<<
>>

Открытие Новой Англии

Те записи, что оставили после се­бя первые исследователи, плавав­шие вдоль побережья Северной Америки, от Флориды до залива Св. Лаврентия, оказались слишком скуд­ными, чтобы можно было судить о землях, лежащих в глубине континента.

Без сомнения, первооткрыватели и сами мало что знали о них. Мореходы, как правило, огибали берег вновь открытого загадочного материка — держась на расстоянии, гарантировав­шем надежную глубину под килем,— а затем возвращались обратно в Евро­пу. і Правда, уроженец Азорских островов Гашпар Кортириал в 1500 и 1501 годахттобывал в Северной Америке и провел на ее берегах ровно столь­ко времени, сколько потребовалось, чтобы захватить в плен и погрузить на корабль 60 несчастных индейских невольников. Но пройти далеко в глубь страны он не смог и не оставил никаких записей о том, что видел. Когда же Гашпар Кортириал пропал без вести, на поиски брата в 1502 году вышел Мигел Кортириал, но также бесследно исчез,; Обнаруженная на камне близ Дайтона (штат Массачусетс) едва различимая-надпись, по-видимому, содер­жит слово «Кортириал»: возможно, один из братьев проходил здесь перед тем, как погибнуть.

Если не считать этого случая, то, начиная с норманнов и вплоть до появ-'ления колонистов Роли, никто из мореплавателей; высаживавшихся на Атлантическом побережье, за исключением лишь флорентинца Джованни да Верра~ццано,“нб проникал в глубь страны дальше чем на 5 миль.. Да и_саи Верраццано отважился проделать это лишь раз или два (в 1524 году), при­чём в одном-единствённом месте — на острове Род-Айленд.

Никто из этих людей толком не видел самой страны, но даже то немногое, что им удавалось узнать о ней, почти не находило отражения в их записях. К тому же в распоряжении первых мореплавателей были чрезвычайно неуклюжие суда, и поэтому обследование берегов становилось тяжелым и опасным делом.

Европейские судостроители еще не создали кораблей, на которых удобно было плыть против ветра.

И в результате, мореплаватели начала XVI столе­тия, искатели мифического Северо-Западного прохода, спешили, пользуясь

попутным ветром, как можно быстрее пройти вдоль незнакомого берега. У них не было возможности остановиться, чтобы обследовать и подробно описать проплывавшую за бортом страну, так как ветер мог измениться в любую минуту х.

К тому же им все время приходилось соблюдать крайнюю осторожность, поскольку берега континента еще не были нанесены на карту, а любое серьез­ное повреждение корпуса судна могло стать для них роковым. «Полуме­сяц»— крошечное суденышко Генри Гудзона — осторожно вползал в Нью- йоркскую бухту, достаточно глубокую и просторную, чтобы здесь мог стать на якорь весь военно-морской флот Соединенных Штатов. С шедшей впере­ди шлюпки непрерывно производили промеры глубин. Такую же осмотри­тельность проявил Картье в заливе Св. Лаврентия, куда ныне, следуя фар­ватеру, свободно заходят самые крупные современные лайнеры. Соблюдение мер предосторожности, естественно, требовало времени, которое при иных условиях можно было бы использовать для изучения внутренних частей страны.

Трудность заключалась еще и в том, что устья многих крупных север­ных рек континента были блокированы песчаными дюнами или же порос­шими лесом островами и полуостровами, которые сливались с лесистым берегом,— и с близкого расстояния заметить вход в реку было совершенно невозможно. Себастьян Кабот, следовавший мимо Нью-йоркской гавани, по-видимому, даже не догадывался о ее существовании. Верраццано прошел 150 миль на юг от границы Северной Каролины, не обнаружив по пути ни одной гавани. Кажется, и Гудзон заподозрил о существовании реки где-то выше Нью-йоркской бухты вовсе не потому, что увидел ее устье, а по той причине, что его корабль был задержан сильным встречным течением. Даже если взору капитана открывались манящие дали огромных, уходящих в глубь материка заливов Чесапикского, Делавэр или Св. Лаврентия, здесь, в тысячах миль от ближайшей верфи, он дважды должен был поду­мать, прежде чем рискнуть туда зайти.

Мореплавателей одолевало столько забот, что не приходится удивляться тому, как мало времени уделяли они описанию природы. Океанские течения, о которых ранние мореходы имели довольно смутное представление, опроки­дывали расчеты пройденного кораблем расстояния. Часто моряки вообще не ведали, где находятся и сколько миль прошли за сутки. (Сам Колумб ошибался в расчетах в течение всего плавания: те предельно заниженные цифры якобы пройденных за день расстояний, которыми он пытался дура­чить команду, на деле оказались ближе к истинной величине, чем «верные» данные, хранившиеся им в строгой тайне!) В северных водах трудности усу­гублялись туманами и айсбергами.

1 J. В. В г е Ь п е г, Explorers of N. Am., р. 115; Н е п г у F. Н о w е, Prologue to New England, p. 85, 86.

настроены вполне дружелюбно. Сначала Верраццано сумел убедить себя в том, что они похожи на китайцев — что не так уж абсурдно, как может показаться, поскольку индейские ребятишки внешностью нередко напоми­нают типичных монголов, а сам Верраццано, вероятно, никогда и в глаза не видел настоящего китайца. Кожа туземцев и в самом деле имела необычную окраску, да и весь их облик был крайне чужд глазу итальянца!

По берегу, изрезанному заливчиками и бухтами, тянулись песчаные дюны. Белые люди восхищались «обширностью этой земли, ее прекрасными полями и огромными лесами, то густыми, то редкими, с разнообразными маты леса. А в те давние времена, весной и летом, когда девственные северо­американские леса были в цвету, все Атлантическое побережье так благо­ухало, что запах был различим в океане за много миль от берега. Колонисты Роли, находясь у берегов «Флориды» (этим словом тогда обозначали чуть ли не все, что лежало южнее нынешнего штата Виргиния), «ощущали прият­нейший, сладчайший аромат, хотя саму землю увидели много позже».

Стоял июль 1584 года. Один из колонистов рассказывает: «Запах был настолько силен, словно мы находились посреди чудеснейшего сада, полного все­возможных душистых цветов, и теперь мы были убеждены, что берег уже недалек». Верраццано тоже вдыхал ароматы, находясь в открытом море: «Мы ощущали благоухание за добрую сотню лье и даже больше, когда они [индейцы] жгли кедр и ветер дул от берега» х.

Даже далеко на севере, в Массачусетсе, в 1602 году матросы с корабля Бартоломью Госнолда, находясь на расстоянии целого дня пути от материка, «вдыхали запахи берега, словно плыли где-нибудь близ южного мыса [Евро­пы] и Андалузии в Испании». А Джон Уинтроп, приближаясь к острову Маунт-Дезерт [у северного берега залива Мэн], наслаждался «доносившим­ся с берега запахом, подобным аромату цветущего сада» 2.

Южнее побережье Северной Америки благоухало еще сильнее. Колумб, проходя со своей флотилией проливом Крукед-Айленд 19 октября 1492 года [181][182]

[1] J. S m і t h, General Historie, I, p. 3; A г t h u r Barlow, First voyage (Prince Soc. ed.), 1884, p. 110; Am. Scenic and Hist. Pres. Soc., 15th Ann. Report, 1910, p. 183.

(ровно через неделю после великого открытия), жадно вбирал приносимый легким бризом «прекрасный сладкий запах деревьев и цветов, росших на берегу, и то был сладчайший аромат на свете». А спустя почти 500 лет, в 1940 году, биограф Колумба С.-Э. Морисон в том же самом проливе наслаждался теми же ароматами *.

Когда «Полул|есяц>>_Генри _Гудзрна вощел в 1609 году в Нью-йоркскую ^ухту, высадившихся на берег моряков пленили красота цветов и трав, что росли на нью-джерсийской [западной] стороне пролива Те-Нарроус, «и очень пряный запах, исходивший от них», запах которого они до этого, находясь в открытом море, не чувствовали вовсе.

Иногда высказывают предположение, будто первыми мореплавателями владела навязчивая идея отыскать проход к островам пряностей, и потому им, дескать, всюду чудились ароматные запахи. Однако вряд ли это спра­ведливо. Во-первых, они нигде ни единым словом не обмолвились о пряных запахах. Во-вторых, независимо друг от друга (а почти все они, как могли, старались держать свои открытия в тайне) ранние мореходы в теченир добрых ста лет одними и теми же словами рассказывали о благоухании, которым и сейчас еще напоен воздух над Мексиканским заливом.

В те далекие дни морякам время от времени встречались в океане охапки цветов. Одно судно, шедшее в 1629 году мимо полуострова Кейп-Анн [42°40' с. ш.], продвигалось сквозь тонкий покров плывших по воде цветов: «Кое-где они были разбросаны на большом пространстве, а в иных местах соединялись в широкие полосы, ярдов по 9—10 длиной. Как мы полагаем, их принесло сюда отливом с низменных лугов» [183][184].

Вероятно, весной, когда пробуждались древние, девственные, глухие, никем не потревоженные дикие леса (сегодня их невозможно и представить), все восточное побережье Америки, от Новой Англии до Мексиканского зали­ва, благоухало. В лесах, еще не превращенных в заводы, города, площадки для гольфа, бетонированные автострады, пашни и городские свалки, росло множество пахучих цветов, росло в таких количествах, которые едва ли мож­но представить себе, глядя на нынешние жалкие остатки первобытных лес­ных чащ. Сегодня жителю Америки о былом великолепии напомнит разве лишь благоухание сосновых лесов на севере да обширных зарослей чапаре- ля — на западе (на что, как ни странно, не ссылается ни один из первооткры­вателей).

Пожалуй, если исключить Флориду, леса Атлантического побережья не представляли собой столь безнадежных зарослей, какие позже довелось

встретить путешественникам на берегу Тихого океана. «Они не слишком густы, а, напротив, легко проходимы»,— говорит Верраццано.

Из крупной дичи Верраццано называет лишь «оленей-самцов, ланей и зайцев», а также «разнообразных птиц, охотиться на которых — одно удо­вольствие». Хотя в те времена лесные бизоны и водились в восточных лесах (где они оставались по меньшей мере еще два столетия), они, по-видимому, не подходили близко к морю, за исключением, пожалуй, побережья Чеса­пикского залива. Ни один из первых мореплавателей не упоминает о них, мало кто видел хотя бы шкуры бизонов, которые индейцы изредка приноси­ли из глубины страны. В прибрежных лесах, разумеется, водилось множест­во всяких животных, но моряки Верраццано, боявшиеся даже на шаг отой­ти от своих кораблей, не могли их видеть.

\ Корабль Верраццано медленно двигался вдоль побережья на север. Прошло немного времени, и капитан заметил «косу, в милю шириной ц около 200 миль длиной, а с корабля*открылось «Восточное море», уходившее на за- пад.и север. И нет сомненйй, ч'то море это омывает оконечность Индии и Ка­тая». Запись совершенно не соответствует действительности, но вполне мож­но предположить, что в тот момент, по ту сторону полосы низкой земли море­плаватель видел воды Чесапикского залива либо залива Делавэр. Хотя сам Верраццано вскоре начал сомневаться, действительно ли это был Тихий океан, он почему-то забыл исключить вышеприведенное описание из своей рукописи. Печальным следствием его поступка было появление на карте огромного (и существующего лишь в воображении) «Залива Верраццано» там, где в действительности располагается «земная твердь»— Канада, Оре­гон, Вашингтон, Монтана, обе Дакоты и значительная часть Среднего Запа­да Америки. В результате стало казаться, что Северо-Западный проход и мифический «пролив Аниан» [185]и в самом деле существуют, что вконец запу­тало будущих исследователей.

Пройдя на север еще около 150 миль, Верраццано приблизился к «дру­гой стране, которая казалась много великолепнее первой и изобиловала громаднейшими лесами». Они также были легко проходимы, «но не столь бла­гоуханны, поскольку находились много севернее, в тех краях, где холод­нее». Здесь росли «дикие розы, фиалки, лилии, всевозможные травы и души­стые цветы, не похожие на наши».

Нетрудно догадаться, какие именно дикие цветы мог видеть Веррацца­но. В лугах цвел обыкновенный розовый шиповник собачий и канадская лилия склоняла над ним свои бутоны. В окрестных лесах росли бесчислен­ные виды североамериканской дикой фиалки — пурпурной, белой и жел­той. Либо Верраццано, либо кому-то из первых испанцев сразу же броси­лась в глаза полыхающая огнем монарда — называемая иначе «чаем Освего», или «квадратным стеблем»,— поскольку ее изображение уже

имелось в книге испанского ботаника и медика Николаса Монардеса, вышедшей в свет в 1574 году \

Верраццано должен был непременно видеть и яркую «шапочку турка» [один из видов лилии], и филадельфийскую лилию, потому что, как заметил позже Джон Джосселин, «красная лилия растет по всей стране среди кус­тов». Джосселин упоминает также немало других растений, из которых наи­более интересен нарцисс желтый, чьи «зеленые листья покрыты черными крапинками»— очевидно, «собачья фиалка», хотя пятнышки на листьях у нее не черные, а коричневые.

Поскольку у Джосселина и некоторых иезуитов-миссионеров был весьма наметанный глаз (если не сказать больше — глаз исследователя) на дикие растения, то вначале нас не может не удивлять то обстоятельство, что они забывают упомянуть о наиболее распространенных и наиболее красивых диких американских цветах. Взять хотя бы «кружево королевы Анны», нивя­ник обыкновенный, «кружную ставку» [186][187], чистотел и вездесущую «черногла­зую Сусанну» [188]. О них нигде нет ни слова. Однако этому есть оправдание: все эти растения, кроме «черноглазой Сусанны»,— более поздние пришельцы из Старого Света. «Сусанна» же — дикий цветок Запада, не известный на Атлантическом побережье вплоть до самого последнего времени (по некото­рым данным, его семена случайно были завезены сюда на кораблях вместе с семенами клевера). Теперь эти цветы растут повсюду, но, когда их еще не было, первобытные американские луга имели облик, весьма отличный от современного.

\/Вскоре (по словам самого Верраццано, он прошел еще 300 миль на север, но его расстояниям далеко не всегда можно верить) судно медленно, словно на ощупь, вползло в Нью-йоркскую бухту, «в самую середину которой впа­дала очень большая река, глубокая в устье». По всей вероятности, Веррац­цано оставил свой корабль в Лоуэр-Бей [Нижняя бухта, 40°30' с. ш.], ина­че просто невозможно понять его замечание о том, что он «стал на якорь недалеко от берега в удобном месте». Затем Верраццано сел в маленькую лод­ку, «вошел в означенную реку, где и высадился на берег». Если он действи­тельно входил в реку, то он, несомненно, поднимался по ней до острова Ман­хаттан, а быть может, и выше.

Уже тогда нью-йоркцы славились пылким гостеприимством. На берег высыпала толпа могикан, «чьи одежды были разукрашены разноцветными птичьими перьями». Они охотно указали белым, где удобнее всего причалить к берегу. Тем временем весть о чужеземцах быстро разнеслась по всей окру­ге, и вскоре показались 30 каноэ «с несметным количеством людей, которые

приплыли и с этого берега, и с другого, чтобы поглядеть на нас». Веррацца- но едва успел полюбоваться «великолепнейшим озером, окружностью почти в три лье» (вероятно, одной из бухточек близ острова Манхаттан), как вне-, запно разыгрался сильный шторм, и капитан в тревоге поспешил на корабль.

Столь недолгим был визит белых, что он не произвел большого впечатле­ния на индейцев. К моменту появления здесь Генри Гудзона (это произошло 75 лет спустя) о плавании Верраццано у индейцев, судя по всему, не сохра­нилось ни одного предания, тогда как о самом Гудзоне они в течение полтораста лет продолжали рассказывать легенды. Временами, однако, Верраццано проявлял редкую проницательность. Осмотрев местность, где предстояло подняться столице Нового Света, он пришел к выводу, что «она, пожалуй, не лишена некоторых ценных качеств».

Плывя дальше вдоль берегов Новой Англии, они миновали холмистый и покрытый лесами остров Блок. Столетием позже Джон Уинтроп весьма нелестно отозвался о здешних деревьях. Остров, по его словам, «весь порос молодыми дубками, настоящих добрых деревьев здесь нет[189]. Но Верраццано мало интересовали перспективы лесоразработок ! Стоя на юте и вниматель­но разглядывая берег, он пришел к выводу, что страна, должно быть, плотно заселена,— с наступлением темноты повсюду замерцали огоньки. То были деревни могикан и других племен, населявших Лонг-Айленд и Коннектикут. Всем им суждено было очень скоро (а, быть может, это произошло уже тогда) подпасть под безжалостное владычество свирепых могауков, чьи земли лежа­ли выше по Гудзону, где только что побывал Верраццано.

х/Нигде не высаживаясь, Верраццано продолжал свой нелегкий путь. Вскоре корабль достиг, [рсдрова Род-Айленд] и стал на якорь в заливе Нар- рагансетг^ііеподал'еку от этого места," вверх по течению реки Тонтон (штат Массачусетс), находится знаменитая^скала Дайтон, испещреннаябесчислен- ными надписями, среди которых один серьезный современный исследова­тель разобрал, как он полагает, слова, выбитые Мигелом Кортириалом. Но даже если ученый прав, это все же очень сомнительный ключ к разгадке таинственной судьбы Кортириала. На огромном камне, лежащем у самой воды, как индейцами, так и белыми оставлено множество других надписей. Они буквально перекрывают друг друга, и самая тщательная их рас­шифровка всегда оставляет место для сомнений.

Отнюдь не терзаемый никакими археологическими догадками, а лишь очарованный красотой этих мест, Верраццано задержался здесь на 15 дней, завязав дружественные отношения с индейцами. Он восторгался «пре­лестью и оба’янием» их женщин, «удивительно грациозных, с хорошими манерами и приятной наружности». Видно, и впрямь девушки-индианки Новой Англии заслуживали столь лестной оценки, поскольку и полтора века спустя Джон Джосселин с жаром распространялся о привлекатель­

ности «индессок»: «Те, что молоды, нередко очень миловидны, славной наруж­ности, с лицом полным и округлым и обычно пухлые телом, в точности, как и мужчины, а кожа у них мягкая и гладкая, словно у крота, и цвет лица весьма хорош, но лицо они красят в рыжевато-коричневый цвет; среди них можно видеть много прелестных брюнеток и девушек с изящными тонкими пальчиками»

Местные индианки вели себя гораздо более сдержанно, чем большинство индёиских женщвд, а быть может, наррагансеттские воины просто оказа­лись ревнивее других индейских мужей и отцов. Мужчины строго запретили своим подругам подниматься на борт французского судна, а некоторых отправили на отдаленный островок. В противоположность ирокезам и запад­ным племенам, радушно предлагавшим гостям в знак дружбы своих жен, индейцы Нью-Йорка и Новой Англии олицетворяли образец благопристойно­сти. Генри Гудзон отметил строгую чопорность краснокожих девиц Манхат­тана, однако последующие белые путешественники отзывались об их нравах совсем по-иному.

Во время стоянки близ Род-Айленда люди Верраццано заходили миль на 15—18 в глубь страны. Их поразили обширные спелые нивы, «совершен­но открытые и лишенные деревьев». «Богаты эти земли очень — что ни посей на них, урожай всегда будет отменен». У более поздних белых поселенцев наррагансеттские индейцы заслужили репутацию самых искусных земле? цашцев на всем Атлантическом побережье. Они широко расчистили земли вокруг залива Наррагансетт, хотя далеко не все использовали под посевы. На часть земель индейцы приманивали оленей, которых влекли сюда их излюбленные лакомства: свежие побеги на старых пнях и тонкоствольные молодые деревца. В одном описании 1634 года говорится, что страна представляла собой «открытую на многие мили равнину» [190][191].

Верраццано нашел здесь сливы, «лещинные орехи» (по-видимому, орехи бука), а также плоды неизвестного ему растения и «яблоки, достойные само­го Лукулла» (pomi luculliani). Трудно согласиться со словами автора, при­писывающего последним столь высокие качества, так как обычно дикие аме­риканские яблоки мелкие и кислые. Но поскольку индейские племена в Огайо, Иллинойсе и Индиане в XVIII столетии разводили великолепные яблоневые сады, то не исключено, что здесь подразумевался другой, более высокого качества по сравнению с дикими местный сорт яблок. (Однако, веро­ятнее всего, человеку, проведшему в море много месяцев, чуть ли не всякий плод должен был показаться «достойным Лукулла».) Здесь было также мно­го дичи, на которую индейцы наррагансетты, жившие в Род-Айленде, охо­

тились с луками. Их стрелы были «выделаны с большим искусством», а нако­нечниками служили «корунд, яшма, твердый мрамор и другие острые камни».

Верраццано заметил, что в заливе Наррагансетт может укрыться «любое, пусть даже самое большое число кораблей, которым не страшны будут ни бури, ни другие превратности фортуны».

Местные индейцы вели себя с неизменным дружелюбием, хотя незадолго перед тем где-то близ Нью-Йорка белые матросы сделали попытку выкрасть молоденькую индианку, «высокорослую и очень красивую». Когда же ока­залось, что похитить девушку невозможно «по причине ужасающих воплей, которые она издавала», моряки удовлетворились тем, что утащили какого-то мальчишку. Очевидно, весть о преступных деяниях не успела еще широко распространиться, ибо индейцы не утратили к своим белым гостям прежнего доверия.

Однако индейскому дружелюбию и радушию быстро пришел конец, стои­ло Верраццано достичь берегов штата Мэн, «земли возвышенной и поросшей очень густыми лесами, в которых встречались сосны, кипарисы и те деревья, что растут в холодных краях». В общем, земли эти казались слишком бес­плодными, чтобы можно было возделывать их, а местные индейцы жили, судя по всему, в основном охотой. (На самом же деле здесь располагались обширные посевы маиса, которые Верраццано не мог приметить с корабля.) [192]

Хотя Верраццано и не оставил после себя подробных записей, мы знаем, что первобытная Новая Англия была почти сплошь покрыта лесами, за исключением участков, расчищенных индейцами под посевы, и редких лугов. Здесь росли сосновые и лиственные леса, которые опоясывали весь Север Соединенных Штатов, становясь более разреженными по мере прибли­жения к Миссисипи. Иногда можно найти описания отдельных районов этой страны, но все они удивительно похожи одно на другое. Джеймс Роузь- ер — английский путешественник, а впоследствии писатель — говорит, например, что остров Монхеган (43°45' с. ш., 69°20' з. д.) «был лесистым, и по берегам, насколько можно было видеть, росли пихта, береза, дуб и бук; то же самое, скорее всего, было и в глубине острова». В одном районе штата Массачусетс был лес, в котором росли сосна, дуб, грецкий орех, изредка каштан. Лесные заросли перемежались обширными лугами. В другом районе Массачусетса, близ Плимута [на берегу залива Кейп-Код 1 дуб, клен, грец­кий орех, белая и ломкая сосна и можжевельник росли лучше, чем в других частях штата. Болота простирались иногда на 200—1000 акров, занятых поч­ти сплошной порослью можжевельника. Прочие территории Новой Англии имели во многом сходный облик. Особенно большое впечатление производи­ла на путешественников огромная высота «величавых деревьев», но изме­рить ее никто из них, к сожалению, не сумел. С подъемом в горы высота деревьев постепенно уменьшалась, пока на границе леса не становилась равной примерно двум футам.

Хотя не везде леса Новой Англии были густыми, подлесок в них, по-види- мому, оказывался несколько гуще, чем в лесах, расположенных дальше к югу. Джеймс Роузьер, сойдя в штате Мэн на берег, увидел «дубы, наподо­бие тех, что сохранились посреди английских пастбищ, могучие и славные, с отличной строевой древесиной». «Небольшие березки, орешник, кустарни­ки... Нередко попадаются невысокие заросли, подобные нашим рощам из тонких молодых деревьев. И все это очень напоминает величественный парк, в котором немногие старые высокие деревья стоят с засохшими верхушками, тогда как остальные радуют глаз свежей зеленью своих ветвей. Холмы поросли еысоким строевым лесом х».

Верраццано заметил, что местные жители предпочитают держаться поодаль и что его визит в индейские деревни явно нежелателен. Индейцы не хотели вступать в близкие отношения с белыми. Торговать они соглашались, но сами при этом неизменно располагались на вершине утеса, откуда на веревках спускали товары прямо в ожидавшие внизу корабельные шлюпки, «то и дело предупреждая криком, чтобы лодки не подходили слишком близ­ко». В обмен местные жители не принимали ничего другого, кроме ножей, железных рыболовных крючков и «острого металла». Верраццано попробовал было послать на берег вооруженный отряд, но тот был атакован индейцами. Устав торговать, краснокожие принимались «выражать жестами все свое презрение и делали это с бесстыдством животных»..мНесомненно, мэнские индейцы ранее встречались с белыми — возможно с европейскими рыба­ками — и уже не питали на сей счет никаких иллюзий. Хотя Верраццано ничего не говорит о полуострове Кейп-Код и заливе Массачусетс (вероятно, потому, что пересек этот залив поперек), он, судя по всему, прошел вдоль всего побережья Новой Англии и даже несколько дальше (на север!. Сам Верраццано утверждает, будто достиг 50° с. ш., а иногда называет даже цифру 54°, что, однако, не подтверждается документально. Он восторгался островками (которые ныне в летнее время служат площадками для игр), «лежащими близ материка, небольшими, возвышенными и приятными с ви­ду. Они следуют изгибам берега, образуя великолепнейшие гавани и проли­вы, такие же, как в Адриатическом заливе, Иллирии и Далмации». Попа­дались и «открытые свободные от лесов» пространства.

Отсюда Верраццано взял курс к берегам Европы, и с этого момента его имя исчезает со страниц истории. Полагают, что позже он совершил еще одно плавание и был убит, когда служил кормчим на корабле очередных, путешественников в Америку. Согласно одному документу XVIII столетия,! «Верраццано был захвачен дикарями, которые убили и съели его» 2. t

У В плоть до 1602 года не отмечено ни одной высадки на побережье Новой Англии, хотя время от времени здесь, должно быть, появлялись французские, английские и баскские рыбаки. Вот уже в течение 100 лет европейцы ловили рыбу в заливе Св. Лаврентия и у берегов Ньюфаундленда, и не удивительно, если какое-нибудь рыбачье судно решилось бы вдруг попытать удачи в бо­лее южных, изобилующих рыбой водах. И пусть письменных свидетельств нет, можно не сомневаться, что подобное и в самом деле случалось. Доста­точно вспомнить хотя бы поведение мэнских индейцев по отношению к Вер- раццано. Однако есть и другое, и притом более веское доказательство. \/ Когда в 1602 году Бартоломью Госнолд (первым из капитанов пересек-

и Бартоломью

Новая

шии Атлантику по прямому

Гилберт (сын Хемфри) подошли к южному берегу штата Мэн, они заметили приближавшуюся к ним «бискайскую лодку под парусом и веслами». Пола­гая, что в ней находятся белые люди, англичане застопорили ход и вскоре, к большому своему изумлению, обнаружили, что экипаж встречного судна «укомплектован» одними индейцами! Все они, за исключением двух, были голыми или почти голыми, лишь на одном были надеты синие суконные шта­ны, а «тот, что по виду казался их предводителем, носил вязаный черный жилет, штаны, матерчатые чулки, ботинки и шляпу с лентой, а на одном- двух была кое-какая одежда христианского происхождения». (Догадка моряков относительно «предводителя», несомненно, была верной. Каждый индейский вождь не упускал случая забрать себе все лучшее из одежды белых. Даже великий вождь шауни Черная Рыба в 1778 году, не колеблясь ни секунды, потребовал, чтобы его приемный сын Даниэл Бун немедленно отдал ему одежды, которые подарил тому один добрый английский губер­натор.)

Индейцы, «произносившие разные христианские слова», всячески стара­лись выказать свое дружелюбие. Но как они оказались в этой лодке? Тот факт, что они владели ею, свидетельствовал, что у здешних берегов недавно с белыми случилось какое-то несчастье — кораблекрушение, напа­дение индейцев, ограбление или все три несчастья вместе \

Англичане тотчас же ретировались. Они успели заметить лишь, что стра­на эта представляет собой «довольно низкую, кое-где перерезанную грядами холмов землю, на берегах которой было много белого песка, но также много камней и скал», с деревьями, «очень высокими и стройными». Англичане повернули на юг и удалились со всей поспешностью, на какую только были способны.

Однако эта встреча отнюдь не была чем-то необычным, как думали англи­чане. Очень скоро другие мореплаватели повстречались с двумя отрядами

индейцев, сидевших в «бискайских» лодках, а также с индейцами, «знавши­ми много французских слов» и даже говорившими на ломаном английском х.

Но Госнолд и его люди всем этим мало интересовались. Они пришли сюда за сассафрасовым корнем, который в Англии пользовался большим спросом как лечебное средство; в Лондоне стоимость одного фунта сассафраса дости­гала иногда 20 шиллингов. Этому дереву приписывали самые фантастичес­кие целебные свойства. В 1574 году ботаник и «севильский врач» Николас Монардес описал снадобья «из воды чудодейственного дерева». Полагали, что сассафрас — незаменимое средство против «сильной назойливой лихо­радки... он успокаивает печень и желудок... от него полнеют... он вызывает страсть к мясу», а также оказывает благотворное действие при «малярийном ознобе, болях в груди, вызванных дурным настроением, и при головных болях» и может быть прописан «калекам, тем, кто хром и кто не в состоя­нии сам передвигаться» [193][194].

Корень сассафраса считали также целебным средством против «фран­цузской оспы» (иными словами, сифилиса). Высказывались предположе­ния, что в Европу сифилис завезли из Америки моряки Колумба, но в той же Америке имелось растение, якобы излечивавшее от него.

В ту ночь дули, должно быть, попутные ветры, потому что наутро судно «вошло в залив с невероятно длинным мысом», обрывистые берега которого были сложены «белым песком». Госнолд, несомненно, находился где-то в за­ливе Кейп-Код, названном им так потому, что здесь моряки наловили очень много трески. Капитан сошел на берег — это была первая документально подтвержденная высадка на Массачусетском побережье —«и обнаружил, что в этой местности полно гороха, земляники, черники и других, тогда еще неспелых ягод, песок же на берегу довольно глубокий». Среди деревьев преобладали «кипарис», береза и бук.

Трудно сказать, что именно подразумевали англичане под черникой. Быть может, они видели клюкву, но, вероятнее всего, им попалось несколь­ко ранних, еще зеленых ягодок брусники. В других же местах брусника была в полном цвету. Прибрежные участки одного островка, по словам моряков, «густо поросли невысокими кустистыми деревцами в три-четыре фута высотой, которые, судя по их цветам, родят какие-то плоды». Это могли быть только кустики брусники, которая в Новой Англии цветет примерно в то самое время, когда в лесах созревает душистая земляника.

Они нашли здесь также целые поля земляники, «столь же сладкой, как наша английская, но гораздо крупнее». Нельзя не поражаться тем много­численным восторженным эпитетам, какими белые первооткрыватели, прод­вигавшиеся в глубь Северной Америки, награждают эту ягоду. О ней упо­минают первые белые исследователи штата Мэн и прибрежных островов.

«Великое изобилие» земляники радовало глаз отцов-пилигримов в Плимуте. Среди прочих достоинств местной гавани преподобный Френсис Хиггинсон назвал «спелую землянику, крыжовник и душистые розы». (Двумя столе­тиями позже путешественники были не менее обрадованы, встретив щедрую россыпь красных ягод к западу от Миссисипи.) [195]

Корабль Госнолда обогнул полуостров Кейп-Код и пошел на юг. Взо-! рам мбрякбв~открылось“«совёршенно ровное, покрытое травой» прибрежное пространство. Они назвали страну Мартас Виньярд (Виноградник Марты) из-за многочисленных виноградных лоз, которые обвивали стволы деревьев,' а внизу сплетались в зеленый клубок, сквозь который едва мог пробраться человек. «Здесь такое невероятное количество лоз — и в лесистой части острова; где они высоко взбираются на деревья, и на берегу,— что нероз- можно сделать и шага, чтобы не наступить на ягоды».

? Виноградник Марты заполняли «деревья, виноградные лозы, кусты кры­жовника, черники, малины и диких роз. Здесь жили журавли, утки, гуси и всякие другие птицы, которые в тот момент, чернея на усеянных камен­ными обломками песчаных утесах, высиживали птенцов и вскармливали молодь». Догадаться о названиях большинства местных птиц мы не в силах, и это очень обидно, поскольку английские первооткрыватели имели уникаль­ную возможность наблюдать здесь тетерку — вид, широко распространенный в те дни и еще в течение многих последующих лет, а ныне полностью истреб­ленный, хотя последний его представитель был уничтожен только в самое недавнее время. Случалось, моряки убивали «пингвинов»— любопытное подтверждение того факта, что в былые дни бескрылая гагарка заходила по берегу Новой Англии далеко на юг, где ее встречал и Шамплен.

Другие сообщения касаются главным образом водоплавающей дичи. Здесь водилось, кроме того, «немало оленей, которых мы видели собствен­ными глазами, и иных зверей, если судить по следам, а также разнообраз­ная дичь, например журавли, выпь, гуси, кряквы, чирки и иная птица в огромном количестве; еще здесь полно гороха, который растет по всему острову».

Бывалые моряки и те были поражены рыбными богатствами прибрежных вод'. «Просто ‘невозможно себе представить, какое здесь изобилие морской рї>ібьі»,— пишет автор «Колонизации Новой Англии» [Френсис Хиггинсон]. А вот слова другого раннего путешественника [Питера ФорсаI: «Косяки макрели, сельди, трески и иной рыбы, какие мы ежедневно наблюдаем во время поездок на берег, поразят любого». Если бы англичане не были так поглощены добычей сассафрасового корня, они могли бы загрузить судно рыбой, добытой «с глубины всего лишь семь саженей на расстоянии менее

одной лиги от берега, тогда как у Ньюфаундленда они рыбачили на глубине 40—50 саженей и весьма далеко от берега» х.

Три года спустя (в 1605 году) команда одного английского судна ловила здесь треску длиной в два-пять футов «с такой быстротой, что успевай толь­ко опускать и поднимать крючок». Близ острова Нантакет матросы «видели цного китов» и вновь обнаружили «большое кбличёство превосходной Tf)ec-

цного китов» и вновь обнаружили «большое кбличество превосходной трее- ки»~~~Экйпажи других кораблей^ подходивших к этим берегам в 1607 году, цб~7\лбва7л^ЩкеЗшса Роузьера (малоизвестного ’автора ’ «Повествований.»). «поймали*огромное количество трески, такой жирной и крупной, какой ■никогда нё'видывал ни я, ни кто-либо другой на нашем судне». Не приходит­ся поэтому удцрляться, что название «Тресковый», данное заливу Гренол- дом, сохранилось за ним навсегда, хотя другие мореплаватели не раз пыта­лись его переименовать [196][197][198].

Роузьер рассказывает также, как несколько позже его судно, поднимав­шееся вверх по реке Сагахадок (Кеннебек, штат Мэн), вдруг оказалось «плотно 'окружеиПым 'крупной рыбой — она выскакивала из воды по обе стороны от плывущего судна». Это бьіди характерные.«выпрыгивания» осет- ра — явление,..о котором сообщалось.-ляже в 1760—1770годах и-котарое наблюдалось и в последующие годы, хотя сегодня эта крупная рыба почти не водится здесь. Поскольку осетр тех дней имел В длину в среднем шесть- девять футо'в,'можно*2ЄбЄТф^КТйить,_с каким звучным £лесдо\Гщлепался б да..воду Р

Везде и всюду попадался палтус, которого ранние путешественники называли..калібалойгг «Всувремя прилива она выходит чуть ли не на берег; зайди в воду на какие-нибудь полфута — и можешь брать ее со дна руками». В здешних водах водилась также чрезвычайно вкусная рыба пинагор, ныне почти полностью исчезнувшая. Автор книги «Новая Англия — Ханаан» («Земля обетованная») указывает: «Какую бы рыбу мы ни ловили, она всегда оказывалась отлично упитанной, жирной и сладкой на вкус» [199].

Не менее хороши,.были «всякого вида моллюски — морские гребешки, мускулы, сердцевидки, омары, крабы?"устрицы — чрезвычайно вкуейые и больших, размеров». Все они, правда, не превосходили вкусом своих нынешних сородичей, но, вероятно, тогда были много крупнее. Одному путе- шественнику рассказывали об омарах весом до25_.фунтов, а сам он видел 16-фуТ1Тотвогсгшгара7 Сохранилось по меньшей мере два свидетельства о20- фунтовых. омарах. За полтора часа любой индеец мо'г добыть их 30 штук..Мат- росы с одного европейского судна с помощью крупного крючка, привязан-

ного к палке, за час поймали на трехфутовой глубине 50 омаров.’Предоста-) вим слово еще одному автору: «Любой малыш в колонии может наловить и съесть их столько, сколько он пожелает. Что касается меня самого, то я ' несколько пресытился ими — ведь они так крупны, жирны и нежны». По рассказам Джона Пори (еще одного малоизвестного путешественника), близ' Плимута омары были в те благословенные дни «столь велики, мясисты и во-; дились в таких количествах, что в это невозможно поверить, пока не уви­дишь собственными глазами. За нож стоимостью полтора пенса я купил 10 ( омаров, мясом которых могли бы отлично пообёдатьЧО"рабочих. Самый ' последний'юнга на корабле, половив какой-нибудь час, способен накор­мить ими всю команду». Индейцы не меньше белых любили ла.крмиться.рма- рами, но в Кейп-Коде жило~нё’так уж много индейцев, чтобы этомогла хоть сколько-нибудь, серьезно отразиться на запасах ракообразных х.

^ Отнюдь не исключено, что прообразом того волшебного острова, где происходит действие шекспировской «Бури», послужил остров Каттихенк І4Г25'с. ш., 70°56'з. д.], на котором Госнолд намеревался основать посто­янное поселение. И хотя большинство елизаветинских ученых считали мес­том действия пьесы «Беспокойные Бермуды», не лишне будет напомнить, что покровитель Шекспира, граф Саутгемптон, одновременно покровительство­вал и Госнолду. Драматург, несомненно, знал о плавании последнего во всех деталях, но убедительных доказательств того, что это оказало хоть какое-то влияние на его творчество, нет.

От организации поселения пришлось отказаться, поскольку только очень немногие пожелал и. остаться на пустынном глухом берегу. Экспедиция в пол­ном составе вернулась в Англию с грузом сассафрасового корня (и первым описацнем..природы Массачусетса).

Исследователи подходили к побережью Новой Англии один за другим. В 1603 году морской капитан из Девоншира Мартин Принг пробыл недолгое время в заливе Массачусетс, но его заметки не прибавили ничего нового к за­писям’Госнолда. Вслед за Принтом здесь появился Шамплен, который, хотя и не был официальным руководителем французских исследований на побережье Новой Англии, тем не менее оказался единственным, кто составил о них письменный отчет.

Какими бы подозрительными ни показались Верраццано мэнские индей­цы 80 лет назад, теперь (если не считать двух-трех мелких стычек) они отно­сились к французам с неизменным дружелюбием и в штате Мэн, и в штате Массачусетс. Новое поколение краснокожих, появившееся на свет уже пос­ле визита Верраццано, успело повидать достаточно рыбачьих барок, время от времени заходивших в здешние воды. Индейцы поняли, что есть смысл

1 «New England’s plantations». См.: Р. Force, Tracts, I, р. 9; J. J о s s е 1 у n. Account of two voyages, p. 109; C. Burrage (ed.), John Porv’s descr. of Plvmouth, 1918, p. 40.

поддерживать знакомство с белыми хотя бы ради металлических ножей и то­поров, которые те привозили с собой.

Цовая Англия все еще пребывала в каменном веке. Чтобы расчистить землю под посевы, местным жителям приходилось каменными топорами валить'наземь первобытных лесных велйканов. Упавшие деревья индейцы сжигали на месте, избавляясь от ненужной древесины, и тем самым бессозна­тельно удобряли почву древесным пеплом. Случалось, что они раскладывали огонь у основания стволов и сжигали деревья прямо на корню. Индейские плотники, с их примитивным каменным инструментом, видели в огне вели­кого помощника при сооружении долбленых челнов. Сначала они обжигали ствол сверху, затем соскребали обуглившуюся древесину, снова разводили огонь и так жгли и скоблили до тех пор, пока лодка не была готова. Изго­товленные из бересты и коры других деревьев челны оказывались более лег­кими, но в отличие от челнов-однодеревок они не выдерживали трудностей плавания по местным рекам. Индейцы Новой Англии не умели расщеплять ствол на доски и не могли из-за скудости инвентаря распиливать его на час­ти, поэтому жилища свои они сооружали главным образом из тростниковых циновок или дубовой коры. Судя по всему, они не пользовались при этом березовой корой (как индейцы, жившие по берегам Великих озер), и весьма сомнительно, чтобы они сооружали легендарные конические вигвамы.

'.Французы обнаружили здесь Jbособенности приблизившись к масса­чусетскому берегу) много расчйщённых под посевы полей, дававших щедрые урожаи. Но даже на севере индейские пашни имели иногда порядочные раз­меры. Близ реки Сент-Крой, например, полоса возделанных земель занимала пространство в 15—20 акров. Жители сеяли неизменный маис, бобы, тыкву.

Рассыпанные вдоль побережКяостро'ва, очаровавшие в свое время Веррац- цано, остались такими же, какими видел их некогда отважный флорентинец,— поросшими сосной, пихтой, березой, осиной и населенными бескрылой гагар­кой, которую Шамплен вслед за Госнолдом называет «пингвином». Ни один из исследователей этих берегов не заметил того «большого количества диких индеек», о котором впоследствии сообщали английские поселенцы, продвигавшиеся в глубь страны х.

«Морские волки»—так французы называют тюленей — резвились в мо­ре или нежились на нагретых солнцем скалах. Мимо французского суденыш­ка стремительно сновали дельфины, они буквально не давали кораблю плытьг «Не проходило дня или ночи, чтобы мы не видели и не слышали, как мимо нашего судна проносятся в погоне за мелкой рыбешкой сотни дельфинов». Хотя в этих водах водились киты, до капитана Джона Смита мало кто упо­минал о них. Подобно Госнолду и многим другим>/Шамплен также не мог не отметить изобилия рыбы — сельди, трески, лосося, морского окуня, пал-

1 Wm. Bradford, op. cit., p. 121.

туса.’О достоинствах местных устриц он отзывается со свойственным каждо­му французу-гурману энтузиазмом, однако, судя по всему, слегка шокиро­ван тем, что индейцы, оказывается, тоже едят «морских моллюсков».

Когда корабль пересек залив Фанди, местность показалась французам не слишком привлекательной —«ничего, кроме каменных глыб», и «не осо­бенно плодородной», хотя она густо заросла сосной и березой. Продолжая двигаться дальше вдоль берега, моряки 5 сентября 1604 г. достигли острова Маунт-Дезерт [44°20' с. ш., 68°20'з. д. 1. «Остров этот очень высокий, про­черченный там и сям глубокими ущельями, так что с моря кажется, будто бок о бок поднимаются семь или восемь гор. Вершины большинства из них лишены деревьев, поскольку там нет ничего, кроме каменных глыб. Из де­ревьев растут только сосны, пихты и березы. Я назвал его островом Пустын­ных Гор». Деревья здесь, должно быть, достигали исполинских размеров. Даже в начале XX столетия кое-где еще можно было встретить гниющие пни былых гигантских сосен. Губернатор Бернар, приплывший в 1762 году на остров Маунт-Дезерт из Бостона, особо отметил великолепие местного стро­евого леса, поразился тому «искусству», с каким бобры воздвигают плотины, и не преминул упомянуть о росших на острове луговых травах, «высотою в рост человека» х.

С помощью местных индейских проводников Шамплен поднялся вверх по течению «красивого и восхитительного» Пенобскота [до 45° с. ш.], где отряд остановился перед водопадом. Страна вокруг была «прелестна, кажет­ся, будто дубы посажены специально, чтобы доставлять наслаждение», одна­ко индейцы здесь почти совсем не жили. Племя этчеминов приходило на Пенобскот лишь летом — порыбачить и поохотиться. Это была одна из типич­ных для Северной Америки тех дней пустующих территорий, которые неред­ко в продолжение одного или двух столетий оставались совершенно необи­таемыми, пока привлеченные соблазном легкой охоты сюда не устремлялись жившие по соседству племена. Такой же безлюдной была территория штата Кентукки, когда там появились Даниэл Бун и «Долгие охотники» [см. гла­ву XVII ]. Здесь не обитало ни одно индейское племя, хотя на местные охот­ничьи угодья претендовали и чироки, и шауни.

В устье реки Сако (штат Мэн) стояла деревня оседлых индейцев, окружен­ная густым частоколом деревьев, к которому со всех сторон подступали рос­кошные луга и возделанные поля, засеянные тыквой, табаком, маисом_и бо­бами. Бобы вились вокруг маисовых стеблей, словно вокруг подпорок,— такой способ и ныне пришелся бы по вкусу какому-нибудь нерадивому фер­меру!

Хотя Шамплен об этом и не упоминает, индейцы Новой Англии были достаточно искусными земледельцами, чтобы выращивать арбузы (в чем не удалось преуспеть большинству современных местных огородников)..

1 G. В. D о г г, Our seacoast national park, «Appalachia», 15, 1921, p. 177, 178.

Вот что записал в 1675 году Джон Джосселин: «Арбуз — это большой плод, но он далеко не так велик, как тыква, более гладкий и более круглый, окра­шенный в цвет темно-зеленой травы, а вернее, в цвет краски из ягод круши­ны; с примесью желтизны, когда созревает; зерна его — черные, а мясо, то есть мякоть, необычайно сочное». Так же хороши были и пенсильванские арбузы, о которых некий шведский автор [Томас Хольм] со вкусом распро­странялся как об «удивительно прекрасном и превосходном плоде... Он рас­тет на грядках подобно тыкве, и некоторые плоды столь велики, что из одно­го такого арбуза можно нацедить три полные кружки сока. Если разрезать его, обнажится сердцевина красивого розоватого тона; на вкус он велико­лепен и тает во рту будто сахар». Правда, не все тогдашние арбузы имели характерную красную мякоть. У некоторых уроженцев юго-запада мякоть была «белого цвета с красными прожилками», что придавало плоду «особен­но прелестный вид» х.

Трудно сказать, в чем тут дело, но пока фПамплен плыл вдоль^северного побережья штата. 1Мэні, он не видел на берегу лоз винограда, однако леса в пойме'Сако были словно пронизаны ими. Томимые^жаждой французские морккидавили еще. не созревшие ягоды,, чтобы получить «приятного, вкуса слегка кисловатый сок». Не мудрено, что Шамплен назвал это место «очень славным' и на “редкость Милым».

Местные птицы вызывали любопытство путешественников, а к тому же были съедобны. Странствующие голуби летали над головой «в несметных количествах». Сегодня трудно представить себе, сколько же их было в дей­ствительности. По словам Джона Джосселина, в свое время также наблю­давшего этих птиц в Новой Англии, небо вмещало «миллионы миллионов» птиц. Если вспомнить, сколько птиц видели в других частях Америки опыт­ные орнитологи даже два столетия спустя, нужно признать, что Джон Джос­селин не преувеличивал, когда писал: «Я видел полет голубей весной и в Михайлов день [29 сентября ], когда они возвращались обратно на юг, и стая их занимала пространство в четыре или пять миль, и, казалось, не имела ни начала, ни конца, ни длины, ни ширины, и летели птицы столь плотно, что я не мог видеть солнце; гнезда они лепят одно к другому, и деревья в сосновых лесах на много миль окрест сплошь усеяны ими» [200][201]. Стрелять в голубей не имело смысла. Их ловили сетями, отчего вскоре число голубей в Новой Англии стало быстро убывать. Однако на Среднем Западе громад­ные стаи, буквально заслонявшие собой небо, можно было видеть до начала второй половины XIX столетия.

Хотя в записях Шамплена ни словом не упоминается о колибри, эту птичку впервые обнаружили в Канаде и Новой Англии примерно во времена его плаваний. Отцы-иезуиты не переставали удивляться стремительному, грациозному, отливающему всеми цветами радуги созданию с рубиновым горлышком — их поражало, что птичка, казалось, совсем не нуждается в пище. Они верили, что она живет исключительно ароматами цветов. Веро­ятно, многие из «колибри» на самом деле оказывались вовсе не птицами, как полагали почтенные отцы-иезуиты, а крупными насекомыми — бабочками- бражниками или бабочками-стеклянницами, которые и поныне, подобно колибри, обитают в цветниках и способны своим видом ввести в заблужде­ние любого непосвященного.

Джон Джосселин, по всей вероятности, был первым из англичан, кто упомянул о «жужжащей птице, наименьшей из всех птиц, чуть больше жука, имеющей разноцветную сверкающую окраску и кормящейся медом, который она длинным, похожим на иглу клювиком высасывает из цветов и цвета деревьев. Она спит всю зиму — и до весны ее не увидишь». («Жук»— это один из видов английского жука с радужной окраской, заслуживший сравне­ние с колибри по той причине, что во время полета он издает низкое гуде­ние.) Порхание крошечных птичек настолько трудно заметить, что мно­гие годы люди упорно верили легенде, будто колибри спят всю зиму х.

Отец Поль Ле Жён, член ордена иезуитов, чьим подробным донесениям мы в немалой мере обязаны нашими знаниями об Америке тех дней, писал в 1634 году, что «рубиновое горлышко» «французы называют птицей-мухой, поскольку она едва больше пчелы; другие зовут ее птицей-цветком, ибо она питается цветами. На мой взгляд, это одна из редчайших диковин сей стра­ны, маленькое чудо природы. В столь миниатюрном создании величие божие проявляется с более удивительной силой, чем в каком-либо ином существе. Она жужжит во время полета, словно пчела. Не раз видел я, как она повиса­ет в воздухе и вонзает свой клюв в цветок. Клюв у нее довольно длинный, а оперение, насколько я успел заметить, зеленое с крапинками. На мой взгляд, те, кто зовут ее птицей-цветком, должны бы по справедливости назы­вать ее цветком среди птиц».

Выделанные тушки колибри пополнили европейские коллекции. Попыт­ки содержать крошечных птичек в клетках и кормить их медом или распу­щенным в воде сахаром не увенчались успехом. Редко какая из них жила в неволе более двух месяцев.

Ija островах Бостонской бухты Шампден_ встретил^ немало дружески настроенных индейцев,“кбТбрые'в знак признательности за подаренные им ноЖїГ II "бусы охОтно__танцевали перед французами. „Полоса прибрежных

I земель оказалась расчищена под посевы маиса, и вся местность выглядела ■ «благодатной, с многочисленными великолепными'деревьями» (в частности, дубом), «очень красивыми кипарисами, красноватого оттенка и с приятным запахом» (очевидно, можжевельник виргийский) и «грецким орехом» (веро­ятно, гикори). Шамплен, должно быть, побывал в устье реки.Чарльз, однако в тот момент он не сделал" попытки цодняться вверх по ее медлительному тече­нию' в~глухие чащобы, где всего лишь 30 лет спустя [в 1636 году]был осно­ван Гарвардский университет. На месте Кембриджа и громадного Бостона "вб времена Шамплена рос лес с сосной, пихтой, елью, дубом, кленом, бере­зой^ (Гобычным для Новой Англии вязом, с бобровыми плотинами на тихих ч реках тгбототами, лежащими по обеим сторонам реки Чарльз и по берегам бухты. «А земля здесь была такая же тучная и черная, как и повсюду».

Плывя вдоль берега залива Кейп-Код? Шамплен видел перед собой плос­кую песчаную равнину с «многочисленными хижинами и садами», какую можно увидеть здесь и сегодня. Наконец корабль вошел в Плимутскую гарань. Шамплену попались на глазгГиндейцы, удившие треску на крючок из зазубренной кости; крючок был прикреплен к деревянному стержню и привязан к леске, изготовленной из «индейской конопли» (то есть волокна ваточника инкарнатного). Подобно своим белым преемникам, краснокожие обитатели Новой Англии были великолепными рыболовами. Несколько лет спустя капитан Джон Смит писал: «Эти дикари говорят, будто рыбы в море — что волос на голове». Индейские женщины вили леску из пеньки, и, по сло­вам европейцев, «только уж самая дряхлая старуха не сумеет скрутить нит­ку, чтобы изготовить орудие для лова рыбы».

Очень может быть, что и в 1604 году (когда здесь проходил отряд Шамп­лена), и в 1614 году (во времена Джона Смита) в этих краях мирно жили заня­тые своими повседневными заботами те самые индейцы массасуаты и скуанто из юго-восточной части Массачусетса и самосеты из штата Мэн, которые ста­ли впоследствии верными друзьями отцов-пилигримов. Ни Шамплен, ни Смит, судя по всему, не встретили их на своем пути, а сами индейцы (хотя они, вероятнее всего, отлично знали об этих походах) полагали, что старо­давние визиты белых не стоят того, чтобы рассказывать о них друзьям-пили­гримам.

Плимутская бухта вскоре стала самым известным местом на всем побе­режье Новой Англии. В 1603 году, за год до Шамплена, ее посетил Мартин Принг. В 1614 году сюда прибыл Джон Смит, который и дал бухте, ее нынеш­нее название, а в 1620 году на'берег сошли пилигримы,.Можно почти не сомневаться, что в здешних водах побывало немало оставшихся безымянны­ми одномачтовых рыбачьих судов. Вероятно, на одном из таких «морских бродяг» самосет и выучился словам: «Добро пожаловать, англичане!», услы­шать которые из уст индейца было для отцов-пилигримов полнейшей неожи­данностью. Он «говорил с ними на ломаном английском, который они хоро­шо понимали, хотя и не переставали дивиться этому». Самосет не был родом

из Массачусетса, он пришел из страны, лежащей южнее, «где иногда про­мышляли рыбу английские корабли, и он был знаком с моряками, а многих мог назвать по имени, и среди них он и выучился языку». Один индеец из племени скуанто, или тискуантум, даже побывал в свое время в Англии *.

Быть может, именно в результате плаваний Шамплена индейцы Новой Англии начали торговать с французами. Отцы-пилигримы были несказанно поражены, когда обнаружили, что стрелы, которыми их осыпали враждеб­ные индейцы, имели медные наконечники вместо обычных каменных. Сущест­вовала лишь одна возможность раздобыть их — у французских купцов с ре­ки Св. Лаврентия. Но не потому ли, что металлические наконечники ржавеют и быстро приходят в негодность (в отличие от каменных, не поддающихся разрушению), в наши дни железных наконечников найдено слишком мало, хотя торговцы щедро снабжали ими воинов-индейцев. Далеко не каж­дый музей хранит их в своей экспозиции, хотя западные индейцы приобре­тали их почти до 1800 года (а возможно, и в последующие годы).

Однако во времена Госнолда, Принта и Шамплена массачусетские индей­цы еще пользовались каменными наконечниками для стрел, как и в дни Верраццано. Каменные ножи иногда имели дополнительное острорежущее лезвие из тростника, а каменные наконечники стрел были снабжены зао­стренным хвостовым шипом краба-мечехвоста — единственное возможное применение, которое находилось этому диковинному созданию, если не счи­тать того, что отдельные виргинские племена при случае употребляли его в пищу, однако без особого желания. Местные жители были искусными земле­дельцами; их женщины выращивали урожаи обычных индейских культур, а зерно хранили в песке. «На склонах холмов, в песке, они вырывают траншеи примерно в пять-шесть футов глубиной. Маис и иное зерно кладут в большие мешки, сплетенные из травы, бросают эти мешки в траншею, а сверху насыпают холмик песка фута в три-четыре высотой. По мере надоб­ности зерно извлекают из запасов, а сохраняется оно в траншеях ничуть не хуже, чем в наших амбарах» [202][203].

Именно один из таких складов обнаружили в трудную для себя минуту отцы-пилигримы. «Свеженасыпанные кучки песка мы разгребли руками и извлекли всевозможной формы красивые индейские корзины, полные зерна — частично в початках, чистого и спелого и всякого цвета». Початки местного маиса часто содержали разноцветные зерна. Ныне этот сорт выра­щивают редко и идет он лишь на украшения [204].

Облик берегов залива Кейп-Код почти не изменился. «Берег этот состоит из очень высоких песчаных дюн, которые бросаются в глаза каждому, кто

подходит к нему с моря»,— пишет Шамплен и продолжает: «Широкое открытое пространство сменяется лесом, весьма приятным на вид». Нечто похожее вспоминает об этих берегах и Джон Смит: «Впереди высился всхолмленный мыс, поросший кустарниковой сосной, низкими кустиками [вероятно, черника] и тому подобной ерундой». Он замечает также: «По одну сторону мыса — собственно море, по другую — огромный залив в фор­ме серпа».

Французские исследователи медленно обогнули мыс, так и не заметив местных озер, зарисовку одного из которых оставил Госнолд: «Близ берега мы обнаружили стоячее озерко с пресной водой, почти в три английских мили по окружности, в середине помещался небольшой прелестный кусочек суши с раскинувшейся на ней рощей деревьев размерами в акр или чуть больше; озеро полно черепах, и его необычайно часто посещают птицы всех видов, которые высиживают здесь птенцов, одни — на низких берегах, дру­гие — на невысоких деревьях вокруг озера, и птицы здесь в огромном изоби­лии, птенцов же мы ловили и ели в свое удовольствие».

Английские исследователи вновь появились на этих берегах примерно в то время, когда Шамплен возвращался в/Канаду. Одно за другим суда направлялись к берегам Новой Англии.УНаконец пилигримы основали постоянную колонию в Плимуте (штат Массачусетс). Некоторые путе­шественники гиблив пути,'другие (их было меньшинство) жили какое-то время на берегу, но, увы! —лишь очень немногие оставили после себя хоть сколько-нибудь подробные записи о том, что им довелось увидеть в этой стране. (Тем больший интерес представляют сохранившиеся до наших дней отчеты отважного капитана Джона Смита.) Но теперь англичанам уже был известен прямой путь на запад, тогда как прежде им приходилось плыть сначала на юг, в Вест-Индию, где за ними с ревнивой подозрительностью следили испанцы, а уж затем медленно ползти вдоль берега на север. Прав­да, посол [испанского] короля Филиппа II в Лондоне имел в своем распоря­жении первоклассную разведывательную службу, которая следила букваль­но за всем и вся и подробно информировала Мадрид о готовящихся в Англии экспедициях. Шпионам удалось даже выкрасть секретную карту. Однако теперь испанцы были уже не властны воспрепятствовать плаваниям англи­чан в северных водах.

В мае 1606 года капитан Джордж Попхэм и Роли Гилберт (второй сын Хемфри и племянник Уолтера Роли, названный в его честь) сошли на аме­риканский берег у острова Монхиган [43°45' с. ш., 69°20' з. д.]. Но в посе­лении, основанном ими в штате Мэн, колонисты встретились с одними лишь трудностями и потому с тяжелым сердцем возвратились в 1608 году в Англию, «посчитав ту страну холодной, бесплодной и каменистой пустыней» [205].

Почти в это же самое время к острову Монхиган подошел капитан Эду­ард Хэрлоу. Недолгие дни его пребывания здесь были заполнены рыбной ловлей и стычками с индейцами. Вскоре судно отплыло на родину, увозя с собой главный трофей экспедиции — индейца по имени Сакавестон. Про­жив в Англии многие годы, индеец стал затем солдатом и воевал в Богемии (дорого дали бы историки за автобиографию этого необыкновенного красно­кожего!).

Полученные обескураживающие вести ничуть не смутили капитана Джо­на Смита, и в 1614 году он прибыл в залив Массачусетс. Это был дерзкий и отважный человек. Даже Англию бурных елизаветинских времен он нахо­дил для себя слишком скучной, а потому отправился в Венгрию, чтобы в ка­честве солдата-наемника принять участие в войне против турок. Захвачен­ный в плен и проданный в рабство, он снискал благосклонность одной из жен турецкого паши — немалый подвиг в мусульманской стране! — и ради соб­ственной же безопасности был отправлен куда-то на побережье Каспийского (или Черного) моря. Здесь он убил своего хозяина-турка, бежал обратно в Венгрию и в 1604 году вновь появился в Англии с прежней ненасытной жаждой к приключениям. В 1606 году он присоединился к колонистам, отправлявшимся в Виргинию, и это стало.началом'его головокружитель­ной карьеры. Не раз попадал он в немилость, был однажды приговорен к казни через повешение, но в конце концов стал президентом совета КОЛ/ЙІИИ.

YB Англию Джон Смит вернулся в 1609 году. Историки вообще с недове­рием относятся к самому факту спасения Смита от смерти индианкой Пока­хонтас, однако в таком солидном источнике, как «Американские биографии», имеется весьма здравое замечание, касающееся этого эпизода, который, по мнению авторов, «полностью соответствует обычаям индейцев и по самой своей сути не содержит в себе ничего невероятного».

Прибыв на новый материк, Смит и его товарищи вначале увлеклись кито­бойным промыслом, но уже очень скоро «поняли, что добыча китов — доро­гое удовольствие», поскольку они «видели много животных и потратили уйму времени, преследуя их, но убить не смогли ни одного». Оставив охоту, Смит занялся съемкой побережья, в то время как его компаньоны успешно скупали пушнину. Спустя шесть месяцев они отправились домой, не слиш­ком опечаленные неудачей, потому что трюмы их кораблей были забиты рыбой и мехами.

Отчеты Смита более или менее совпадают с записями Шамплена, и это не удивительно, поскольку ничего не могло измениться за те несколько лет, что разделяли оба плавания. На маленьком суденышке с командой всего в восемь человек, Смит плавал «от одного пункта к другому, от острова к острову, от бухты к бухте», становясь попеременно купцом, исследовате­лем, картографом. Разумеется, Смиту удалось рассмотреть страну гораздо лучше, чем Шамплену, плававшему на более крупном парусном корабле.

Когда менялся ветер, Смит шел на веслах и мог поэтому двигаться в любом направлении \

«Берег этот,— писал он,— гористый, а острова представляют собой громадные скалы, которые поросли великолепнейшими лесами с разнообраз­ными породами деревьев». Достигнув реки Пенобскот, Смит решил не про­должать плавания. Далее, на востоке, он видел все те же «высокие скалис­тые отвесные утесы и каменистые острова». Почвы, казалось, здесь не было вовсе, и все же деревья достигали исполинских размеров. Смита поразило, что «такие громадные деревья могут расти на столь суровой земле».

Сам Смит всегда высоко оценивал собственные деяния, и право же, он, судя по всему, заслуживает гораздо большего доверия, чем склонны думать многие его критики. Смит оставил после себя многочисленные отчеты о путе­шествиях, детальные описания того, что увидел в этой стране, а также собст­венноручно выполненную карту побережья. Рассказы его, правда, черес­чур цветисты, они читаются, словно брошюры по рекламе недвижимости (каковыми они, в сущности, и являлись, поскольку финансируемый лондон­скими купцами Смит стремился своими «проспектами» вызвать у промышлен­ников интерес к вновь открытым землям и побудить их оказать поддержку экспедициям и колонистам, с тем чтобы сохранить за Англией заморские территории). Разумеется, деловые люди весьма трезво оценивали возмож­ности Новой Англии, как бы там ни расписывал ее совершенства Смит. Одна­ко в главном рассказы этого велеречивого подданного Елизаветы подтверж­даются более умеренными по тону сообщениями его предшественников, как англичан, так и французов.

Смит был первым и последним хронистом, который с похвалой отозвался о климате Новой Англии, но более всего его поразило обилие рыбы. Треска и хек оказались здесь в два-три раза крупнее обитателей канадских вод, а. промысловый сезон гораздо продолжительнее. Палтус достигал в длину двух-четырех футов. Поднимавшийся весной вверх по рекам лосось ста­новился легкой добычей человека. Индейцы, «молодые парни и девушки либо кто другой, лишь бы только он не ленился», без труда ловили лосося примитивной туземной снастью, а рыба, подобная этой, стоила немалых денег!

«Ну, не славное ли это занятие,— вопрошает капитан,— вытаскивать из воды двухпенсовики, шестипенсовики и шиллинги с быстротою, с какою вы только способны опускать и поднимать леску? Только совсем уж нику­дышный рыболов не наловит здесь за день на крючок 100, 200 или 300 штук трески».

Промысел отнюдь не ограничивался солеными водами. В сентябре вверх по рекам шел угорь. С приближением холодов рыба зарывалась в речное дно «и лежала в мелких камнях на глубине не свыше двух-трех футов». Пилигри-

1 S m і t h, op. cit., II, p. 3, 13, 24, 34, 48.

мы с изумлением наблюдали, как их новый индейский приятель из племени скуанто босой ногой нащупывал зарывшихся в ил угрей и ловко выковы­ривал их оттуда. Вскоре на берегу оказалось такое количество рыбы, что он едва мог унести ее.

Овладев приемами скуанто, первые массачусетские поселенцы отныне стали добывать столько угря, сколько хотели. Джон Уинтроп рассказывает, как двое-трое мальчишек «поймали за один раз целый бушель громадных угрей и 60 великолепных омаров». Угри, замечает Джон Пори, были «чрез­вычайно вкусные, жирные и питательные, совсем не пахли тиной и такие крупные, каких я никогда не видывал». Пори, который в свое время состоял ассистентом при знаменитом географе Ричарде Хаклюйте, очевидно, знал толк в кулинарии (отнюдь не редкое явление в Северной Америке XVII сто­летия), судя по тому, как он комментирует достоинства голубой рыбы: «По нежности своего мяса она превосходит любую известную мне рыбу». Вла­дельцы современных ресторанов только выиграли бы, если бы чаще вспоми­нали слова Пори: «Вкус ее таков, что к ней не требуется никакого соуса, она без всякой приправы столь же сладка, как и телячья мозговая косточка» х.

В апреле вверх по рекам шла на нерест американская сельдь. Ничто не в силах было остановить движение рыбы. «Даже если перед ней вздыбится груда камней в фут высоты над поверхностью воды, она перепрыгнет через нее и вновь упадет в воду, и даже удары дубинкой не остановят ее». Посе­ленцы-пуритане доверху набили сельдью большие бочки, но, убедившись, что не в состоянии съесть столько рыбы, по совету индейцев, разбросали по каждому участку, засеянному маисом, содержимое двух-трех бочек для удобрения. Джон Пори и эту сельдь нашел отменной: «Когда рыба подни­мается по реке, она очень жирная и вкусная, но на обратном пути, после того как вымечет икру, становится тощей и малопитательной».

На одной из речек близ Плимута, которая и по сей день носит название реки Корюшки (и вытекает из одноименного пруда), Пори видел, как вверх по реке, словно бесчисленная рать, движется на нерест «огромных размеров корюшка, которую можно черпаком, кувшином или куском коры выпле­скивать на берег». Подобная картина наблюдалась и на других глухих речушках, но по капризу природы именно эта оказалась в такой удобной близости от поселения пилигримов.

Со временем обитатели Новой Англии пришли к решению, что им необхо­димо как-то ограничить лов рыбы, однако установленные нормы лова коле­бались в необычайно широких пределах. Так, для Плимута означенный пре­дел колебался от 500 до 1000 бочек на город. К началу войны за независи­мость норму понизили до 200 бочек. В 1730 году каждая семья имела право

1 «Winthrop’s Journal» (Orig. Narr. Early Am. Hist.), p. 90; С. В u r r a g e (ed.), op. cit., p. 37—39.

на четыре бочки. А в 1763 году города Плимут и Уэрем [у залива Баззарде! на одной только речке добыли 150 бочек рыбы. Грустно признавать, но в реке Мерримак уже к 1753 году количество лосося, американской сельди и пузанка заметно поубавилось.

Однако в самом начале, когда первые белые люди только ступили на эти земли, ручьи и реки буквально кипели от рыбы. Не было даже необходи­мости забрасывать сеть или удочку — индейцы считали, что гораздо проще стрелять в рыбу из луков. «Индейские мальчишки, плавая по мелким рекам, обычно бьют рыбу из луков»,— читаем в книге «Провидение творящего чудеса сионского спасителя в Новой Англии». Все делалось чрезвычайно просто: «Опустив конец стрелы в воду, они наполовину натягивают тетиву, затем отпускают ее и пронзают рыбу насквозь» \

Мелководье кишело моллюсками и крабами. Как бы щедро ни лакоми­лись ими индейцы, человек не в состоянии был исчерпать здешних богатств. Этим пользовались белые поселенцы — они скармливали свиньям то, чего не могли съесть сами. Животных выгоняли на берег моря, и свиньи при­нимались разыскивать мидий и прочих моллюсков, а найдя, крушили их раковины своими мощными челюстями.

Спутники Генри Гудзона (который побывал в этих краях вскоре после Шамплена и незадолго до Смита, но не оставил после себя никаких следов, за исключением одного-единственного пня от дерева, которое пошло на из­готовление новой мачты) с неменьшим восторгом отнеслись к этому ново­введению в жизни первых обитателей Новой Англии — обеду, приготовлен­ному из даров моря. Едва у членов экипажа возникало желание полакомить­ся омарами, как на берег тотчас же посылалась партия ловцов. В июле 1609 года за три дня из четырех (в тот день стоял густой туман) они поймали где-то на берегу штата Мэн 130 омаров — безусловно, изрядный запас про­довольствия для команды, численность которой не превышала 20 человек. Дня два спустя, очевидно уже пресытившись омарами, они добыли 20 штук трески и крупного палтуса — явно больше, чем в состоянии были съесть,— за два часа рыбалки [206][207].

Джон Смит пришел к заключению, что человек, который не в состоянии раздобыть себе пропитание в этой благодатной стране, «вполне заслуживает голодной смерти», ибо «за два-три часа сотня мужчин может обеспечить всех провизией на целый день». Смит также полагал, что 30—40 энергичных, снаряженных должным образом мужчин в состоянии снабдить две-три сотни людей «самым отборным зерном, рыбой и мясом, какие только родит здешняя земля, да еще почитать это не за труд, а за удовольствие».

Когда же несколько лет спустя отцы-пилигримы среди всего этого изоби­лия едва не умерли с голоду, их несчастья вызвали у закаленного солдата лишь презрительную усмешку. Ему предельно ясно, заявил он, что они все­го-навсего бестолковые ханжи, «браунисты» х, не подготовленные к трудно­стям жизни в американских лесах. Смиту следовало, пожалуй, проявить большую терпимость, тогда бы он вспомнил о «голодном времени», пережи­том виргинскими колонистами (хотя и этот эпизод свидетельствует опять- таки о неумении белых приспособиться к жизни в лесной глуши). Северная Америка и в самом деле всегда щедро обеспечивала человека пищей, требо­валось лишь умение добыть ее и сохранить впрок. Голод, от которого нередко страдали зимой индейцы, был в основном результатом их легкомыслия и расточительства, поселенцы же временами испытывали голод из-за соб­ственного неумения и неприспособленности.

Прошло несколько лет, прежде чем была сделана первая попытка соста­вить описание страны, лежащей на некотором удалении от берега. Облик внутренних районов Новой Англии был дик и хаотичен. Природа создала здесь для людей дополнительную трудность — камни, из которых ныне сложены стены домов, были тогда разбросаны по всем окрестным лесам, они лежали там, где их обронил, отступая, последний ледник. Поселения, вначале лепившиеся к побережью, мало-помалу стали возникать в глубине страны. Однако уже первые описания Белых гор (Уайт-Маунтинс) дают достаточно четкое представление о девственной природе этой части Новой Англии. Гору Вашингтон хорошо видно за много миль, и она уже с давних пор возбуждала любопытство первооткрывателей. В 1632 году некий Дерби Филд, человек в других отношениях ничем не примечательный, побывал «на вершинах Белых гор», и в частности на горе Вашингтон, где обнаружил «сверкающие камешки», всколыхнувшие было надежду, не алмазы ли это [208][209].

Осенью того же года помощник губернатора штата Мэн Томас Горджис и член совета Ричард Вайнс поднялись вверх по реке Сако и вскарабкались на гору, пройдя «путь примерно в семь-восемь миль по сплошным россыпям камней, без единого деревца или травинки, и очень крутой на всем протя­жении. Вершина горы — ровное место, шириной три-четыре мили, вся усеяна камнями, а над нею высится другая скала, горный пик [Сахарная Голова! высотой примерно с милю, на вершине которого — акр земли или около того». Никаких алмазов они не нашли и, разочарованные, вернулись домой.

Дорога, должно быть, и впрямь была нелегкой. Майор Роберт Роджерс, командир отряда «разведчиков Роджерса», человек сильный и выносливый,

сумел преодолеть лишь половину подъема и вернулся обратно. Перед тем он проделал утомительный путь в четыре или пять миль сквозь заросли бука, а затем пересек пространство шириною шесть или семь миль, где высились замшелые стволы черной ели. Он не нашел в себе силы продолжить путь дальше, туда, где, как он записал впоследствии, вообще «мало что росло». Поскольку индейцы не питали интереса ни к алмазам, ни к прогулкам по горам, здесь вовсе не было троп, и еще около 1800 года ветви деревьев переплетались столь тесно, что «альпинистам» приходилось ползти чуть ли не на четвереньках, но и тогда от их одежды оставались одни клочья. В 1804 году какие-то оптимисты привели к подножию горы лошадей, но, бросив взгляд ввысь, поспешили отослать животных обратно.

В Белых горах меж двух отвесных скал имеется проход шириной всего 22 фута, через который совершали свои набеги на Новую Англию канад­ские индейцы. Прекратились набеги, и перевал был забыт, пока в 1771 году его заново не открыли охотники. Джон Джосселин, который дал Белым горам их название, рассказывает о стране, лежащей за ними: «Она внушает ужас, в ней полно каменистых холмов, их там словно кротовых нор на лугу, и она покрыта бескрайними густыми лесами». Однако в конце концов посе­ленцы освоили и эти земли.

13.

<< | >>
Источник: Дж. Бейклесс. АМЕРИКА ГЛАЗАМИ ПЕРВООТКРЫВАТЕЛЕЙ. Перевод с английского 3.М. КАНЕВСКОГО. Редакция и предисловие. И.П. МАГИДОВИЧА МОСКВА 1969. 1969

Еще по теме Открытие Новой Англии:

  1. § 2. Правовое регулирование обязанностей банков, связанных с учетом налогоплательщиков
  2. Екатерина Горбачева, Светлана Хворостухина. ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ ОТКРЫТИЯ. М.,2002. — 330 с., ил., 2002
  3. 55. Договор банковского счета: понятие, элементы, заключение, виды.
  4. § 3. Обязанности банков по представлению налоговым органам сведений о финансово-хозяйственной деятельности налогоплательщиков
  5. Магидович, Иосиф Петрович. ИСТОРИЯ ОТКРЫТИЯ И ИССЛЕДОВАНИЯ ЦЕНТРАЛЬНОЙ И ЮЖНОЙ АМЕРИКИ. М., «Мысль»,1965., 1965
  6. 61. Понятие и виды страхования.
  7. ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ
  8. 4. Социальное управление и его виды
  9. ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ
  10. ВВЕДЕНИЕ
  11. ВВЕДЕНИЕ
  12. 44. Договор возмездного оказания услуг.
  13. ВВЕДЕНИЕ