<<
>>

«Побережье»

Если не принимать в расчет смутной и ничем не подтвержденной легенды о древних китайских плаваниях к Тихоокеанскому побережью Север­ной Америки (которые, даже если они и имели место, ни к чему не привели), то первым исследователем, ступившим ногой на эту землю — мы не говорим здесь о бродячих индейцах,— был, по-видимому, Эрнандо де Аларкон.

Существует, правда, рассказ, будто один китаец побывал на калифорнийском берегу близ Монтерея примерно в те времена, когда Ганнибал воевал с Римом (217 год до н. э.), и не преминул с похвалой отозваться о тамошнем климате. Рассказывают также еще об одной ки­тайской экспедиции, высаживавшейся якобы на западный берег континен­та примерно в V столетии н. э. Но все это лишь туманные предания о пла­ваниях полумифических героев Древнего Востока, предания смутные, ничем не подтвержденные, непроверенные и, скорее всего, дошедшие до нас в искаженном виде \

Что касается Аларкона, то здесь нет ни тени сомнений. В свое время этот способный, многообещающий испанский морской офицер, пытаясь оказать поддержку сухопутной экспедиции Коронадо, шедшей в Канзас, отправился на кораблях по Калифорнийскому заливу на север, к устью Колорадо. На сей счет существует немало достоверных документов. Несомненно, Аларкон побывал в юго-восточной части нынешнего штата Калифорния. Несомненно, он собственными глазами видел калифорнийский берег и, очень может быть, даже ступал на него ногой. К сожалению, Алар­кон, хотя он и утверждает, будто высаживался на берег Колорадо, нигде не говорит определенно, на какой именно берег. Но для нас, право, не так уж важно, действительно ли он и его люди ступали на землю, которая в один прекрасный день стала штатом Калифорния, или просто смотрели на нее с палубы корабля. Плавание Аларкона не повело к освоению Калифорнии, а если он что-либо и обнаружил там, то не оставил после себя никаких

1 Alfred Powers, Redwood country, p.

12—19; Charles G. Lekand, Fusang.

описаний того, что видел. В лучшем случае Аларкон лишь мимоходом заглянул в один из уголков будущего штата.

Он не был даже подлинным первооткрывателем калифорнийского берега, ибо еще 28 сентября 1539 года другой мореплаватель из Мексики, Франси­ско де Ульоа, находясь в Калифорнийском заливе, увидел далеко впереди «многочисленные вершины гор, подножия которых мы не смогли разглядеть из-за земной кривизны». Эти далекие сияющие горные вершины, несомненно, находились в стране, которую впоследствии испанцы назвали Верхней Калифорнией (современный штат Калифорния) *.

Первым истинным исследователем Калифорнии, в достоверности откры­тий которого не сомневается ни один историк, был португальский капитан на испанской службе Хуан Родригес Кабрильо, посланный в плавание мексиканскими властями. Он вышел в море 27 июня 1542 года на двух маленьких парусниках, имея на борту лишь тех, кто добровольно пожелал принять участие в рискованном плавании, а также переводчиков-индейцев, священника и восьмимесячный запас продовольствия.

О личности самого Кабрильо известно мало. Он дрался под знаменами испанского короля и на суше, и на море, был конкистадором в Мексике, судя по всему, очень недурно владел арбалетом и имел в глазах начальников репутацию «человека славного и весьма сведущего в морском деле» (что он и доказал своим плаванием) [397][398].

Кабрильо двинулся вдоль берегов Нижней Калифорнии, миновал место, где впоследствии пролегла южная граница Соединенных Штатов, и в конце сентября 1542 года достиг бухты Сан-Диего. Вероятно, он появился здесь 29 сентября, ибо, будучи человеком благочестивым, назвал новую гавань Сан-Мигель: в этот день отмечается праздник св. Михаила. Отсюда Кабрильо направился к заливу Санта-Каталина, а затем — в бухту Сан-Педро, берега которой, судя по многочисленным дымам бивачных костров, были густо заселены индейцами. Поэтому он назвал это место «Bahia de los Fumos» (Залив Дымов). Испанцы пересекли залив Санта-Моника, миновали мыс Дьюм и [на северо-западе) увидели еще один индейский «город», названный ими «Pueblo de las Canoas» (Селение челнов).

Суда стали на якорь непода­леку от устья красивой реки. Испанцы увидели «высокие, сильно разру­шенные сьерры», а от индейцев узнали о существовании реки, не доходившей до моря. Возможно, речь шла о Санта-Кларе, которая, как полагают, в те времена оканчивалась в болоте [399].

До пункта, лежащего где-то в окрестностях «Dos Pueblos Canon» (Каньон двух селений), корабли плыли вдоль берегов равнинной страны «с много­

численными саваннами и рощами». Морякам встретились одетые в звериные шкуры дружелюбно настроенные индейцы (по всей видимости, из племени чумаш), у которых, по словам испанцев, было «много городов и пищи». В их гладких черных волосах, как заметил Кабрильо, было «множество кинжалов из кремня, кости и дерева» типа тех, какие в немалых количествах обнаружили при раскопках археологи уже в наши дни. Сами индейцы не употребляли в пищу маис, но рассказали испанцам об обширных полях, лежащих в глубине страны. Моряки поразились, увидев большие индейские дома с двускатной крышей: подобный тип жилищ был явно не характерен для побережья.

Испанцы, очевидно, прошли вдоль берегов Орегона, поднявшись на север до 45 параллели. Кабрильо проследовал мимо залива Сан-Франциско, так и не заметив его — то же самое случалось и со всеми остальными море­плавателями на протяжении ближайших 200 лет,— но зато открыл на об­ратном пути залив Монтерей, где, правда, могли побывать до него и другие. В ноябре Кабрильо два дня кружил по заливу в поисках гавани, но, опа­саясь прибоя, не решался приблизиться к берегу. Стоя на юте, он разгля­дывал близкую землю; она поросла соснами, и деревья спускались почти к самой воде.

Вскоре Кабрильо разбился при падении и умер 3 января 1543 года. Начальником экспедиции стал кормчий Бартоломе Феррер (или Феррело). Феррер вновь решительно повернул на север, подошел к какому-то берегу (вероятно, побережью Орегона), убедился в близости огромного потока (судя по всему, Колумбии), самой реки, естественно, не обна­ружил и в конце концов благополучно привел оба корабля обратно в Мексику.

И хотя у Феррера почти не было возможности заниматься описа­ниями рельефа, участок Калифорнийского побережья, лежащий [к юго- востоку от мыса Кармел (36°35' с. ш.), примерно до 35°30'1, настолько по­разил его воображение, что он отметил в своем дневнике: «Земля эта очень высока. Горы словно достают до небес, а море бьет о горы. Когда плывешь близ берега, кажется, что они вот-вот обрушатся на корабль. Они покрыты снегом до самых вершин» (вероятно, испанцы видели тогда северную часть хребта Санта-Лусия).

Сведения, доставленные Феррером, вряд ли могли побудить мексикан­ские власти немедленно заняться детальным исследованием Тихоокеанско­го побережья. Правительству было совершенно ясно, что в тех диких краях не удастся обнаружить и доли тех богатств, которыми славились империи ацтеков и инков. (Жадным до золота испанцам и в голову не могло прийти, что их корабли прошли невдалеке от богатейших на всей планете золотых месторождений.) До 1570 года власти совершенно не интересовались Верх­ней Калифорнией. Но и после 1570 года испанцы не приступили к ее иссле­дованиям и продолжали бездействовать, с тревогой прислушиваясь к смут­ным сообщениям о том, будто еретикам-англичанам удалось-таки открыть

желанный Северо-Западный проход (или пролив «Аниан») и будто бы теперь они вторглись в испанские владения с севера, грабя Мексику и Перу.

Нет никаких доказательств, что между 1543 и 1579 годами мореплаватели посещали калифорнийский и орегонский берег — во всяком случае, пись­менных документов об этом определенно не сохранилось — пока наконец в 1579 году сюда не пришел с юга Френсис Дрейк (тогда еще не «сэр Френ­сис»). В 1577 году Дрейк покинул Плимут, пересек Атлантический океан и вошел в Магелланов пролив «с его черными, как ад, ночами и немило­сердной яростью неистовых штормов». Затем Дрейк взял курс на север и двинулся вдоль берегов Южной Америки и Мексики, занимаясь по дороге морским разбоем. Появление Дрейка в этих водах явилось для испанцев неожиданным и весьма болезненным ударом. Считая, что они владеют всем Тихим океаном, они чувствовали себя здесь в полнейшей безопасности и не приняли заблаговременно никаких мер предосторожности. У берегов Перу англичане остановили беззащитный испанский галеон с грузом сокровищ. Ошеломленная команда в бессильной злобе наблюдала, как в трюмах пиратского корабля исчезают несметные богатства: изделия из золота, дра­гоценные камни, 13 или 14 сундуков, набитых монетами, 80 фунтов золота и 26 тонн серебра. (Общая стоимость добычи, награбленной и привезенной в Англию Дрейком, составила 4 миллиона долларов.)

Разграбив галеон, Дрейк решил, что хватит гоняться за сокровищами. Он направил свой маленький, груженный по самый планшир корабль на север, чтобы выполнить второе данное ему поручение — или по крайней мере сделать вид, что хочет его выполнить,— отыскать пролив «Аниан». Нет никаких сомнений, что пролив этот мало интересовал Дрейка, который, кстати говоря, не очень-то верил в его существование. Но существовал приказ искать его, и нужно было что-то делать — для отчета х.

В соответствии с приказом Дрейк двинулся на север и достиг (если только его расчеты верны) 48-й параллели, иными словами приблизился к тому месту, где сейчас проходит граница между Канадой и Соединен­ными Штатами. 5 июня 1579 года разыгравшимся штормом его корабль отнесло в бухту, лежащую почти точно на 42° с. ш. Отсюда сквозь сплош­ную пелену «густого мерзкого тумана, который в силах разогнать разве лишь крепкий ветер», Дрейк прошел на юг и оказался под 38° с. ш., чуть севернее Сан-Франциско. «Мы обнаружили землю, низкую и равнинную, с немногочисленными возвышенностями, покрытыми снегом», а затем «14 дней не видели солнца из-за густого тумана, висевшего в воздухе». Когда же все-таки удавалось разглядеть берег, он оказывался «низменной и довольно ровной плоской землей. Все холмы (а их мы видели немало, и среди них не было ни одного по-настоящему высокого) были покрыты снегом, хотя стоял июнь и солнце находилось от них на кратчайшем расстоянии» [400][401].

Продолжи Дрейк свое плавание вдоль берега, он непременно обнаружил бы пролив Золотые Ворота и залив Сан-Франциско. Но едва он обогнул мыс Рейс [38° с. ш., 123° з. д. ], как заметил белые утесы, живо напомнившие ему меловые скалы Дувра, а у их подножия — полоску плотного песка, куда можно было без особого труда вытянуть «Золотую лань», дно которой нуждалось в чистке и латке \ Судно было вытащено на берег и положено на борт. Пока корабельные плотники занимались своим делом, моряки совершили небольшую экскурсию в глубь страны, хотя до залива Сан- Франциско, лежащего всего в 30 милях к юго-востоку, они не дошли. По их записям очень трудно судить о том, что представляла собой в XVI столетии тогдашняя первобытная Калифорния. Англичан скорее озадачил, чем обрадовал тот факт, что «вся эта местность была похожа на кроличий садок, а кролики те диковинного вида». В действительности то были кали­форнийские гоферы [мешетчатая крыса]. Ими уже тогда кишела вся Кали­форния, а со временем, расплодившись, они стали причинять столько не­удобств, что пришлось — уже в наши дни — прибегнуть к яду, чтобы как-то уменьшить их число. Люди Дрейка видели также оленей, но, как ни странно, почти не обратили внимания на каланов. Эти одетые в бесценные меха животные плавали и резвились у самого берега, собираясь иногда в громад­ные стаи [402][403].

«Белые берега и скалы, нависшие над морем», напоминали истосковав­шимся по дому морякам белые утесы Дувра, и потому они назвали вновь открытую страну Новым Альбионом, хотя вначале калифорнийский берег отнюдь не произвел на англичан приятного впечатления. «Сколь же безоб­разным и уродливым кажется нам лик самой этой земли!»— восклицает автор «Обойденного вокруг мира» [404]. «Даже в июне и июле деревья стоят здесь без листьев, а земля лишена зелени». Иными словами, Дрейк появился в этих краях в самый разгар сухого сезона, когда бурые тона выжженного калифорнийского ландшафта являли собой полную противоположность сочной зелени их родной Англии. Однако стоило спутникам Дрейка немного отойти от берега моря, и они вынуждены были изменить свое мнение: «Мест­ность, лежащая в глубине страны, на наш взгляд, весьма сильно отличается от побережья. Славная страна, плодородная почва, таящая в себе премно­гие блага для человека» [405].

Прежде чем снова выйти в море, Дрейк от имени королевы Елизаветы формально вступил во владение новой территорией. «Был воздвигнут мону­мент в знак нашего пребывания здесь, а также в подтверждение законных

прав ее величества на эти земли, а именно — очень высокий столб, к коему гвоздями прибили пластинку с вырезанными на ней именем ее величества, днем и годом нашего прибытия, служащими одновременно датой доброволь­ного перехода сей провинции и жителей ее под власть ее величества. А ниже прикрепили шестипенсовую монету... с изображением ее величества и ко­ролевским гербом».

На следующий день Дрейк отплыл к островам Фараллон [37°45' с. ш., 123° з. д. 1. Пополнив здесь запасы провизии тюленьим и птичьим мясом, он направил затем корабль к берегам Азии. Следуя ранее на север, Дрейк проскочил мимо залива Сан-Франциско и пролива Золотые Ворота, а теперь его путь к островам Фараллон пролегал достаточно далеко от берега, в ре­зультате чего экспедиция миновала залив вторично. (Местное индейское предание гласит, что англичане оставили на берегу нескольких свиней, которые быстро расплодились и приводили в сильнейшее изумление после­дующих испанских мореплавателей.)

Индейцы вскоре расплющили пластинку Дрейка каменными топорами, и можно не сомневаться в том, что шестипенсовая монета стала собствен­ностью какого-нибудь воина, который носил ее в качестве украшения. Со временем столб сгнил, и латунная пластинка упала на землю.

В один из дней 1923 года некий банкир из Сан-Франциско отправился половить рыбу на речку в окрестностях бухты Дрейкс-Бей [у мыса Рейс]. Пока он рыбачил, его шофер, бесцельно слонявшийся по берегу, подобрал грязный плоский кусочек тусклого металла размером пять на восемь дюй­мов и толщиной примерно в одну восьмую дюйма. На металле неясно просту­пала какая-то надпись, и шофер из любопытства решил смыть с пластинки грязь. Но поскольку и теперь он не сумел прочесть надписи, а его хозяин не проявил к этому ни малейшего интереса, шофер швырнул находку в ма­шину и на время забыл о ней. В конце концов ему надоело возить пластинку с собой, и он выбросил ее на обочину дороги где-то [к северу от бухты Сан- Куэнтин — в окрестностях Сан-Франциско]. По-видимому, кто-то подобрал ее здесь, поносил некоторое время и тоже бросил, потому что вторично пла­стинку обнаружили уже не там, где ее выкинул шофер \

В 1926 году пластинку Дрейка нашел на берегу бухты Сан-Куэнтин во время загородной прогулки один из жителей Окленда. Полагая, что она может пригодиться ему впоследствии для ремонта автомобиля, он сохранил ее. Несколько месяцев спустя, когда такая необходимость возникла, он извлек кусок металла и немало удивился, обнаружив на нем неясные знаки. По счастливейшей случайности он показал реликвию кому-то из учеников профессора Х.-Э. Болтона из Калифорнийского университета. Этот ученый на протяжении многих лет заклинал своих студентов как можно вниматель­

нее следить за тем, не обнаружится ли где пластинка Дрейка (а в то, что она рано или поздно найдется, Болтон свято верил).

Теперь весь вопрос заключался в том, подлинна эта находка или нет. Американские историки уже знали по собственному (как правило, печаль­ному) опыту, что подобные находки ни в коем случае нельзя принимать на веру. Предприимчивые шутники вот уже много лет занимались тем, что оставляли по всей Северной Америке поддельные надписи, сделанные на камне или металле. Окажись эта пластинка подлинной — и Калифорнийский университет стал бы обладателем бесценного сокровища, а потому в конце концов было решено провести ее детальное обследование на «нейтральной почве»— в лабораториях, максимально удаленных от университета. Кусочек латуни поступил на экспертизу к электрохимику Колумбийского университета доктору Колину Дж. Финку.

Пластинка выдержала самые изощренные испытания. Ее подлинность была убедительно доказана. Патина, образовавшаяся на металле за три с лишним столетия, оказалась естественной и по составу в точности такой, какой следовало ожидать, зная химические свойства почвы, в которой была обнаружена пластинка. Исследование металла показало, что пластинка относится именно к елизаветинской эпохе; в отличие от современной латуни сплав содержал больше магния. Его отливали старинным способом, а не подвергали прокатке, как это принято в металлургии наших дней. Остатки растительных волокон, обнаруженные в одной из трещинок в металле, судя по всему, пробыли там достаточно долгое время, ибо уже успели минерали­зоваться. К круглому отверстию в пластинке приложили монету достоин­ством в шесть пенсов образца 1564 года — размеры совпали.

Озадачивало лишь наличие каких-то вмятин в металле, сделанных уже после того как на дощечке была вырезана надпись. И тут кого-то осенило! Эксперты получили на время от одного весьма любезного археолога доисторический каменный топор, взяли аналогичную латунную пластинку, с силой ударили по ней топором — и на металле появились схожие отмети­ны. Сомнений больше не было. Да, это действительно пластинка Дрейка! Отныне она гордо красуется в библиотеке в Беркли.

Что кажется в сообщениях Дрейка явно подозрительным, так это упо­минание об «ужасном пронизывающем холоде», который англичане якобы испытали у берегов Калифорнии в июне и июле, холоде, настолько отчаян­ном, что шестеро матросов с трудом выполняли работу троих. Дальше можно найти душераздирающее описание ветров, «налетавших с силой и яростью, так что не было никакой возможности противостоять их напору». Вряд ли все это соответствует действительности. Полагают, что в отчете о плавании преднамеренно были помещены ложные сведения, предназначенные спе­циально для лондонских кредиторов Дрейка, пославших его на поиски пролива «Аниан». Трезво рассудив, что такого пролива не существует вовсе, Дрейк не стал понапрасну тратить время. Обуреваемый жаждой скорее

плыть дальше, чтобы выполнить вторую поставленную перед ним задачу — проложить торговый путь в Ост-Индию, Дрейк взял курс на запад, пересек Тихий океан и больше никогда уже не бывал на западном побережье Северной Америки *.

Появление английского пирата в тихоокеанских водах наконец-то вывело испанцев из апатии, а когда от испанского посла в Лондоне стали поступать сообщения, будто Дрейк намеревается предпринять второе плавание, власти вдруг начали проявлять повышенный интерес к Кали­форнии. Примерно в это же время (то есть в 1584 году) Франсиско де Гали, испанский морской офицер, которому довелось однажды командовать манильским галеоном, ежегодно доставлявшим на восток, в Мексику, фарфор и шелк, привез некоторые дополнительные сведения об этой стране. Сле­дуя более северным курсом, чем всегда, Гали повернул близ мыса Мендо­сино [40 27' с. ш.] на юг и продолжал плыть, держась берега. В отчете он написал о «весьма высокой и красивой, с многочисленными деревьями стране, совершенно лишенной снега» и с большим количеством «lobos mari- nos» (морских волков), то есть тюленей. У Гали была отличная репутация. Архиепископ Педро де Майа, бывший одновременно вице-королем Мексики, утверждал, будто в «делах, касающихся космографии и навигационного искусства, Гали мог поспорить с самыми выдающимися умами Испании». Не удивительно поэтому, что его сообщение возбудило всеобщее любопыт­ство. Власти обратились к нему с просьбой помочь им советом в выборе места постоянного поселения в Калифорнии, призванного служить как бы про­межуточной базой для галеона, совершавшего ежегодные рейсы по Тихо­му океану. Однако новый вице-король проявил к этой идее полнейшее равнодушие, и дело заглохло [406][407].

Когда же в 1587 году в тихоокеанских водах, где, казалось бы, ничто не угрожало испанцам, появился вдруг еще один английский пират, Томас Кавендиш, захвативший галеон «Санта-Анна» с драгоценной добычей — золотом и шелком, очередной вице-король Мексики вновь вернулся к мысли создать в Калифорнии безопасные стоянки для испанских судов. Но и на сей раз никаких существенных шагов в этом направлении предпринято не было.

Однако в том же 1587 году капитан из Макао Педро де Унамуно, послан­ный на поиски каких-то совершенно мифических островов, предпочел реальное воображаемому и прошел вдоль побережья Калифорнии от 32° до

39° с. ш., обнаружив по пути залив (по-видимому, Монтерей) «с несметным количеством всевозможной рыбы и берегами, поросшими деревьями, какие годятся на корабельные мачты». «Там было много воды, топлива и моллю­сков, а протекавшую поблизости реку сплошь затеняли лозы и ивы зна­чительной высоты и иные высокие деревья, похожие на осину». Росло здесь также «немало ароматных растений, таких, как Samomile, болотная мята и тимьян». В глубь страны вели проторенные тропы. (Двести лет спустя сходную картину застала в этих же краях экспедиция Портолы.) Плавание Хуана де Фуки, если только оно действительно имело место, ничего не добавило к нашим знаниям о первобытной природе побережья х.

Но уже спустя несколько лет из Калифорнии поступили новые сообще­ния. Еще один [после Унамуно] португалец на испанской службе по име­ни Себастьян Родригес Серменьо, капитан манильского галеона «Сан- Агустин», прошел более северным маршрутом и увидел калифорнийский берег примерно под 41° с. ш. Плывя затем вдоль побережья, он миновал, подобно всем своим предшественникам, Золотые Ворота и залив Сан-Фран­циско, обогнул мыс Рейс и вторично «открыл» бухту Дрейкс-Бей. Здесь, как в свое время и Дрейк, он совершил прогулку в глубь страны и был по­ражен обилием оленей. Приняв решение обследовать берег более тщательно, Серменьо с этой целью построил небольшое суденышко, но тут его большой галеон выбросило бурей на берег и разбило в щепки. На том все и кончилось. Единственной надеждой испанцев стал этот крошечный кораблик, но преж­де чем удалось добраться на нем до Мексики, экипажу пришлось испытать немало трудностей. Серменьо направился к островам Фараллон тем же курсом, что и Дрейк (то есть минуя Золотые Ворота), еще раз «открыл» залив Монтерей и в проливе Санта-Барбара повстречал индейцев, которые приветствовали моряков криками: «Христиане!» Хотя теперь до дому было рукой подать, Серменьо ненадолго задержался здесь, чтобы получше обсле­довать местность, побывал у мыса Лома, в бухте Сан-Диего и после того, как вместе со всем экипажем едва не умер с голоду в Нижней Калифорнии, благополучно возвратился на родину.

На борту «Санта-Анны» в тот момент, когда ее захватил Томас Кавен­диш, находился некий Себастьян Вискаино, предприимчивый и смелый делец из Мехико. С грустью наблюдал он за тем, как дорогие товары, в кото­рых было заключено чуть ли не все его состояние, исчезают в трюме англий­ского пиратского корабля. Несколько лет спустя, в 1594 году, Вискаино отправился «на обследование» Калифорнии (точнее, Нижней Калифорнии), но дополнительными сведениями об этом предприятии мы не располагаем. Вискаино заслужил репутацию человека, «из всех жителей Новой Испании наилучшим образом знающего побережье». Поэтому в 1596 году его вновь

отправляют в плавание, на сей раз в Калифорнийский залив. Экспедиция успеха не имела, хотя Вискаино и вернулся домой в полной уверенности, что в тех краях много жемчуга, «ибо весьма велико там количество раковин», а местные индейцы «все поголовно питаются устрицами». Затем он предпри­нял еще одно плавание вдоль тихоокеанских берегов. Оно также завершилось неудачей х.

В 1602 году Вискаино вновь вышел в море на поиски гавани для маниль­ских галеонов, а заодно — с целью отыскать мифический пролив «Аниан», которым, как подозревали испанцы, уже ходили французские и английские парусники. Плывя вдоль западного побережья материка, Вискаино вни­мательно приглядывался к лесу, росшему на северо-западном берегу бух­ты Сан-Диего. Здесь были высокие дубы и другие деревья вперемежку с «каким-то кустарником, наподобие розмарина, а также великое разнооб­разие благоухающих и целебных растений». Калифорнийский климат при­шелся по душе испанцам. Матросы «были в высшей степени восхищены мяг­костью климата и хорошими свойствами здешних почв». Вдобавок ко всему тут имелось «огромное разнообразие всевозможных устриц и крабов, гре­бешка, омаров, морского языка и т. д. Среди скал в глубине страны обитали гуси, утки, перепела; кролики и зайцы тоже водились в изрядных количе­ствах» [408][409].

Борясь с туманами и встречными ветрами, жестоко страдая от цинги, экипаж Вискаино с трудом пробился на север и достиг залива Монтерей — «лучшей гавани невозможно было и пожелать». По берегам залива стояли «обширные сосновые леса». Сосны росли вперемежку с виргинским и белым дубом, пихтой, ивой, тополем, каштаном, диким виноградом и розами. Местность изобиловала дичью: оленями «крупнее коровы», медведями, кроликами, «летающими птицами», куропатками. Сосны были стройные, гладкоствольные, «пригодные для мачт и рей», а дубы достигали таких «громадных размеров, что из них можно было строить суда». Именно здесь испанцы впервые заметили «какую-то огромную раковину, не уступающую по величине прекраснейшей из раковин-жемчужниц», иными словами «мор­ское ухо». Но прошло еще несколько столетий, прежде чем европейцы по заслугам оценили несравненный калифорнийский деликатес — тот же мол­люск в жареном виде [410].

Вискаино двинулся дальше на север к мысу Мендосино (конечно же, не заметив залива Сан-Франциско!), но после того, как его корабль получил сильную пробоину, решил вернуться обратно. Это была его последняя экспедиция на калифорнийское побережье.

Вплоть до начала второй половины XVIII столетия испанцы не пред­принимали никаких серьезных попыток исследовать территорию Калифор­нии для организации там постоянных поселений. Правда, в 1701 году свя­щенник-миссионер Кино на пути в Аризону и Нью-Мексико пересек юго- восточный угол современного штата Калифорния, но основывать здесь миссию не стал и без задержки проследовал дальше. У испанцев в те вре­мена хватало дел и в собственных колониях. Однако с некоторых пор стали распространяться угрожающие слухи, будто русские постепенно продви­гаются к югу от Аляски. К тому же еретики-англичане по-прежнему не оставляли попыток приобщить к своим владениям Новый Альбион. Они ссылались на экспедицию Дрейка и (неизвестно только, знали о том испанцы или нет) собирались в скором времени направить корабли в те самые воды, в которых почти за 200 лет до того плавал Дрейк.

В 1769 году вновь назначенный губернатор Калифорнии Гаспар де Пор­тола принял на себя общее командование тремя отрядами — одним морским и двумя сухопутными,— которым было приказано соединиться в Сан-Диего. Передовой отряд, отправившийся по суше, возглавил капитан мексикан­ских королевских сил Эрнандо Ривера. С ним шел преданный своему делу миссионер-францисканец Хуан Креспи, уроженец средиземноморского остро­ва Мальорки. Вскоре за ними последовала основная группа под пред­водительством самого Портолы, которую сопровождал знаменитый кали­форнийский миссионер Хуниперо Серра. Солдатам Портолы приказано было воздвигнуть укрепления в бухте Сан-Диего и заливе Монтерей, а священ­никам — открыть миссии. Часть личного состава будущих гарнизонов и наиболее тяжелое снаряжение решено было доставить морем.

Первый отряд вышел в путь 24 марта 1769 года и 13 мая достиг бух­ты Сан-Диего, где на якорях уже стояли в ожидании два корабля. Портола и Серра покинули Мексику 14 мая, то есть на следующий день после при­бытия Риверы и Креспи в Сан-Диего.

Благодаря дневникам, которые вели наиболее закаленные участники похода, мы имеем достаточно полное представление о том, что увидели в Калифорнии тех дней неугомонные искатели приключений, впервые явившиеся сюда по суше. Вокруг бухты Сан-Диего расстилалось «огромное ровное пространство, со всех сторон окруженное обширными лугами», деревьев почти не было, и за топливом солдатам обычно приходилось отправляться в горы. По берегам реки Сан-Диего росли ива, ольха, два вида тополя, цвели «удивительно ароматные розы», а по равнинам стлался неизменный дикий виноград. Широкие калифорнийски^ луга «сплошь заросли кустарниками». Испанцы с удовлетворением отметили, что местная почва совершенно лишена камней Ч

■ Как и большинство калифорнийских рек, Сан-Диего была сказочно красива, но все же, пожалуй, менее восхитительна, чем другие. Один более поздний исследователь писал о Сакраменто, что ее берега, «словно парк, столько там свежей зелени и роскошных рощ». Напротив, река Сан-Хоакин представляла собой грязное болото, где не было «ничего, кроме тростника, и не росло ни единого деревца». Страна, по которой только что прошла экспедиция, была покрыта лесами, если не считать протянувшихся вдоль морского побережья лугов, где всегда можно было найти корм для лошадей, и открытых заболоченных пространств, заросших высоким тростником. По берегам рек и ручьев рос жерушник. Индейцы почти не встречались, но их присутствие выдавали многочисленные тропы, на что уже обратили внимание первые мореплаватели во время своих коротких экскурсий на берег х.

Калифорнийские луга, которые довелось увидеть первооткрывателям, с тех пор заметно видоизменились: домашний скот уничтожил росшие здесь кустовые злаки, а чрезмерный выпас привел к сильной эрозии. С началом испанской колонизации в травостое стали преобладать такие злостные ев­ропейские сорняки, как горчица черная, овсюг и «filaree». А еще позже, после того как хлынувшие сюда в 1849 году золотоискатели начали применять для разработки месторождений гидравлические приспособления, реки оставили свои прежние русла, на некогда ровных участках появились нагромождения камней, по земле пролегли ужасающие шрамы. Потребо­валось столетие, чтобы природа смогла несколько оправиться от причинен­ного ей ущерба. Позднее немалый вред прекрасным цветущим горным лугам причинили овцы, однако и на сей раз природе удалось залечить нанесенные ей раны. Срубленные человеком, падали наземь одна за другой гигантские секвойи, но все же многие деревья дожили до наших дней и теперь, как и прежде, гордо устремляют свои вершины в высокое небо. Даже в самые черные для калифорнийских лесов времена топор лесоруба не сеял здесь такого опустошения, какому подверглись леса на востоке материка.

Как только вся экспедиция собралась в бухте Сан-Диего, Портола во главе небольшого отряда вышел на поиски залива Монтерей. Пройдя берегом до того места, где сейчас находится Лос-Анджелес, испанцы дви­нулись вверх по долине Сан-Фернандо, снова вышли к морю, спустились по долине Санта-Клара, прошли по морскому берегу на север, затем немного в глубь суши, к бухте Сан-Луис-Обиспо, опять вернулись к морю, напра­вились вдоль побережья, пересекли хребет Санта-Лусия, спустились в долину реки Салинас, а по ней — к океану и, наконец, берегом достигли окрестностей Сан-Франциско. Они шли по благословенной стране, где бродили стада антилоп, водилось множество кроликов, гнездились

зимующие здесь перелетные гуси и утки. «Невозможно подсчитать, сколько стай этих птиц видели мы в пути»,— записано в дневнике одного из участ­ников похода. По словам капитана Хуана Баутисты Ансы (первым проло­жившего постоянную сухопутную дорогу в Калифорнию), на озере Сан- Хасинто «белых гусей было не меньше, чем самой воды, и озеро казалось густой белой рощей». (Ныне в долине Сан-Хасинто не увидишь не только гусей, но и самого озера.) Охотиться на диких гусей не составляло никакого труда: как-то раз один испанец тремя выстрелами подстрелил девять птиц. На воде покачивались плоты «миловидных и приветливых язычников» (так называли индейцев испанцы). Плоты они вязали из пучков тростника, а на охоте, чтобы приманить дичь, сажали на воду чучело гуся х.

В пути испанцы не раз замечали, что из-под земли сочится странного вида черная жидкость. Время от времени им попадались «обширные пузы­рящиеся лужи некоего вещества, похожего на деготь». Обнаружив, что вещество это маслянистое на ощупь, они назвали его битумом. Их немало поразило, что оно текло «вместе с водами потоков, но не смешивалось с ними и не придавало им дурного вкуса». Они узнали также, что индейцы промазы­вали загадочным веществом челны и сосуды для воды, но в других отноше­ниях оно, как им думалось, не имело особой ценности [411][412].

Путешествие оказалось не столько опасным, сколько изнурительным. Идти было нелегко. Хотя троп было много, двигаться по ним удавалось в лучшем случае лишь спешившись: здесь еще никогда не проходила ни одна лошадь. Передовому отряду испанцев и индейцев приходилось усердно работать лопатами, кирками, топорами и ломами, чтобы расчистить дорогу каравану вьючных лошадей. Кони пугались каждого незнакомого им пред­мета или запаха. Стоило появиться койоту, лисе, птице или просто облачку пыли, как лошади обращались в паническое бегство, мчались сквозь заросли, падали в пропасти, разбивались, калечились, «презирая все попытки человека сдержать их». Испанцы убили нескольких антилоп и медведей. Они слышали рычание «горных львов». Их пугали землетрясения. Однажды в течение пяти дней последовало девять толчков, приведших испанцев в большое смятение. Их шокировал вид некоторых индейцев —«совершенно голых»,— хотя в этом вовсе нельзя было усмотреть никаких признаков недружелюбия.

Испанцы шли среди «бескрайних зарослей розовых кустов, и кусты те были в полном цвету». Их окружали чудесные леса, ручьи, реки, «бла­гоухающий дикий розмарин» и «другой кустарник, название которого было им неизвестно». Росли всевозможные злаки, чьи семена индейцы употребляли

в пищу вместо зерна. Поджаренные, они «напоминали вкусом миндаль». На всем пути «в изобилии встречались дикие плоды какао».

Индейцы, великолепно владевшие тростниковой острогой с заостренным костяным наконечником, доставляли испанцам рыбу, иногда сушеную, иногда «свежую либо жареную, и в таких количествах, что они вынуждены были просить их не приносить больше, иначе она все равно бы испортилась». У прибрежных племен почти не было земледелия. К чему лишние хлопоты? Природа и так дарила им все, в чем они нуждались х.

Не раз испанские путешественники ощущали вдруг необыкновенное благоухание. Один священник рассказывает, что время от времени — чаще это случалось на участке дороги между Сан-Луис-Обиспо и Монтереем — до него доносился аромат амбры. Хотя воздух был совершенно недвижим, запах то усиливался, то становился едва ощутимым, то исчезал вовсе. Решив, что так пахнут дикие цветы, священник несколько раз слезал с коня, чтобы понюхать их. Запах был достаточно терпким, но ничем не напоминал «тот, прежний, и не был при этом столь сладким». Должно быть, подумал священник, море выбросило где-то на берег амбру, или же «на поверхность из-под земли выходят душистые пары». Ни он, ни другие путешественники не в силах были объяснить природу «чудесного, упоительного» запаха [413][414].

С первых же дней пребывания в бухте Сан-Диего испанцы не уставали восхищаться местным осетром и американским «морским языком», весивши­ми 15—20 фунтов. Для камбалы, безусловно, вес немалый, но вот осетр, пожалуй, показался бы жителям восточных районов материка весьма мелким. Здесь можно было поймать все что пожелаешь. Сардины ходили плотными косяками, как в Средиземном море. Моллюсков хватало каж­дому, кто не ленился их собирать. Правда, тихоокеанские устрицы очень невелики, и далеко не всем испанцам они пришлись по вкусу. Здесь оби­тали голуби, перепела, жаворонки, дрозды, колибри, галки, вороны и ястре­бы, не говоря уже о вездесущих водоплавающих.

Местные жители приносили испанцам сосуды, доверху наполненные зерном, желудями, орехами. Другое племя доставило им «сладкое варенье, сваренное словно бы из маленьких изюминок», и еще какие-то диковинные сладости, «приготовленные из росы, что держится на вейнике», очевидно из выделений тли, известных сейчас каждому школьнику под названием «медвяной росы». Один испанский офицер описывает это лакомство как «сладкую сахаристую массу» и говорит, что «оно вполне заслуживает свое название». Он также с восторгом отзывается об искусстве, с каким индейцы приготовляли «овощи, которые сами по себе отнюдь не кажутся аппетит­ными». В частности, они отлично готовили atole — жидкую кашицу из стеблей рогоза — и пекли вкусный хлеб из его корней. Другим местным деликатесом было жареное американское алоэ *.

На всем пути от Сан-Диего на север испанцам встречались «полчища медведей» и медвежьи следы: «Земля разрыхлена и вся в дырах, сделанных медведями в поисках кореньев, коими они питаются». Подобно племенам на востоке, калифорнийские индейцы нередко ловили молодых медвежат и специально откармливали их, чтобы затем заколоть.

Залив Сан-Франциско, остававшийся не замеченным на протяжении более 200 лет, наконец-то был открыт, и притом совершенно случайно. Группа солдат, преследуя оленя, забралась на вершину холма, за которым скрйлось животное. И вдруг прямо у своих ног испанцы увидели огромное, вдающееся в сушу море, о размерах которого они могли только гадать. Его голубые воды плескались среди холмов, окаймляющих далекие бухты. Простые неграмотные солдаты, они в тот момент не сделали описания залива Сан-Франциско, каким он впервые предстал взору белого человека, но этот пробел восполнили затем их начальники.

«Местность, окружающая сей огромный бассейн, являет собою, если смотреть с моря, великолепную картину. На юге видна сьерра де Сан­та-Лусия с ее широкими подножиями, которые постепенно снижаются к берегу моря. Горные хребты, увенчанные соснами и поросшие сочными травами, великолепным амфитеатром охватывают бухту. Красоту пейзажа подчеркивают заполненные свежей зеленью многочисленные каньоны. Во всех направлениях пересекают они страну, восхитительно оживляя ланд­шафт и приятно радуя взор».

Более тщательные наблюдения, проведенные здесь несколько лет спу­стя, помогают уточнить, что именно видели первые испанцы. Большая часть прилегающей к проливу Золотые Ворота территории была покрыта лесами. Здесь росли лавр, ясень, дуб и секвойя. Ближе к берегу начинались полосы песка, болот и лугов. В самих лесах обитало множество медведей, оленей и лосей, в море пускали фонтаны киты, среди прибрежных скал резвились морские львы и бесценные каланы. На дальнем берегу залива одиноко стояла высокая секвойя, давшая впоследствии испанское название городку Пало- Альто [Высокий Ствол]. Для секвойи высота ее была, пожалуй, неболь­шой — около 150 футов, — но дерево это, «словно величественная башня, высилось» над окружающей местностью и заметно бросалось в глаза, отчего около него дважды останавливались испанские экспедиции, чтобы измерить его высоту. Секвойя цела и поныне. За истекшие 175 лет она «подросла» на несколько футов.

Берега залива Сан-Франциско оказались «не слишком опрятными, а, напротив, грязными, илистыми и топкими» в противоположность чистым и сухим пляжам залива Сан-Пабло, лежащего к северу. Плоская возвы­

шенность [на южном берегу Золотых Ворот], где сейчас находится военный пригород Пресидио, была тогда «очень зеленой и пестрела цветами, среди которых преобладали фиалки». Осматривая с этой возвышенности окружаю­щую местность, один священник-миссионер заметил: «Если бы заселить сию страну столь же густо, как и Европу, то на всем свете не сыскать бы места великолепнее, чем это, ибо здесь в изобилии имеется все необходимое для того, чтобы основать наипрекраснейший город». Индейцы ловили в за­ливе рыбу и собирали мидий (вокруг их поселений высились груды пустых раковин), а также травы, коренья и прочие растения. И лишь «долгоносые комары» были проклятием этих мест.

На оклендской [восточной] стороне залива чередовались открытые пространства, леса, небольшие озера с маленькими индейскими деревнями по берегам и густыми зарослями ириса и других растений, корни которых были съедобны. Медведей здесь было не меньше, чем на западном берегу; иногда проходили крупные стада лосей. Впервые приблизившись к бухтам Сюисим и Хонкер, в которые выносит свои воды Сакраменто, озадаченные испанцы вначале приняли их за одну гигантскую реку. За нынешним Ан- тиоком [в южной части дельты] лежало тростниковое болото (и сегодня оно все еще преграждает путь), а на северо-востоке, за «бескрайним про­странством равнины», виднелись горы, «белые от вершин до подножий». На западе расстилалась еще одна «необъятная равнина», другими слова­ми — нижняя часть долины Сакраменто.

Продвигаясь на север вдоль берега залива Сан-Франциско, 10 октября 1769 года испанские первооткрыватели увидели собственными глазами одно из величайших чудес Нового Света: «Перед нами были высокие деревья неизвестной породы с древесиной красноватого цвета, листьями, совсем непохожими на кедровые и без того аромата, что присущ кедру. А поскольку названия их мы не знали, то решили именовать их за цвет древесины «раїо Colorado» [Красный ствол]».

То были знаменитые секвойи.

И в прежние годы с палубы проплывающих кораблей морякам случалось видеть росшие на берегу высокие деревья. Но до берега было не меньше одной-двух миль, а на таком расстоянии ничего не стоит ошибиться на сотню футов или около того, и поэтому никто еще ясно не представлял себе подлинных исполинских размеров деревьев. Сейчас белые люди впер­вые зримо ощутили их огромность. Экспедиционный механик Мигель Ко- стансо, со свойственной всем людям техники страстью к цифрам, прикинул, что в поперечнике стволы достигали четырех-пяти ярдов. Древесина, по его словам, имела «тусклый красноватый оттенок, была очень ломкой, а ствол — на редкость узловатым».

«Восемь человек, взявшись за руки, так и не смогли обхватить одно такое дерево»,— вторит ему другой офицер. Рассказывают, будто какой-то испанский путешественник более позднего времени, проезжая однажды

верхом мимо густой секвойевой рощи близ залива Монтерей (ныне полно­стью вырубленной), вдруг, к немалому изумлению своих спутников, напра­вил лошадь прямо в дупло секвойи, воскликнув: «Теперь мне есть где укрыться на случай дождя!»

По-видимому, эти деревья относились к виду Sequoia sempervirens, область распространения которого протянулась от прибрежных каньонов близ Монтерея на юге до Орегона на севере. Те экземпляры, что измерял Костансо, не относились к разряду особо крупных: нередко секвойя дости­гала в поперечнике пяти-семи, а иногда и восьми ярдов. Многие стволы поднимались на высоту 200, а некоторые — 300 и более футов. Испанцы могли видеть и другой вид того же самого рода, Sequoia gigantea.Эта сек­войя не образует сплошного лесного пояса, а растет отдельными рощами на пространстве между реками Американ-Ривер и Туле [39°—36° с. ш. ].

Волнение охватило людей Портолы, когда, продвинувшись на несколько миль к северу от залива Сан-Франциско, они стали встречать ориентиры, которые легко узнавали — хотя и видели их впервые — благодаря подроб­ным описаниям, сделанным предшествующими мореплавателями. Сомнений не было: они видели перед собой мыс Рейс и бухту Дрейкс-Бей. Эти белые утесы и песчаные пляжи уже с давних пор были знакомы испанским моря­кам. И теперь впервые они отчетливо осознали, что прошли мимо залива Монтерей и удалились далеко на север от того места, которого им предпи­сывалось достичь. «Прозевав» залив Монтерей во время похода на север, они ухитрились не заметить его и во время обратного марша к бухте Сан- Диего, хотя именно на его берегу отряд сделал краткую остановку, чтобы воздвигнуть здесь крест! 24 января 1770 года Портола благополучно при­был в Сан-Диего.

Не следует строго судить испанцев, их ошибка не так велика, как это может показаться на первый взгляд. Одно дело — обнаружить залив с моря, но совсем другое — отыскать его, двигаясь по суше, среди буйной девст­венной природы тогдашней Калифорнии. Кроме того, они ожидали увидеть защищенную гавань, а отнюдь не открытый залив. Не оставалось ничего иного, как утешать себя мыслью, что такого залива вовсе нет в природе. «Иллюзия, будто Монтерей существует, ныне рассеяна»,— записал Портола.

И все же несколько месяцев спустя Портола сделал еще одну, на сей раз успешную попытку достичь Монтерея. В мае 1770 года он благополучно добрался до берегов залива и встал там лагерем. И вновь, как и прежде, испанцев восхитили горы Санта-Лусия, изобиловавшие оленями и антило­пами. Красоту гор выразительно подчеркивали яркие краски глубоких долин, свежая зелень дубов, сосен, кипарисов, высоких тростников и трав, которые местами «целиком скрывали всадника с лошадью, свидетельствуя тем самым о богатстве здешних почв». Портола построил крепость и при­готовился защищать Калифорнию, как он выразился, «от жестокости рус­ских, которые намереваются посягнуть на наши владения».

После того как экспедиция Портолы проложила сухопутную дорогу в Калифорнию и там были основаны миссии и воздвигнуты укрепления, можно было приступать к дальнейшим исследованиям. И уже в следующем, 1771 году Педро Фахес (солдат-каталонец, участник походов Портолы, ставший впоследствии губернатором обеих Калифорний) возглавил экспе­дицию, прошедшую от Монтерея до долины Санта-Клара. Судя по всему, это была красивая, хотя и несколько сырая долина, в которой леса чередо­вались с тростниковыми болотами, изредка попадались деревни индейцев, бродили стада антилоп, голов в 50 каждое, и повсюду гнездилась водопла­вающая дичь. Фахес спустился вниз по реке [Гуадалупе до южного угла] залива Сан-Франциско и по его восточному берегу дошел почти до Аламеды [у Окленда]. Прежде чем повернуть назад, он взобрался на холм, глянул на север и увидел вдали один из рукавов залива.

В марте 1772 года Фахес вновь возглавил поход к заливу Сан-Франциско с целью провести более детальное обследование его окрестностей. Но только в 1775 году проливом Золотые Ворота прошел первый корабль. Фахес и его спутники были первыми белыми, посетившими долины Сакраменто и Сан- Хоакин.

Уже очень скоро последовали новые испанские экспедиции. Словно грибы после дождя, одна за другой в Калифорнии начали возникать миссии. Но святые отцы были больше поглощены мыслями о спасении грешных душ, нежели стремлением описать природу вновь обретенной страны, поэтому их письма и дневники не добавляют почти ничего нового к тому, что уже успели сообщить о ней первооткрыватели.

Хотя испанцы еще раньше плавали вдоль берегов штатов Орегон и Ва­шингтон, а также Канады, им это мало что дало. Тем временем русские мореплаватели Витус Беринг и Алексей Чириков, действуя независимо друг от друга[415], в 1741 году достигли северо-западных берегов Нового Света (а Беринг, возможно, спускался на юг до широты 46°). Однако изве­стия об этих достижениях не сразу дошли до Европы. Беринг умер во время своего обратного плавания [в декабре 1741 года], а команда судна возвра­тилась на родину, привезя с собой тысячу шкур каланов наряду с вестью о богатых лежбищах этих животных. Началось бешеное увлечение торговлей мехами, и к 1750 году «московиты» буквально завалили ими Китай. Теперь уже и другие нации решили не упустить случая и заполучить свою долю.

В лесах, росших на побережье Тихого океана, легко было охотиться на всевозможного пушного зверя, однако предметом величайших вожделений белого человека оставался калан, водившийся исключительно в этих водах. Стада каланов, собиравшие иногда по нескольку сот животных, плавали на огромном пространстве от Камчатки до Аляски и вдоль западного побе­

режья Америки до Нижней Калифорнии. Длина калана около четырех с половиной футов, но шкура обвисает на нем широкими складками, и если ее вытянуть, то длина ее составит полных шесть футов. Живут каланы в гу­стых зарослях морской капусты, близ рифов и скалистых островов. В этих подводных джунглях животные чувствуют себя в полной безопасности. Здесь им не угрожают ни «морские львы», ни акулы, ни касатки.Обладая способностью очень долго, оставаться под водой (как полагают, калан может проплыть, не поднимаясь на поверхность, целую милю), животные большую часть времени проводили в море и почти не боялись человека. Правда, ин­дейцы уже с давних пор охотились на них, но даже в 1803 году каланы легко подпускали к себе лодки и ныряли лишь тогда, когда те подходили почти вплотную. Однако после того, как белые люди стали безжалостно истреблять каланов, зверь сделался предельно осторожным и исчезал, почувствовав запах дыма или человека. Судя по всему, у каланов отличное обоняние, они ощущают запахи, приносимые ветром, за несколько миль.

Подобно всем представителям семейства выдр, каланы очень игривы: лежа на спине, они ловко подбрасывают вверх кусочки морской травы или забавляются с детенышами («размерами не более крысы»), которые плещутся в воде рядом со своими мамашами. Вот что писал после освобождения из неволи Джон Р. Джуэтт, моряк, захваченный в плен индейцами около 1803 года: «Нет ничего занимательнее, как наблюдать за этим животным, когда оно плывет, в особенности если при этом оно что-либо высматривает. Тогда оно поднимает голову над самой поверхностью воды, и сочетание белых и блестящих черных оттенков, острые ушки и длинный хохолок шер­сти, что торчит над серединой лба, словно три маленьких рожка, делают его облик удивительно своеобразным и привлекательным».

Шкура у калана черная как смоль («блестящая шелковистая чернота», по выражению Джуэтта), и лишь на голове она имеет белую расцветку. Прелестный густой и мягкий мех как нельзя лучше дополнял роскошные одеяния из шелка, в которые рядилась китайская аристократия. Но пре­выше всего ценился великолепный густой мех, росший на коротком, словно обрубок, хвосте калана, который по этой причине часто продавался отдельно от остальной шкурки.

Неограниченная охота на калана привела вскоре, по существу, к полному исчезновению целого вида, хотя еще в 20-е годы нашего столетия можно было за 2400 долларов приобрести по случаю (из-под полы) шкуру калана. Однако международное соглашение, заключенное в 1911 году, запретило промысел калана. С тех пор численность стада неизменно увеличивается, и уже к 1936 году в американских водах насчитывалось около 2000 каланов. В 1938 году возле Кармела (штат Калифорния) впервые за последние 100 лет появилось небольшое стадо, которое живет там и поныне. Как полагают, в 1950 году оно насчитывало около 12 500 голов. Можно надеяться, что теперь калану (равно, как и бизону) больше не грозит уничтожение.

Нов конце XVIII столетия тихоокеанских промышленников меньше всего волновал вопрос о возможном исчезновении целого вида красивых и свое­образных животных. Они, не задумываясь, устремлялись туда, где был хоть какой-нибудь шанс нажиться, и доходы их были колоссальны. Содер­жимое трюмов одного-единственного судна приносило до миллиона долларов выручки. Некое простодушное индейское племя обменяло кипу шкур стоимостью 8000 долларов на одно ржавое зубило! Увидев, с какой жад­ностью индейцы охотятся за однодюймовыми зубилами и голубыми бусами (почему-то они предпочитали этот цвет всем остальным), торговцы, к вели­чайшей выгоде для себя, сделали их чуть ли не единственными предметами обмена.

Правительства многих стран стали проявлять интерес к этим районам. Англия по-прежнему питала надежду завладеть Новым Альбионом, моти­вируя свои требования тем, что первым побывал в тех краях Дрейк. Война за независимость еще продолжалась, когда капитан Джемс Кук на двух кораблях вышел в кругосветное плавание, во время которого намеревался также побывать на западном побережье Соединенных Штатов.

Поскольку ни русские, ни испанцы ни с кем не делились своими секре­тами, эти воды по-прежнему оставались для всего мира тайной за семью печатями. Мятежные американские колонии, по существу, не принимали никакого участия в сугубо «британской» экспедиции Кука. Ввиду ее исклю­чительно научного характера американские власти отдали военным кораб­лям распоряжение не чинить экспедиции никаких препятствий. Среди членов экипажа Кука был один коннектикутский янки по имени Джон Ледьярд, который впоследствии при поддержке Томаса Джефферсона предпринял попытку (правда, неудачную) исследовать неведомые земли, лежащие между Миссисипи и Тихоокеанским побережьем.

6 марта 1778 года Кук появился у берегов Северной Америки под 44°30' с. ш., а затем продвинулся на один градус к югу, до мыса Грегори, следуя преимущественно вдоль берега в надежде найти какую-нибудь гавань. Его тревожила перспектива наскочить на камни, а берег, насколько он мог разглядеть его во время маневров судна, казался не слишком-то привлека­тельным. Земля эта, по описанию Кука, была «умеренной высоты, хотя кое-где с удалением от моря она и повышалась. Ее расчленяло великое множество возвышенностей и мелких холмов, по большей части густо зарос­ших высокими стройными деревьями, а те, что пониже, росли пятнами, слов­но рощицы. Но между холмами, а также по склонам многих возвышенно­стей не росло ничего». Капитан Кук пришел к выводу, что «летом эти места, быть может, имеют недурной вид», но в тот момент, когда он появился здесь, повсюду лежало слишком много снега, ландшафт имел «весьма непривлека­тельный облик» и к тому же время от времени принимался идти дождь пополам со снегом. Капитан отпустил несколько язвительных замечаний по адресу географов, поместивших в этом месте на картах «широкий вход,

или пролив», который на деле оказался лишь плодом их досужего вообра­жения.

Кук взял курс на север и двинулся вдоль берегов штатов Орегон и Ва­шингтон. Страна имела умеренные высоты, остававшиеся почти неизмен­ными на большом протяжении, и густо заросла лесами. Вновь капитан не упустил случая поиздеваться над теми, кто предполагал здесь наличие еще одного несуществующего пролива. К концу марта Кук оказался у ка­надских берегов. Они, по его словам, «весьма сильно отличались» от побе­режья Соединенных Штатов: горы здесь подступали к самой воде. В боль­ших выдолбленных челнах, один из которых был украшен «диковинной головой колоссальных размеров, с птичьим глазом и клювом», появились индейцы. Началась оживленная торговля: шкуры калана и других живот­ных шли в обмен на железные предметы. Индейцы с такой жадностью набросились на изделия из латуни, что «чуть ли не все одежды вмиг оказа­лись без единой пуговицы. Из сундуков исчезла посуда; медные чайники, жестяные коробки, подсвечники и тому подобные предметы — все было разграблено».

Из русских источников о калане уже кое-что было известно, но подо­зрительному Куку одно время казалось, что лежащие перед ним шкуры принадлежат какому-то другому виду. Лишь позже он понял, что все раз­личия в шкурах объясняются исключительно возрастом животных. Мех, по его словам, был «несомненно мягче и лучше всякого иного известного нам». Даже во времена Кука китайцы еще продолжали платить по 80— 100 рублей за шкуру. Когда впоследствии корабли Кука пришли в Макао, один из матросов сбыл принадлежащие ему шкуры каланов за 800 дол­ларов, а самые отборные продавал по цене 120 долларов за штуку. К момен­ту прибытия судов в Китай общая стоимость всех мехов, находившихся в собственности команды, составляла примерно 2000 фунтов стерлингов. Заметим, что до этого англичане уже успели распродать на Камчатке две трети своего запаса, а часть шкур экипаж использовал вместо постельно­го белья. По словам Ледьярда, «шкуры, которые не обошлись нам и по шесть пенсов каждая, шли в Китае по 100 долларов».

Это было последнее плавание Кука. Из Нутки он двинулся на север, встретился с русскими на Аляске, оттуда взял курс на Гавайи, где пал от рук туземцев.

Весть о том, какое огромное состояние можно сколотить в Китае, тор­гуя мехами, быстро разошлась по свету, ив 1791 году в кругосветное пла­вание отправилась еще одна британская экспедиция, которой предписыва­лось провести дальнейшие исследования Тихоокеанского побережья. Руково­дил ею морской офицер Джордж Ванкувер, чьи предки были выходцами из Голландии. Примерно тогда же компания бостонских купцов, почуяв, что запахло большим барышом, снарядила в плавание два корабля. Одним из них, «Колумбией», -командовал уроженец Род-Айленда капитан Роберт

Грей, которому суждено было [вторично] открыть реку Колумбию. Испан­цы в те годы тоже не раз посылали на север корабли, доходившие до проли­ва Нутка на канадском побережье.

После многих дней плавания на восток матросы Ванкувера [в апреле 1792 г.] заметили в воде большое количество плавника, травы и морских водорослей, а также «множество бакланов, уток, топориков и прочих морских птиц». Все это указывало на близость земли. Вскоре корабль очутился при­мерно под 39°20' с. ш., в двух милях от берега, который казался «сплошной единой стеной, состоящей, вообще говоря, из утесов умеренной высоты и почти совершенно отвесных». Один из членов экипажа «Чатама» записал в дневнике свое первое впечатление о Калифорнии: «Очень приятного вида страна, высокая и поросшая до самого верха величественными соснами, среди которых там и здесь разбросаны пышные зеленые лужайки». Ближе к морю местность делалась более открытой, ее покрывала «великолепная зелень, роскошные травы вперемежку с полосками красноцветной земли». Ванкуверу показалось, что он узнает мыс Мендосино *.

Отсюда был взят курс на север. С палубы корабля хорошо были видны постепенно повышавшиеся с удалением от моря горы: «Высокие крутые массивы, причем не отвесные утесы, а разнообразные холмы с резкими обрывами, и между ними — многочисленные глубокие расселины». На их склонах росли лишь «редкие карликовые деревья», и весь берег в целом казался тускло-зеленым с редкими красными прожилками в тех местах, где почва была обнажена. Далее к северу, у мыса Орфорд (42°52' с. ш.), к самой линии прибоя спускался лес, а вскоре моряки увидели белый песок, который, возможно, капитан Кук ошибочно принял в свое время за снег [416][417].

Миновав мыс Фаулуэтер (44°49' с. ш.), корабль пошел вдоль берегов, которые уже были описаны ранее [английским капитаном Джоном] Мир­сом,— высокое нагорье в глубине страны, горы, подступающие к самому морю, строевые леса и редкие голые холмы по берегу. Вероятно, судно в этот момент находилось у входа в бухту Дисепшн, поблизости от того места, которое Мирс назвал мысом Дисаппойнтмент [Разочарование] (46°19' с. ш.). Море здесь имело «цвет речной воды, быть может, вследствие того, что в залив вливались какие-то пресные потоки». Так или иначе, Ванкувер находился сейчас на широте будущего Портленда и с палубы корабля мог любоваться «роскошной природой» побережья. Монотонную поверхность отдаленого нагорья «приятно разнообразили холмы, местность постепенно понижалась к берегу, который окаймляла полоска песчаного пляжа. Всюду, казалось, был один сплошной лес, он уходил далеко на север, насколько хватало глаз». Однако гавани обнаружить не удалось —

вдоль берега шла полоса мелководья мили в три-четыре шириной, все с тем же белым песком на дне.

В мае 1792 года Ванкувер встретил в море «Колумбию» капитана Роберта Грея, за 19 месяцев до того вышедшую из Бостона. Ванкувер при­шел в ярость, когда узнал от Грея, что «цвет речной воды» придавала морю та самая Колумбия, которой он в свое время не заметил и которую Грей открыл и обследовал почти тут же после его ухода.

Это открытие состоялось лишь благодаря непреклонной настойчивости самого Грея. Обычно мореплаватели, заподозрив существование где-то поблизости большой реки, после недолгих (и безуспешных) поисков про­должали идти дальше вдоль побережья. Иначе поступил Грей. Упрямство было свойственно его натуре, и он решил остаться на месте. Целых девять дней мощное течение, причина которого все еще была неясна, не позволяло кораблю приблизиться к берегу. Грей отлично понимал, что течение свя­зано с какой-то рекой, находящейся пока вне пределов видимости. Остава­лось ждать попутного ветра, и, когда он подул (12 мая 1792 года), Грей ввел «Колумбию» в широкий эстуарий, а затем двинулся вверх по реке. Спустя восемь дней после этого события произошла его встреча с Ванкуве­ром. Узнав об открытии, тот отдал приказ лейтенанту Уильяму Бротону, командиру маленького «Чатама», пройти вверх по течению реки и разузнать что-либо о стране, лежащей по ее берегам. Ориентируясь по грубой карте, полученной от Грея, Бротон поднялся по Колумбии на 119 миль... 1

Таких пейзажей, которые открылись взору английских моряков, они раньше никогда не видели. За эстуарием Колумбии на равнине почти круглый год росли травы и пестрели цветы. Англичане появились здесь в мае, когда краски равнин особенно яркие. В море, недалеко от берега, плавали кашалоты, гренландские киты, тюлени и бесчисленные каланы. На берегу лежали моллюски, их здесь было столько, что горы рако­вин, оставленных в свое время голодными индейцами, и поныне зани­мают целые акры. В устье реки «росли леса строевой сосны отличного каче­ства», пихта и ель. Там и сям виднелись поселения индейцев. В здешних лесах в отличие от приатлантических внизу располагался густой подлесок, тускло поблескивала поверхность болот — иногда охотники не в силах были пройти по такому лесу и сотни шагов. Льюис и Кларк в своих днев­никах упоминают о «топях, поверхность которых, стоило лишь человеку сделать шаг, начинала колыхаться на площади в пол-акра». При виде этих лесов многих путешественников охватывал какой-то суеверный ужас: «Их густой, непроницаемый мрак навевает мысли о безмолвии и одиночестве смерти» [418][419]. Птицы (в большом числе и самых разных видов) гнездились на побережье и на открытых лесных лужайках, они избегали темных, глухих

чащ, как избегало большинство певчих птиц, обитавших на востоке материка, тамошних угрюмых лесов.

Деревья, росшие в штатах Орегон и Вашингтон, не могли сравниться с гигантскими калифорнийскими секвойями, но все-таки достигали огромных размеров. Близ Астории (штат Орегон) была обнаружена пихта, которая имела в диаметре десять футов и начинала ветвиться на высоте 150 футов. Верхушку пихты срезало молнией, прежде чем белые люди измерили ее высоту, но полагают, что ранее она составляла около 300 футов. Канадские торговцы называли пихту «Королевой сосен». Другое дерево имело в обхва­те 57 футов, а его ветви начинались на высоте 216 футов. Участники экспе­диции Льюиса и Кларка видели, как вниз по Колумбии плыли мертвые стволы длиною подчас в 200 футов каждое. Вперемежку с огромными хвой­ными деревьями на берегу росли дуб, ясень, бук, два вида тополя, дикая яблоня и ольха. В одном месте река затопила целый лесной массив, и лю­бопытно было смотреть сквозь воду на стволы деревьев, все еще продол­жавших стоять на речном дне.

Берега Колумбии были полностью лишены той монотонности, которая свойственна большинству лесных рек. По словам одного из офицеров Грея, «местность представляла собой радующее глаз чередование лесов и сочных зеленых лужаек». Низменные луга, простиравшиеся до самых подножий «полого поднимающихся» возвышенностей, в других местах «сменялись прелестными рощицами и островками сосны, клена, ольхи, березы, тополя и иных пород». Осенью пейзаж поражал ярким разнообразием красок х.

Ранней весной по Колумбии поднимался лосось, направлявшийся на нерест в ручьи и речки Скалистых гор. Водились здесь и осетр, и «вкус­ный мелкий анчоус», и другая рыба. К воде часто выходили медведи и лапа­ми вылавливали огромных лососей. Индейцы предпочитали ставить на зве­рей капканы с наживкой из рыбы. На большое расстояние вверх по Колум­бии заплывали тюлени и каланы. И по самой реке, и по морскому побережью обитали дикие утки, гуси и журавли. Огромные стаи гусей словно гигант­ским занавесом заслоняли собой небо. Ночью с челнока при свете факела можно было поймать в сплетенную из коры сеть сразу 50—60 гусей. Но слу­чалось, водоплавающую дичь было не просто изловить. Однажды людям Льюиса и Кларка пришлось по этой причине питаться исключительно одними ястребами [420][421].

Вдоль реки были разбросаны индейские деревни. Весной жители ловили лосося и сушили его впрок: это был их основной продукт питания в течение целого года. Белым первооткрывателям до смерти надоела жесткая суше­ная рыба — которую приходилось долго колотить, прежде чем можно было ее есть,— хотя нередко именно она составляла их единственную пищу.

Спутники Льюиса и Кларка пришли к выводу, что есть сушеного лосося немногим лучше, чем умирать с голоду... А один иезуит-миссионер, который решил польстить своим индейским хозяевам и заявил, будто рыба эта «не­дурна», позднее признался, что на самом-то деле он имел в виду другое, а именно, что «это недурной способ умертвить человека» х.

Поскольку моряки никогда не поднимались по Колумбии больше чем на 119 миль, самые великолепные речные ландшафты оказались скрыты от их взоров. Впервые они были описаны в «Дневниках» Льюиса и Кларка. Спутники Бротона лишь слышали о том, что где-то выше по течению есть пороги. Им так и не довелось увидеть неистовые потоки в Длинных и Корот­ких теснинах Колумбии, уступы водопадов [в ущелье Каскадных гор] и бешеные стремнины. Льюис и Кларк первыми описали ужасающие пропасти в скалах, изящное кружево водопадов, низвергающихся с отвес­ных стен в сто с лишним футов высотой, причудливые каменные башни, замки и остроконечные шпили, выточенные водой и ветром в разноцветных горных породах.

От устья Клируотера (штат Айдахо) начали в 1805 году свое плавание вниз по Колумбии Льюис и Кларк. Они были первыми белыми, прошедшими этот участок реки до пункта, которого в свое время достиг лейтенант Бротон. Это было необычайно рискованное плавание. Челны путешественников мно­го раз терпели крушение, но, к счастью, ни одно из них не оказалось роко­вым. В сухую погоду далеко впереди четко вырисовывались контуры гигант­ских заснеженных вершин Адамс, Сент-Хеленс, Худ и многих других. Когда же начинали моросить зимние орегонские дожди, горы надолго засти­лал густой туман. У Коротких теснин каменные стены сдавливали русло могучего потока, и река здесь имела в ширину всего 45 ярдов. Стремительно промчались челны американцев по этому «узкому проходу, с его кипящей, бурлящей и мятущейся водой». Но и ниже река не успокоилась — зажатая между черных скал, она клокотала и пенилась «совершенно невероятным образом», а когда экспедиция достигла Каскадных гор (где на отрезке в две мили падение русла составляло 65 футов), смельчаки не рискнули продолжить плавание в челнах. Они обошли опасный участок волоком и очень скоро перестали быть первооткрывателями, ибо теперь они плыли там, где до них уже успели побывать другие белые путешественники.

<< | >>
Источник: Дж. Бейклесс. АМЕРИКА ГЛАЗАМИ ПЕРВООТКРЫВАТЕЛЕЙ. Перевод с английского 3.М. КАНЕВСКОГО. Редакция и предисловие. И.П. МАГИДОВИЧА МОСКВА 1969. 1969

Еще по теме «Побережье»:

  1. Тема 16. Производство по делам об административных правонарушениях
  2. 3.1. Формирование стратегии развития системы персональных финансов
  3. ГЛОССАРИЙ
  4. Анализ содержания учебного материала школьных учебников с позиции их ориентации на достижение личностных результатов обучения
  5. Введение
  6. Глава I. ОПТИЧЕСКИЕ АНОМАЛИИ В КРИСТАЛЛАХ.
  7. 2. Права и обязанности сторон по договору купли-продажи.
  8. ГЛАВА 2. ИССЛЕДОВАНИЕ СОДЕРЖАНИЯ И СТРУКТУРЫ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ДЕФОРМАЦИИ ЛИЧНОСТИ СУБЪЕКТА ТРУДА (МЕНЕДЖЕРА КОММЕРЧЕСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ)
  9. 34. Наем жилого помещения на коммерческой основе: юридическая характеристика, элементы, срок, отличие от договора социального найма.
  10. Приложение 17.
  11. Антонов Ярослав Валерьевич. Электронное голосование в системе электронной демократии: конституционно-правовое исследование. Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Москва - 2015, 2015
  12. Рентгенофазовый анализ
  13. З.ИСЛАМОВ. ОБЩЕСТВО. ГОСУДАРСТВО. ПРАВО. (Вопросы теории) Ташкент, «Адолат» - 2001, 2001
  14. Фигуры, промежуточные между кругом и правильными многоугольниками
  15. Графическое представление решений для пластинок в виде треугольников
  16. ГЛАВА 3. ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНО-ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ ОБОСНОВАНИЕ РАЗРАБОТАННЫХ АЛГОРИТМОВ РАСЧЕТА ПЛИТ