти трое двинулись вниз по реке в конце февраля 1680 года. Русло Илли­нойса постепенно становилось все шире и глубже. Река текла среди равнин «так спокойно, что течение чувствовалось лишь во время разливов». Аннепен вновь вспомнил о Самбре и Маасе, на сей раз о широком участке «перед Намюром» [у их слияния]. Меж лесистых холмов «с чудесными деревь­ями», ровной чередой протянувшихся вдоль реки, лежали болота; весной и осенью их переполняли дожди, и тогда болотные воды широко разлива­лись окрест. Взобравшись на вершину холма, путешественники окинули взглядом раскинувшееся бескрайнее пространство «громадных лугов, посре­ди которых четко выделялись темно-зеленые пятна лесов». Почва показа­лась Аннепену «черноватой», что привело его к мысли о «возможном плодо­родии» земли. «Почва,— пишет священник,— выглядит так, словно она уже унавожена». В действительности это было результатом медленного, дливше­гося многие столетия процесса гниения погребенных в земле остатков расте­ний. Постоянная сырость благоприятствовала разложению. Миллионы бизо­нов веками оставляли здесь свой помет, а затем унаваживали землю собст­венными костями. Вся местность, по сути, представляла собой как бы одну гигантскую кучу компоста. И не удивительно, что сегодня эти посевные земли лучшие в Соединенных Штатах.

Где-то по дороге Акко и Аннепен подобрали собачонку, и та охраняла по ночам их лодки. Они ни разу не подверглись нападению врага, и лишь однажды индейцы бросились преследовать их, однако легкие берстянки французов без труда оставили позади неуклюжие долбленые челны

1 F. Parkman, op. cit., р. 186, 187.

туземцев. Без особых приключений путники достигли Миссисипи, но были схвачены здесь сиу; после всех тягот плена французов освободил знамени­тый «voyageur» [303]Даниэль Грезолон дю Лют. На обратном пути в «цивилизо­ванный мир» Аннепен не упустил возможности еще раз посетить и описать Ниагарский водопад.

Ла Саль, как мы знаем, отправился во французские поселения в надежде достать свежие припасы для последующих путешествий, оставив в стране иллинойсов своего отважного помощника Анри Тонти. На долю этих фран­цузов выпало немало захватывающих приключений, но дополнительных сведений о природе самой страны они не добыли. Последние походы Ла Саля по американскому Югу состоялись уже после того, как большую часть тех территорий посетили и исследовали другие.

17.

<< | >>
Источник: Дж. Бейклесс. АМЕРИКА ГЛАЗАМИ ПЕРВООТКРЫВАТЕЛЕЙ. Перевод с английского 3.М. КАНЕВСКОГО. Редакция и предисловие. И.П. МАГИДОВИЧА МОСКВА 1969. 1969

Еще по теме Путешествие сьера де Ла Саля:

  1. 2. Права и обязанности сторон по договору купли-продажи.
  2. ГЛАВА 2. ИССЛЕДОВАНИЕ СОДЕРЖАНИЯ И СТРУКТУРЫ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ДЕФОРМАЦИИ ЛИЧНОСТИ СУБЪЕКТА ТРУДА (МЕНЕДЖЕРА КОММЕРЧЕСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ)
  3. 34. Наем жилого помещения на коммерческой основе: юридическая характеристика, элементы, срок, отличие от договора социального найма.
  4. Приложение 17.
  5. Антонов Ярослав Валерьевич. Электронное голосование в системе электронной демократии: конституционно-правовое исследование. Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Москва - 2015, 2015
  6. Рентгенофазовый анализ
  7. З.ИСЛАМОВ. ОБЩЕСТВО. ГОСУДАРСТВО. ПРАВО. (Вопросы теории) Ташкент, «Адолат» - 2001, 2001
  8. Фигуры, промежуточные между кругом и правильными многоугольниками
  9. Графическое представление решений для пластинок в виде треугольников
  10. ГЛАВА 3. ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНО-ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ ОБОСНОВАНИЕ РАЗРАБОТАННЫХ АЛГОРИТМОВ РАСЧЕТА ПЛИТ
  11. 2.4 Сегментация и построение контуров изображений объектов
  12. СУБЪЕКТЫ АДМИНИСТРАТИВНОГО ПРАВА
  13. 1. Содержание (функции) государственного управления
  14. Тема 16. Производство по делам об административных правонарушениях
  15. 3.1. Формирование стратегии развития системы персональных финансов
  16. ГЛОССАРИЙ
  17. Анализ содержания учебного материала школьных учебников с позиции их ориентации на достижение личностных результатов обучения
  18. Введение