<<
>>

«Отец вод»

Миссисипи — крупнейшая река Север­ной Америки и вторая река мира, уступающая по длине лишь Нилу, а по полноводности Амазонке. Ее одной из первых среди американских рек увидели глаза белого человека.

И тем не менее к исследованию Миссисипи приступили чуть ли не в послед­нюю очередь. Из всех великих американских рек лишь Колумбия, которая течет на дальнем северо-западе, в стороне от маршрутов первооткрывателей, была разведана много позже «Отца вод»— Миссисипи/^

Имени того, кто первым увидел миссисипскую дельту, мы не знаем, но можно с уверенностью сказать, что уже вскоре после открытия материка Колумбом какой-то пытливый белый занимался здесь сбором сведений о географии района. В 1513 году (поразительно рано!) дельта Миссисипи уже значилась на довольно достоверной карте, помещенной в новом издании древ­него труда по географии знаменитого греко-египетского астронома Клавдия Птолемея. Высказывалось даже предположение, что каким-то образом — каким именно, осталось невыясненным—эти сведения о Миссисипи собрал сам Христофор Колумб, поэтому и карту по традиции стали именовать «кар­той адмирала». К 1520 году, то есть всего семь лет спустя, Кортес составил еще более детальную карту, которую затем и отослал императору Карлу V.

Вероятно, подавляющая часть ранних картографических сведений была основана лишь на опросе индейцев и некоторых разумных догадках, касаю­щихся рельефа местности и конфигурации берега. Однако сама дельта заснята с большой точностью, и потому есть все основания думать, что эта часть старинной карты вычерчена в результате непосредственных наблюдений.

Во всяком случае, это произошло незадолго до того, как испанцы при­ступили к исследованию северного побережья Мексиканского залива. В 1518 году Франсиско де Гарай, губернатор Ямайки, находившейся тогда под властью испанцев, плавал по заливу и, возможно, обнаружил устье огромной реки.

В 1519 году он отправил корабль под командой капитана Алонсо де Пинеды на поиски морского прохода из Мексиканского залива в Тихий океан. Дойдя до побережья Флориды, Пинеда повернул на запад

и достиг какой-то реки, которую описывает, как «весьма большую и несущую много воды»,— быть может, это была и неМиссисипи, но очень похоже, что именно она. Он поднялся вверх по течению примерно на 20 миль, миновав «40 городов с каждой стороны и не уставая восхищаться самой страной». Его кормчие вычертили карту, которая, будь она обнаружена теперь, веро­ятно, убедительно доказала бы, что Пинеда побывал на Миссисипи. Пока же можно в равной мере предполагать, что он посетил реку Мобил.

Кавеса де Вака никогда не видел великой реки, но он, несомненно, знал о ее существовании. Вспомним, что незадолго до кораблекрушения испанцы проплыли мимо ее дельты. Очень может быть, что от него-то и узнал о Мис­сисипи Сото. Когда Сото и его люди выходили из лесных зарослей на берег реки у нынешнего Мемфиса, они, конечно же, вполне отчетливо представля­ли себе, что именно они увидят. Ни у одного из многочисленных авторов, повествующих о похождениях Сото, нет и намека на то, что испанцы вырази­ли хотя бы легкое удивление, когда в конце концов вышли к Миссисипи. Разве что их поразила ее огромная ширина. Но иначе и не могло быть! К то­му же, еще задолго до того, как Сото достиг Миссисипи, он отправил одного офицера обратно в Гавану с приказом встретить его через шесть месяцев в дельте реки, которую, как мы знаем, бесстрашному испанцу не суждено было увидеть х.

После смерти командира оставшиеся в живых участники экспедиции Сото на обратном пути в Мексику проплыли по «Отцу вод» несколько сот миль. Это были первые белые, которые увидели Миссисипи вне пределов ее дельты. Их предшественники поднимались по Миссисипи всего на не­сколько миль от устья.

Затем долгое время испанцы не появлялись в долине Миссисипи, хотя, возможно, отдельные миссионеры и подходили к ней по суше через территорию Новой Мексики.

Имеются также не слишком достоверные сведе­ния о том, будто португальский капитан Висенти Гонсалиш плавал под пару­сом по какой-то большой реке,— иных описаний не приводится — лежащей между заливами Апалачи и Тампико.

Тем временем далеко на севере среди французских первооткрывателей, двигавшихся в глубь континента со стороны реки Св. Лаврентия, распро­странились слухи о Великой («Мисси») реке («сипи»), лежащей «где-то — индейцы в подобных случаях неизменно давали довольно туманные объясне­ния,— впереди». Не исключено даже, что Жан Николе, бывалый фран­цузский торговый агент, который к тому времени уже прожил в лесах среди индейцев около 20 лет, не позднее 1639 года действительно достиг верховьев Миссисипи. Достоверно известно лишь то, что от [юго-западного угла! зали­ва Грин-Бей озера Мичиган он поднялся по реке Фокс, волоком перебрался через ее верховья и вышел на реку Висконсин. Иными словами, Николе

1 J. G. S h е a, Early voyages up and down the Mississippi, 1861, p. XI.

проделал маршрут, определенно ведущий к Миссисипи, и, безусловно, побы­вал на одном из ее притоков. Вероятно, он остановился на Висконсине, так и не попытавшись достичь главной реки. Больше об этом путешествии нам ничего не известно. Сохранилась лишь фраза, оброненная одним священни­ком, что, дескать, «проплыви Николе по большой реке еще три дня, он уви­дел бы море». Это, разумеется, звучит совершенно неправдоподобно. Скорее всего, миссионер неверно понял индейцев, пытавшихся сказать, что проплы­ви Николе дальше вниз по Висконсину, он наверняка достиг бы «большой воды», то есть Миссисипи х.

В 1641 году два монаха-иезуита прослышали о неизвестном доселе пле­мени индейцев сиу, обитающем на какой-то большой реке, но так как в это время с новой силой вспыхнула нескончаемая война между французами и ирокезами, побывать там монахам не удалось. В 1658 году два француза (вероятно, Радиссон иГрозейлье) провели зиму на берегах озера Верхнего, где вновь услышали рассказы о сиу и о «прекрасной реке, большой, широкой, глубокой, которую, как утверждают, можно даже сравнить с рекой Св.

Лаврентия». Среди миссионеров в штате Нью-Йорк тоже пошла молва о «прекрасной реке, ведущей к громадному озеру. Так индейцы называют море, где они ведут торговлю с европейцами, а те, как и мы, молятся богу, носят четки и созывают людей на молитву звоном колокольчика». Этой рекой были, по-видимому, Миссисипи и Огайо, которые многие индейцы считали единой рекой, полагая, что Миссисипи в ее верхнем течении — обычный приток.

Отец Аллуэ, видный иезуит (в его записях мы впервые встречаем назва­ние «Мессипи»), также слыхал о том, будто эта большая река впадает «в море близ Виргинии» [то есть в Атлантический океан). В 1669 году он повторил маршрут Николе: поднялся по реке Фокс, пересек водораздел и спустился затем к Висконсину —«красивой реке, струящейся на юго-запад». Подобно Николе, он достиг теперь притока, по которому, как он знал, «за шесть дней плавания можно добраться до большой реки под названием Месси- сипи».

Вскоре после этого отец Даблон, глава канадских иезуитов, записал: «Некоторые индейцы уверяют нас, будто река эта столь превосходна, что на расстоянии более 300 лье от устья она полноводнее, чем река Св. Лаврентия у Квебека, и, по их мнению, ширина ее превышает одно лье. Больше того, они утверждают, будто все это громадное пространство — не что иное, как сплошные прерии без лесов или деревьев, а обитатели тех мест вместо дров вынуждены использовать торф и высушенный на солнце помет. И только примерно в 20 лье от моря вновь появляется лес». Индейцы рас­сказывали, что далеко на юге они встречали «людей, похожих на французов, которые расщепляли деревья длинными ножами, а некоторые из них имели

1 Ibid., р. XXI —XXVII.

Река Йеллоустон («Picturesque America», 1872).

Врата гор (А. Е. Mathew s, Pencil Sketches of Montana, 1868).

Город Хелина в штате Монтана около 1865 г. (Л. Е. М a I h е ws, 1868).

Обрывы на верхней Миссури. Картина К- Бодмера (М. А. Р h і 1 і р р, 1832—1834).

Наскальные индейские рисунки на отвесном утесе близ озера Норт-Хегман, Национальный парк Сьюпириор.

Водопад Грейт-Фолс на Миссури (А. Е. Mathews, 1868).

Индейцы племени чиппева, жившие в окрестностях Су-Сент-Мари, занимались исклю­чительно рыболовством. Карандашный рисунок Дж. Кэтлина между 1832 и 1839 гг.

Вот что было на месте города Чикаго между 1816 и 1820 гг. Первое известное нам изоб­ражение этой местности. На левом берегу реки Чикаго — форт Дирборн; на правом — дом Джона Кинзи, которого нередко называют «отцом Чикаго».

В Национальном парке Лоло, река Селуэй, штат Айдахо.

Деревня индейцев миннетари на реке Найф-Риввер с земляными хижинами. Картина Дж. Кэтлина, 1848 г.

Каньон реки Йеллоустон и Лоуэр-Фолс (Нижний водопад), высота падения 93 м.

Каньон в штате Аризона. Национальный парк «Большой каньон».

Переход индейцев через равнины. С акварельного рисунка (A. Y. М і 1 1 е г, Migration of the Pawnees).

жилища на воде». Иными словами, индейцы наблюдали, как испанцы выпи­ливают доски из бревен, а также видели их корабли, стоявшие на якоре близ берега.

До французских властей наконец-то начал доходить смысл этих расска­зов. Каждое новое сообщение об исполинском потоке прибавляло уверен­ности в том, что это и есть желанный путь к Тихому океану. Река, несом­ненно, находилась далеко на западе, текла на юг и, вполне возможно, впадала в «Южное море» [Тихий океан]. Самое время было предпринять практи­ческие шаги. И приблизительно около 1672 года правительство пришло к мыс­ли послать Луи Жолье «на поиски Южного моря», а также поручить ему исследование «великой реки Миссисипи, которая, как полагают, вливается в Калифорнийское море».

В лице Жолье власти нашли человека, словно специально созданного для выполнения подобной миссии. Он родился в 1645 году близ Квебека, окон­чил иезуитскую школу в Квебеке, получил низший духовный чин и одно время собирался стать членом ордена иезуитов. Но затем Жолье отказался от карьеры священнослужителя, побывал во Франции, возвратился в Кана­ду и стал заправским «лесным бродягой».

Наставник Жолье, отец Даблон, писал о своем воспитаннике: «Он обла­дает всеми качествами, какие только можно пожелать человеку, предпри­нимающему подобное путешествие. В стране Оттава, где он провел несколько лет, он приобрел опыт и знание местных языков. Он наделен тактом и бла­горазумием, столь необходимыми для успеха путешествия такого рода, рав­но тяжелого и опасного. И наконец, у него достаточно мужества, что­бы не бояться ничего и никого там, где все заставляет трепетать от страха».

По заведенному у французов и испанцев обычаю в экспедиции принял участие миссионер — прославленный отец Жак Маркетт.

Командовал небольшим, но отважным отрядом Жолье, Маркетт же испол­нял в экспедиции обязанности священника. Поскольку карта и бумаги Жолье погибли, а документы Маркетта сохранились, рассказ о походе обыч­но передают с его слов. Можно не сомневаться в том, что ничто на свете не могло бы огорчить благочестивого и отрешенного от мирских забот святого отца больше, чем это обстоятельство.

Лучшего компаньона для столь рискованного предприятия трудно было бы сыскать. Разумеется, Маркетт в свое время прошел ту суровую подготов­ку, какой орден иезуитов неизменно требовал от своих членов. Он свободно изъяснялся на шести индейских языках и имел солидный стаж пребывания в глухих местах. К тому же Маркетт был человеком исключительно милым и мягким, совершенно безразличным к мирским делам, одинаково неспособ­ным испытывать чувство страха, ревности, зависти, с характером от при­роды спокойным и незлобивым. Даже самые жестокие лишения походной жизни не могли вывести его из равновесия.

17 мая 1673 года Жолье и Маркетт вместе с пятью другими участниками экспедиции в двух берестяных челнах покинули остров Маккинак [в северо- западном углу озера Гурон]. «Пусть наше предприятие будет рискованным, но не безрассудным!» Решив так, они постарались заранее разузнать у индей­цев, живших у Великих озер, обо всем, что ждет их на пути к Миссисипи через водораздел, о самой реке, а также о племенах, обитавших по ее бере­гам. Подобно Николе и Аллуэ, они следовали обычным маршрутом индей­цев: от залива Грин-Бей на озере Мичиган, вверх по реке Фокс, через невы­сокий водораздел в ее верховьях, а затем вниз по реке Висконсин к Мисси­сипи.

Фокс, река с плавным течением — обстоятельство, немаловажное для тех, кто поднимается по ней в челне,— изобиловала перелетной водоплавающей птицей, которую привлекали сюда обширные поля дикого риса. В наши дни природные запасы этого главного продукта «лесной бакалеи» сильно сократились, а поскольку нужда в нем велика, уже задолго до наступления зимы весь рис бывает собран. Но в те далекие времена на реке Фокс рис покрывал иногда площадь в десять квадратных миль, и нередко приходи­лось прорубать сквозь него проход для челнока. Несмотря на всю ценность риса как пищевого продукта, его буйные заросли часто оказывались лишь досадной помехой на пути.

Ни индейцы, ни водоплавающая дичь не в состоянии были истощить эти беспредельные запасы зерна: одно мелкое озерко могло прокормить 2000 чело­век! Жолье и Маркетт обратили внимание на то, что качавшиеся над водой высокие колосья «были налиты зерном, хотя стояла поздняя весна, и уже готовы были проклюнуться новые ростки».

По словам Маркетта, «дикий овес»— это «вид травы, которая самопроиз­вольно родится на небольших речках с вязким дном и в болотистых местах. Он весьма похож на тот дикий овес, что растет у нас [французов] среди пшеницы, а колосья его находятся на стеблях с чередующимися утолщения­ми. Они поднимаются над водой около июня и продолжают расти, пока не всплывут над нею фута на два. Зерна не толще, чем у нашего овса, но вдвое длиннее, а потому и муки из них получается куда больше» *.

Образ жизни обитателей глухих краев мало меняется с течением времени. В 1673 году индейцы собирали урожай дикого риса точно так же, как и по сей день делают это индейцы оджибуэ в Миннесоте и Онтарио. Вот что запи­сал в дневнике священник-исследователь: «В сентябре, когда наступает время сбора урожая, они разъезжают в челнах по полям дикого овса и, не останавливаясь, руками отряхивают колосья с обеих сторон. Спелое зерно легко падает в лодку; проходит немного времени — и запас провизии сде­лан». Затем индейцы топчут зерно обутыми в мокасины ногами, отвеивают шелуху и сушат рис над огнем, после чего превращают его в муку. Подоб-

1 Ibid., р. 10—14.

ный способ приведет в ужас современного эпикурейца, который платит за рис большие деньги в первоклассной бакалейной лавке и отваривает его целиком, получая, таким образом, великолепную приправу к дичи.

Достойный патер задержал также свое внимание на некой чудодействен­ной травке, чей корень—«очень пряный и напоминающий вкусом порох, когда раскусишь патрон зубами»,— считался целебным средством против змеиного укуса. Возможно, это и было справедливым для Канады, где ядо­витых змей почти нет. По слухам, змеи не выносят присутствия человека, чье тело натерто этим удивительным растением, а один чересчур восторжен­ный комментатор дает даже дополнительную справку, что, мол, «если в глот­ку змеи капнуть две-три капли сока растения, она немедленно подохнет». Интересно знать, нашелся ли хоть один безумец, который решился бы разжать пасть гремучей или мокасиновой змеи, чтобы проверить этот способ!

Перед тем как покинуть реку Фокс, французы сделали короткий привал в деревне маскутенов, или «огненных индейцев». Отсюда, как заметил Мар­кетт, открывался «прекрасный и на редкость живописный вид». «С возвы­шенности, на которой стояла деревня, видны были лишь бескрайние прерии с разбросанными там и сям лесками и рощами величественных деревьев».

Оставив это славное местечко, Жолье и Маркетт достигли плоского забо­лоченного водораздела («затопленной прерии», как позже назвал его Ла Саль) между реками Фокс и Висконсин. Весенние воды к тому времени уже спали, и им пришлось передвигаться волоком. Появись они чуть раньше, им представилась бы единственная в своем роде возможность переплыть в чел­нах водораздел. В сезон половодья здесь образуется временное озеро, воды которого стекают сразу по двум направлениям: часть попадает в реку Фокс и оттуда — в Великие озера, а другая часть — в Висконсин и далее в Мис­сисипи. Жолье и Маркетт появились здесь, когда уровень уже понизился, но воды было еще столько, что волок то и дело «прерывался болотами и озер­ками».

И все же двигаться им было куда легче, чем Пьеру Ле Сюэру, который некогда был donne, то есть светским помощником иезуитов, а затем стал деятельным торговцем, очень интересовавшимся возможностями добычи здесь полезных ископаемых. Он побывал в этом краю в сентябре 1700 года и назвал его «страной трясин». Половину пути ему пришлось проделать по страшным безмолвным болотам. Путешественник вынужден был прыгать с одной проседающей под ногами кочки на другую, стараясь ни на секунду не задержаться, чтобы не засосало болотной жижей х.

На водораздельных пространствах в штатах Мичиган и Висконсин было в те дни неизмеримо больше мелких озер, прудов и болот, чем теперь, после того как был проведен тщательный дренаж территории. Этим они напоминали ландшафты Огайо, Индианы и Иллинойса.

1Р. М а г g г у, Decouvertes et etablissements des Fran?ais, VI, p. 72.

Зимой, как обнаружил это несколькими годами позже Ла Саль, пейзаж приобретал прямо-таки зловещий облик. Путь, проделанный в это время года одним путешественником начала XIX столетия, «шел через дубовые лужайки холмистой местности, которая носит название Шорт-Хиллс [Корот­кие холмы 1, но которую лично я скорее уподобил бы скоплению колоссаль­ных могил или, если хотите, склепов. Они разбросаны густо и беспорядоч­но на идеально ровной поверхности, а пространства меж ними заполнены пятнами диких лугов, клюквенными болотами либо трясинами, которые выглядят словно пустое ложе былого озера, а нередко и самими мелкими озерками. Лишь гигантские дубы, венчающие вершины этих округлых курганов, несколько скрашивают гнетущее впечатление от здешнего ланд­шафта». Зимой можно было пройти многие мили и не встретить ни едино­го живого существа, разве что одинокого ворона. Олени и американские лоси избегали здешних глубоких снегов, медведи спали в берлогах, а боль­шинство птиц улетало на юг. Но случалось, оживление царило и в зимнем лесу. Пуночки щебетали в дубовых ветвях, раздавались пронзительные крики соек, и время от времени на лесные опушки выпархивали «выводки куропаток» — по всей видимости, взрослые куропатки и подросшие, но еще не отделившиеся от матери птенцы х.

Весной — а именно ее предусмотрительно выбрали для начала своего опасного путешествия Жолье и Маркетт — все вокруг оживало вновь.

Отряд прошел волоком полторы мили и оказался в верховьях Вискон­сина, реки «очень широкой, с песчаным дном и многочисленными мелями», словом, именно в тех водах, для которых были идеально приспособлены легкие берестяные челны индейцев. Река была усеяна «покрытыми виногра­дом островками» (хотя Маркетт всеми своими помыслами был обращен к богу, он, как это вообще было свойственно французским исследователям, успел заметить, что здесь «можно приготовить доброе вино»), а вокруг были широкие прерии, холмы и леса. Мелкой дичи почти не попадалось, но зато по берегам реки встречались «в изрядных количествах олень и лось».

Животные старались держаться ближе к воде, как это всегда бывает в жаркую погоду. И сейчас еще, находясь в каком-нибудь глухом уголке Канады, вы иногда бываете вынуждены стопорить ход своей лодки, чтобы не наскочить на преградившего дорогу лося. Олень более осторожен и, едва завидев человека, обычно спешит исчезнуть. Однако американский лось, с комфортом расположившийся посреди лесной речки, меж плаваю­щих на поверхности листьев лилий, нередко проявляет полнейшее пренеб­режение к человеку и упорно не желает двигаться с места. Наконец, он запрокидывает назад могучие рога и начинает медленно раздувать огром­ные ноздри, всем своим видом показывая «сконфуженному» нарушителю

1 «Winter in the west», см.: «New Yorker», 1836, I, p. 168, 184, 201, 267.

спокойствия, что возмущен столь бесцеремонным вторжением в его владе­ния, но слишком хорошо воспитан, чтобы поднимать из-за этого шум.

Без труда проделав на веслах путь в сто с лишним миль вниз по Вискон­сину с его великолепными речными пейзажами и не испытывая при этом ни малейшей нужды в пище, поскольку дичь была повсюду, Жолье и Мар­кетт 17 июня [1673 года] оказались в чистых прозрачных водах верхней Миссисипи. Близ устья Висконсина Миссисипи была, как и ныне, невели­ка по сравнению с тем гигантским потоком, в какой она превращалась после слияния с водами Миссури и Огайо. И все же французы были потрясены и восхищены, когда оказалось, что глубина реки равна десяти саженям. Должно быть, они сделали промер в одном из тех узких участков, где поток стиснут берегами до ширины чуть больше двухсот ярдов. Где-то вдругом месте ширина реки доходила до двух миль, и «очень высокие горы» видне­лись по правому (западному) берегу, «чудесные земли» — по левому, а в русле было много островков. До сих пор они не встретили никаких признаков людей.

Берега верхней и средней Миссисипи окаймляли платан, белый и бар­хатистый дуб, белый и черный ясень, вяз, камедное дерево, гикори, черный орех1.

Плывя по течению этого глухого потока, безмолвно струившегося среди необитаемых пространств Айовы и Иллинойса, французы наблюдали, как постепенно лесистая местность, лежавшая в верховьях реки, сменяется открытыми прериями. Путешественники, конечно, и не подозревали о богатейших возможностях земель, мимо которых они теперь проплывали. Много позже один поселенец, говоря о почвах, лежащих в окрестностях «Кекаламазу» [?] в Мичигане, заметил: «они столь жирны, что пальцы становятся сальными». Когда же Жолье и Маркетт миновали штаты Мичи­ган и Висконсин, они оказались в еще более плодородной стране Айове, где, как полагают, сосредоточена четверть всех первоклассных посевных земель Соединенных Штатов. Лишь очень немногие благодатные уголки Европы могли бы поспорить по богатству почв с этим штатом [332][333].

«Здесь не увидишь ни лесов, ни гор, а острова стали еще красивее, и деревья на них еще чудеснее», — замечает Маркетт. По-прежнему по бере­гам встречались олень и американский лось, но до сих пор не попалось ни одного бизона. Кроме водоплавающей дичи, путешественники видели «дроф» (по всей вероятности, диких гусей) и «бескрылых лебедей, ибо они теряют оперение в этих краях». То, что им ни разу не встретились бизоны, скорее всего, чистая случайность, так как другой священник, спускавшийся по реке в 1699 году, сообщает: «От Чикаго до Акансиса [река Арканзасі быки и коровы столь многочисленны, что вы не останетесь без провианта,

если только у вас есть порох и пули». Его люди обнаружили здесь множе­ство непуганых медведей и оленей, и нескольких убили мечом х.

В реке Виксонсин путешественники не увидели никакой рыбы — вероят­но потому, что решили не тратить времени на рыбную ловлю. Но вскоре им на глаза попалась, как они пишут, «чудовищная рыба Миссисипи», не заметить которую невозможно, даже если и не собираешься ловить ее. По словам Маркетта, одна рыбина «с такой силой ткнулась в челнок, что я принял ее за крупное бревно, готовое вдребезги разнести лодку».

Большинство современных авторов полагают, что речь в данном случае идет о гигантском миссисипском соме, но с неменьшей долей вероятности можно утверждать также, что это был осетр, который дремал на солнце у самой поверхности воды. Когда же проплывавшая мимо лодка задела его, ошеломленная рыба стремительно — свыше ста фунтов живых муску­лов! — ушла в глубину.

Если упоминаемое Маркеттом исполинское чудовище действительно было миссисипским сомом, то совсем неплохо, что оно убралось с до­роги. Спустя какое-то время французские исследователи узнали, каким страшным оружием обладает американский сом. Ибервилль, побывавший несколькими годами позже на нижнем участке великой реки, писал, что «здесь плавают рыбы, которые имеют жало». Один из его матросов сильно пострадал от шипов миссисипского сома — опасались даже, не придется ли отнять ему ногу. Целых два месяца он не в состоянии был ходить — несомненно, основную роль сыграла здесь попавшая в рану инфекция [334][335].

Знакомство Жолье и Маркетта с местной ихтиофауной оказалось менее болезненным. Забросив сеть, французы вытащили осетра и полиодона, которого они описывают следующими словами: «Совершенно необычная, диковинной породы рыба; она похожа на форель, с той лишь разницей, что пасть у нее шире, а глаза и морда меньше. Последняя заканчивается большой костью наподобие планшетки в женском корсете, шириной в три пальца и в локоть длиной. Конец ее округлый и шириной с ладонь. Когда рыба выпрыгивает из воды, вес этой кости нередко снова тянет ее вниз». В сети оказалась «spatule», как называли эту рыбу более поздние путешественники, иначе Polyodon spatulaЛиннея и современных ихтиологов, которую в свое время уже видели и Сото, и Радиссон. Сегодня—это редкое существо, но даже теперь, в XX столетии, его костистый нос-лопата неизменно наводит страх на рыбаков, когда им случается поймать полиодона сетью.

(«Планшетка в женском корсете», о которой говорится в описании, — это плоская кость от дамского корсета, какие носили в* ту эпоху. Некото­рые полагают, что подобное сравнение ни в коем случае не могло выйти из-под пера целомудренного отца Маркетта, и тем самым пытаются убедить

себя и других, будто данный отрывок представляет собой уцелевший фраг­мент из пропавших дневников Жолье.)

Однажды путешественникам встретилось «некое чудище с головой тигра, с заостренной, словно у дикой кошки, мордой, с бородой и стоячими ушами, причем голова имела сероватый оттенок, а шея была вся черной». Очевидно, это была рысь либо черная разновидность обыкновенного амери­канского кугуара, который, до тех пор пока здесь в изобилии водились олени, обитал по всей территории Соединенных Штатов. Правда, у кугуара нет бороды, но зато, как у всех представителей семейства кошачьих, у него есть жесткие щетинистые усы. «Бородатый, словно пард», — читаем мы у Шекспира.

На нижней Миссисипи [у ЗГЗО'] какого-то зверя, по-видимому, того же самого, называли «пятнистым тигром». Даже в 1810 году один путешест­венник писал: «В последние годы их можно нередко встретить здесь, хотя общее число их невелико» х.

[На верхней Миссисипи у 41° 30' с. ш.] Жолье и Маркетт обратили вни­мание на то, что американский лось и олень попадаются все реже, но зато все чаще стали встречаться бизон (pisikous, то есть «дикий скот») и дикая индейка. На одном участке длиной 280 миль Жолье и Маркетт каждые 15 минут видели какую-нибудь дичь.

Они оставили слева устье глухой Рок-Ривер, левого притока Миссиси­пи, струящегося среди возвышенных волнистых пространств, лишь места­ми поросших лесом. Река была названа так потому, что посреди ее течения торчали скалы; ее воды были чистыми и прозрачными, и наблюдатель с берега мог различить «мельчайшие предметы, лежащие на дне, а также щуку и сома весом до 150 фунтов, чукучана и окуня длиной три-десять футов». Родники, питающие реку, так холодны, что, если окунуть в воду руку, трудно выдержать и полминуты [336][337].

Пешая охота на бизона требовала немалого риска. «Будучи атакован, — писал Маркетт, —он стремится поддеть человека рогами, подбросить вверх, а затем швырнуть на землю и затоптать насмерть. Если бьешь по нему с большого расстояния из ружья либо из лука, то, сразу как выстрелишь, падай не мешкая на землю и зарывайся в траву, ибо стоит ему только заметить, кто стрелял, как он тотчас же с яростью бросается на того». На этих равнинах еще не знали лошадей, и, конечно, пешая охота на бизо­на с луком и стрелами (или же с неудобным, заряжающимся с дула оружи­ем) резко отличалась от конной охоты, когда охотник с дальнобойной винтовкой в руке скачет на специально обученной лошадке. Путешествен­никам тех дней даже стадо в 400 голов казалось исполинским, они и не подозревали, какими огромными могут быть стада бизонов западных рав­

нин. Сообщение об одном таком небольшом стаде, переданное в Квебек, произвело там подлинную сенсацию, и королевским властям в Париже снова и снова докладывали о его якобы колоссальных размерах. Утвержде­ния Ла Саля, будто бизоны по рекам Иллинойс и Уобаш встречались ему в «чудовищных количествах, больших, чем это можно себе вообразить», звучат не менее наивно х.

До сих пор Жолье и Маркетт не видели ни самих индейцев, ни хотя бы их следов. Но однажды на западном берегу Миссисипи, вероятно где-то [у 40° с. ш.], они обнаружили «близ самой воды отпечатки ног, а также плотно утоптанную тропку, уходящую в глубь живописной прерии». Несомненно, в том направлении были индейские селения. Оставив своих спутников в челнах, чтобы не подвергать их опасности, Жолье и Маркетт отправились на разведку — предприятие, надо сказать, весьма рискованное. Индейцы могли без лишних слов убить чужестранцев, с какими бы мирны­ми намерениями те ни явились. К счастью, французам удалось незамечен­ными добраться до первой деревни и подойти к ней так близко, что они могли слышать голоса индейцев. Вдалеке виднелись еще две деревни.

Чтобы убедить местных жителей в своих добрых намерениях, они вы­прямились в полный рост и закричали во весь голос, стремясь привлечь к себе внимание, — враг никогда не сделал бы ничего подобного. Из вигвамов стали выбегать индейцы. Путешественники затаили дыхание — в эти минуты решалось, жить им или умереть! Но вот четверо стариков с «труб­ками мира» в руках медленно приблизились к ним. Опасность миновала. Это было селение иллинойсов, говоривших на одном из диалектов алгон­кинского языка, которым отец Маркетт владел достаточно хорошо, чтобы суметь объясниться с местными индейцами. Поскольку те вели себя на редкость дружелюбно, Жолье и Маркетт провели здесь несколько дней, а затем — «примерно в конце июня, в три часа пополудни», — вновь дви­нулись вниз по реке.

Теперь справа от них были открытые прерии, а слева, на восточном бере­гу Миссисипи, — отвесные, поросшие лесом скалы. Леса были необычайно живописны. Один странствующий немецкий художник, побывавший здесь в середине XIX столетия, когда местный пейзаж еще сохранял облик времен Жолье и Маркетта, подробно описывает увитые виноградной лозой леса, в которых росли дуб, вяз, тополь, орешник, клен, белая акация и хурма: «Что отличает эти первобытные чащи от других лесов, так это буйный рост ползучих и вьющихся растений и множество мертвых деревьев... [338][339]

Стоит только распуститься листве, как могучие стволы скрываются от взо­ра за роскошной завесой лиан и лоз.

Сплетаясь меж собой и причудливо обвивая деревья, эти лозы являют собой удивительно богатое и необыкновенно изящное лесное украшение. При малейшем дуновении легкого ветерка пышные гирлянды начинают колыхаться, спадая с ветви-опоры. Иногда, при резком порыве ветра, гирлянды толщиной в человеческую руку расцепляются и бессильно пови­сают до самой земли, словно шкот паруса».

Но вот французы приблизились к отвесным утесам на восточном берегу реки близ Олтона (штат Иллинойс) [38°50' с. ш. ]. «Мы увидели на одной скале двух нарисованных чудищ, которые сильно напугали нас поначалу и на которые даже храбрейший из индейцев и тот не осмеливается глядеть подолгу. Размерами они с теленка, на голове у них рога, словно у оленя, облик устрашающий, глаза красные, борода, как у тигра, лицо наподобие человеческого, тело покрыто чешуей, а хвост столь длинный, что дважды оборачивается вокруг тела, проходит над головой, затем вниз меж ног и, наконец, завершается рыбьим плавником. Изображены они в красных, зеленых и черных тонах. А в общем оба чудища так искусно нарисованы, что и не верится, будто их мог изобразить индеец: даже лучший живописец Франции вряд ли сумел был выполнить эту работу с таким совершенством. К тому же рисунки находятся высоко на скале, и стоило, верно, немалых трудов забраться туда, чтобы сделать их».

Речь в данном случае идет всего лишь о типичном образце наскальной живописи индейцев, правда на редкость внушительных размеров. Изобра­жение побольше имело около восьми футов в длину и пять футов в высоту, вторая фигура, от которой к XVII столетию осталась лишь одна голова, в свое время, по-видимому, была примерно таких же размеров. Картина воскрешала эпизод победоносной битвы героя Вассатого и его воинов с исполинским мифическим существом, полузверем-полуптицей, питавшим­ся человеческим мясом. Не исключено, что легенда эта где-то в своей глу­бокой основе опирается на подлинный факт, поскольку в конце XIX сто­летия в той же скале, но повыше, была обнаружена пещера, устланная человеческими костями, слой которых достигал толщины нескольких футов.

Чудовище называли Пиасав, что означало: «Птица, пожирающая людей». Оно имело яркую расцветку и обладало такой силой, что могло поднять в воздух бизона или лошадь (последнее, по всей вероятности, добавили к древнему мифу сравнительно недавно).

Что бы там ни послужило причиной появления на скале этих рисунков, они обладали, по мнению индейцев, определенной магической силой. Нечто похожее (только гораздо меньших размеров) и сейчас еще можно обнару­жить на скалах по берегам пограничных озер между озерами Верхним и Рейни-Лейк и далее на севере, в лесах Онтарио. Еще в 1926 году автор соб­ственными глазами видел у подножия скал свежие жертвоприношения.

В сущности, Жолье и Маркетт видели лишь одно изображение из целой серии индейских наскальных рисунков и каменных изваяний, которые

имелись по соседству. Главная сокровищница туземной живописи распола­галась не дальше, как в нескольких милях отсюда. В двух местах выше по Иллинойсу были сосредоточены рисунки, а по самой Миссисипи можно было видеть вырезанные в скалах различные фигурки и предметы, и чаще всего — отпечатки голой ступни, которую индейцы Иллинойса и Миссури изобра­жали особенно охотно. Все это осталось незамеченным нашими путешествен­никами; во всяком случае, они не упоминают о каких-либо других образ­цах индейского творчества х.

Маркетт сделал грубый набросок, пытаясь «поточнее изобразить фигу­ры чудищ», но его рисунок давно уже бесследно исчез. Эскиз наскаль­ного изображения был случайно обнаружен на копии древней карты, имев­шейся у историка Паркмэна. По мнению самого Паркмэна, возможно, то была копия с оригинала Маркетта. Паркмэн собственноручно сделал для своего коллеги еще одну копию (в лучшем случае, третью). Ныне соб­ственность Паркмэна хранится в Гарвардском университете.

Наскальные рисунки близ Олтона вызывали интерес у многих последую­щих исследователей Миссисипи. Вторым после Жолье и Маркетта здесь побывал помощник Ла Саля Анри Жутель. 2 сентября 1687 года он «при­был к тому месту, где находится изображение так называемого монстра, о коем рассказывал отец Маркетт. Чудище представлено в виде двух омерзительных тел и нарисовано красной краской на плоской стороне скалы, на высоте 10 или 12 футов, что много меньше той невероятной высо­ты, о которой упоминается в сообщении» [340][341].

Еще один миссионер, побывавший здесь несколько позднее, отец Ана­стас Дуэи, довольно пренебрежительно отзывается о рассказах Жолье и Маркетта: «Говорят, будто они видели нарисованных чудищ, да таких, что самому отважному человеку стоит большого труда не отвести от них взора, и будто в их облике есть нечто дьявольское. Сие страшное чудище есть лошадь, нарисованная на скале маташией (индейское красящее веще­ство), имеются там и иные дикие звери, изображенные индейцами. Гово­рят, будто до них невозможно добраться, и, однако, я трогал всех их рукой и притом безо всякого труда». Быть может, Дуэи проплывал здесь во время половодья, и в таком случае ему было легче вскарабкаться на утес, так как нет сомнений в том, что рисунки находились на некоторой высоте над обычным уровнем реки. Тщетно убеждал Дуэи сопровождавших его индей­цев не оставлять здесь жертвоприношений. Они все же положили к под­ножию скалы табак, дабы «умиротворить Маниту», — обычай, в точности сохранившийся до наших дней в канадской провинции Онтарио.

В 1699 году сюда прибыл молодой миссионер из Квебека, миссионер довольно странный, поскольку он, судя по всему, не состоял членом како­го-либо ордена. К сожалению, индейцы не придали этому ни малейшего значения и несколькими годами позже преспокойно убили его. Спускав­шийся по Миссисипи вместе с группой других священников преподобный Ф.-Ж. Бюиссон де Сен-Ком (Sant-Cosme, или Saint-Come) также видел изображение чудовищ, перед которыми, как ему показалось, индейцы испытывали «явное благоговение» *.

Рисунки, по его словам, «почти совсем поблекли». Однако здесь он оши­бается. Они оставались еще хорошо различимы в течение последующих полутора столетий, хотя к концу этого периода несколько поистерлись. По всей вероятности, причиной заблуждения Сен-Кома послужило то любо­пытное воздействие, которое оказывал на рисунок влажный воздух: камень с нарисованными на нем фигурами впитывал влагу, и цвет рисунка слегка менялся. Старики поселенцы, которые помнили эти изображения такими, какими они были около середины прошлого столетия, подтверждают, что рисунки становятся предельно четкими в сырую погоду и едва различимы­ми в сухую. Один старик заметил о первой фигуре: «Иногда вы можете увидеть у нее крылья, иногда — нет». Этим иобьясняются те разночтения, которые мы находим в ранних описаниях. Сен-Ком побывал здесь в декаб­ре, когда воздух был, по-видимому, сухим и холодным.

В XVII столетии индейцы еще оставляли возле чудовищ бесхитростные приношения, но в XVIII они уже стреляли по ним из луков, а еще позже — и из винтовок. Первым рассказал об этом некий А.-Д. Джоунс. Он внима­тельно обследовал рисунок и насчитал «10 000 пулевых отверстий в скале».

[В XIX веке] вверх и вниз по Миссисипи плавал художник Генри Лью­ис. Из своих путевых зарисовок он составил «Панораму Миссисипи». Это было поистине уникальное полотно, такое длинное, что пришлось наклеить рисунки на ролик и прокручивать кусок за куском, миля за милей показывая зрителю великую реку. Подобное «искусство» было популярно в Европе и Америке еще в годы после гражданской войны в США. Доживи это произведение до наших дней, мы могли бы любоваться теми ландшаф­тами, которые видели Жолье и Маркетт (если не считать некоторых инородных деталей вроде пароходов и хижен поселенцев), потому что, несмотря на колонизацию Миссисипи, облик реки изменился к тому времени очень мало. Однако Генри Льюис увез панораму в Германию, где ее следы в конце концов затерялись.

К счастью, он использовал свои рисунки не только для изготовления панорамы, но сделал по ним также цветные иллюстрации, вошедшие

в работу под названием «Das Illustrierte Mississippi-Thai» («Долина Мис­сисипи в иллюстрациях»), опубликованную первоначально в Дюссельдорфе и вышедшую в Англии в 1841 году. Льюис не просто срисовал чудовище Пиасав с натуры, но и описал его. Изображение было еще отчетливо вид­но на высоте примерно 40—50 футов над поверхностью реки. Оно занимало гладкую стенку массивной, отвесной скалы голубовато-серого цвета высо­той около 100 футов. Согласно сопроводительному тексту к иллюстраци­ям Льюиса, на скале было «выписано некое животное-гибрид. Голова, из которой торчали огромные, как у оленя, рога, напоминала лисью; из спины росли крылья; оно имело длинный закрученный хвост и четыре ноги, или, скорее, четыре гигантские лапы с когтями. Сам рисунок очень груб и выполнен, очевидно, отнюдь не рукою мастера» х.

Такая способность загадочного красного пигмента долго сохраняться характерна также для аналогичных рисунков на скалах в провинции Онта­рио, где их обычно находят в местах, хоть немного защищенных от непого­ды нависающими каменными козырьками. Как долго существуют эти рисунки в Онтарио, сказать достоверно никто не может. Известно лишь, что они почти не изменились с того момента, когда белый человек впервые увидел их около 1910 года. Уже тогда местные оджибуэ считали их очень древними, и это сущая правда, потому что «так говорили самые старые индейцы». Обнаруженные в лесной глуши сегодня, эти трогательные релик­ты давно забытых верований кажутся нам странными, чуждыми глазу и даже чуточку жутковатыми. Автор и сам оставлял возле них скромные приношения.

Некий Уильям Деннис, человек ничем больше не примечательный, 3 апреля 1825 года сделал выразительный чернильный набросок наскально­го Пиасава, хранившийся затем в [одной провинциальной! семье... Ориги­нал просуществовал достаточно долго, и в Американском этнологическом обществе успели сделать с него копию [342][343].

В конце концов та часть скалы, где были «выставлены» картины древ­них художников, была разрушена руками заключенных иллинойской каторжной тюрьмы, добывавших здесь строительный камень. Позже мест­ные энтузиасты предложили было реставрировать рисунок на сохранившей­ся стенке скалы, но в итоге от этого проекта отказались и, судя по всему, поступили благоразумно. Когда в 1867 году здесь проплывал Френсис Паркмэн, он пришел в негодование, увидев, что уцелевшие каменные сте­ны изукрашены надписями, рекламирующими местное пиво.

К счастью, Жолье и Маркетт не дожили до тех дней, когда непорочная красота американского пейзажа оказалась загублена глупой рекламой.

Непринужденно беседуя о только что увиденных рисунках, они продол­жали «медленно плыть по прекрасной, спокойной и чистой воде», но уже очень скоро заметили резкую перемену в ландшафте. До сих пор, вплоть до самых окрестностей Сент-Луиса, они видели по восточному берегу реки скалистые утесы, а по западному — прерии и «низкие» земли. Иная карти­на предстала их взору теперь. Причудливо изъеденные водой и ветром известняковые обрывы подступали к Миссисипи справа, а левый берег сделался низким и ровным.

Французы плыли сейчас мимо страны, получившей позже название Американской поймы, или поймы Тиваппати. Заболоченные плодородные аллювиальные равнины широко раскинулись по восточному берегу Мисси­сипи от Олтона до устья Огайо. Этот красивый, хотя и однообразный ланд­шафт занимал пространство шириной от одной до восьми миль и по боль­шей части представлял собой «сплошные непроходимые лесные дебри». «Нескончаемая стена деревьев, ветви которых касались самых волн реки», скрывала за густой листвой высокие обрывы в глубине берега х.

Среди деревьев было много кипариса; он впервые появлялся близ устья Огайо, и его заросли тянулись вдоль Миссисипи до Мексиканского залива. «Это дерево, — писал позже один исследователь, — стройной колонной поднимается от конусовидного основания до высоты 60—80 футов и там разбрасывает в стороны многочисленные прямые ветви. Они туго перепле­таются с ветвями соседних деревьев, образуя высокий тенистый шатер». Другой путешественник утверждает (возможно, несколько преувеличивая), будто в первобытных лесах ствол кипариса «до высоты 100 футов не имел ни единой веточки». Иногда деревья отстояли друг от друга всего на четы­ре-пять футов. От стволов во все стороны выступали характерные для кипариса корневые выросты, и потому идти по такому лесу было трудно, тем более что смотреть вперед мешала высокая, в четыре-пять футов трава. Ни рев лягушки-быка, ни шалости резвых белок, ни яркое оперение порха­ющих среди листвы танагр и соек не могли скрасить гнетущего впечатле­ния, какое производил на путешественников этот мрачный лес, с его сомкнувшимися высоко над головой темными ветвями, сквозь которые едва мог пробиться луч солнца [344][345].

«Нет ничего торжественнее и печальнее кипарисовой рощи, — записы­вает один француз путешественник. — Мрак, угнетающее безмолвие, глу­бокая уединенность и таящаяся всюду опасность наполняют душу религиоз­ным трепетом. Глухая кипарисовая чаща — это целая поэма!» [346]

Кипарисовые леса по Миссисипи оставались нетронутыми вплоть до нача­ла XIX столетия, когда сюда пришли лесорубы, и тысячи мертвых стволов поплыли вниз, к Новому Орлеану.

В других местах лежали «трясинные прерии» — топи, прикрытые свер­ху тонкой корочкой, по которой охотники могли рискнуть пройти, «только двигаясь очень скорым шагом, но с крайней осторожностью, непременно ставя при этом одну ногу на корни деревьев либо на кочки камыша». Зем­ля при каждом шаге угрожающе проседала. У местных жителей вошло в привычку носить винтовку в руке, чтобы было за что ухватиться, в слу­чае если под ногой вдруг откроется вязкая топь.

Как бы ни был красив речной пейзаж, он был слишком однообразен. «Скучная ровная низина», — так назвал эту страну кто-то из путешест­венников. Определение казалось особенно верным там, где вся местность становилась как бы огромной зеленой грядой очень высокого, до 8 футов камыша. Растения стояли здесь слишком тесно, и человек с трудом прок­ладывал сквозь них дорогу. Вероятно, камыш этот в действительности был не чем иным, как обычным тростником, который в устье Огайо как раз достигал 8 футов, в то время как ниже по течению Миссисипи его высота была «20, 30 и 40 футов, и рос он целыми рощами, особенно начиная с Акан- сеа» [река Арканзас]. В «Руководстве» Азы Грей—этой подлинной биб­лии ботаников — для тростника осторожно допускается высота, равная лишь 30 футам, однако это обстоятельство не помешало майору Амосу Стоддарду упомянуть о стеблях высотой 40 футов. Прихотливо извивавши­еся по Американской пойме временные потоки местами широко разлива­лись, образуя озера с «прелестными и высокими берегами»; их воды кишели рыбой, а осенью окрестности оглашались криками перелетных птиц.

Хотя Маркетт ни словом не упоминает о диких лошадях, в последую­щие годы их табуны заполнили Американскую пойму. Возможно, их прив­лек сюда тростник, который у белых поселенцев считался хорошим зимним кормом для скота. Около 1810 года лошадей «видели иногда» на западном берегу реки Ч

Описаниями Американской поймы мы в основном обязаны более позд­ним путешественникам, которые еще в начале XIX столетия могли, вероят­но, созерцать здесь все те же девственные ландшафты, какие видели Жолье и Маркетт: местность эта сделалась уже настолько малярийной, что мало кто соглашался жить здесь. Не пощадила малярия и монахов- траппистов [347][348], поселившихся около 1805 года на холме Кахокиа, насыпан­ном некогда доисторическими «строителями курганов». Монахи скоро

погибли от малярии, но еще долгие годы место это называли Курганом монахов х.

Жолье и Маркетт, судя по всему, ничего не знали о существовании огромных доисторических курганов в штатах Среднего Запада и Миссури. Густой лес не позволял разглядеть их с реки, да и вряд ли французы, даже увидев их, проявили бы к ним большой интерес. Последующие американ­ские поселенцы, пришедшие по суше, тотчас же заметили холмы, и мно­гие фермеры нашли их плоские вершины подходящим местом для построй­ки жилых домов и хозяйственных помещений. Наводившие на людей ужас малярийные топи остались лежать далеко внизу. Сами же «строители кур­ганов и насыпей» (вероятно, предки местных индейцев), по-видимому, вымерли несколькими столетиями раньше, хотя на юге к моменту появле­ния там испанцев курганы еще возводились и использовались коренными жителями континента.

Отвесные утесы, подходившие к Миссисипи с запада, имели высоту до 100 футов. Высокие деревья венчали их вершины, и оттого утесы каза­лись еще более величественными. В ветвях темнели гнезда сарычей. Боль­шие птицы взмывали в небо и, плавно кружа над рекой, внимательно раз­глядывали проплывающие суда. По трещинам в скалах росли дикие цветы: три вида флоксов, иван-чай, традесканция и прелестный желто-белый мокасиновый цветок, пожалуй, самый красивый из всех известных северо­американских орхидей (ныне его почти не встретишь). Сквозь редкие и уз­кие просветы в сплошной стене деревьев и скал время от времени открывал­ся чарующий вид на раскинувшиеся вдали буйные прерии.

Как раз в тот момент, когда французы обратили внимание на резкую перемену в ландшафте (это произошло где-то в окрестностях нынешнего Сент-Луиса), они услыхали доносившийся снизу грохот воды, словно «то был шум порогов, куда поток увлекал челны». Это в Миссисипи влива­лась неистовая, вздувшаяся Миссури — «Толстая грязнуха», или «Пекита- нуи». Путешественники приблизились к устью Миссури в разгар июльско­го половодья, когда растаявшие за сотни миль отсюда снега Скалистых гор наконец-то показали всю таившуюся в них мощь [349][350].

«Ничего более жуткого мне не доводилось видеть прежде, — пишет Маркетт. — Множество огромных деревьев, целые стволы с ветвями, сло­вом, настоящие плавучие острова, стремительно неслись через устье реки Пекитануи. Пересечь этот поток без величайшего риска для жизни было невозможно. Вода клокотала и становилась такой грязной, что не могла уже стать чистой вновь». Через несколько лет побывавший здесь Ла Саль отметил, что Миссисипи, чистая до впадения Миссури, ниже ее устья была забита грязью, отчего вода в ней не годилась для питья.

Отец Сен-Ком спускался по Миссисипи в декабре (1699 года), когда ее притоки еще дремлют в Скалистых горах, скованные снегом и льдом, и потому он не заметил, чтобы в месте соединения Миссури с главной рекой течение было таким уж бурным. Но даже тогда, в разгар зимы, могучий приток был «столь грязен, что это не могло не сказаться на водах самой Миссисипи, которые до впадения этой реки были удивительно прозрачны».

Хотя обе реки имели единое русло, они еще долгое время текли не смеши­ваясь,— грязные, вдоль западного берега, воды Миссури и резко контрасти­ровавшие с ними прозрачные воды верхней Миссисипи — вдоль восточно­го. «Бок о бок струятся они в полной невависимости друг от друга,— пишет один путешественник XIX столетия, — и кажется, будто ни одна из них не желает соединяться с другой и каждая прилагает все силы, чтобы оттес­нить противницу. Чистые воды Миссисипи слегка окрашены в зеленоватые тона, их светлая поверхность мерцает радужными искрами, горящими на солнце ярче любых драгоценностей. А рядом — Миссури, свинцово­тяжелая, суровая и все же прекрасная в своем первобытном величии». Сегодня различие между обеими реками, пожалуй, не так сильно заметно. После сведения лесов в ее верховьях Миссисипи сделалась мутной и тем­ной. Нов 1801 году на протяжении, по-видимому, 60 миль от места слияния вода была «чистой и прозрачной, как слеза, у одного берега и грязной — у другого» х.

Коряги и плывущие по реке бревна и поныне служат серьезной поме­хой при навигации, а в те далекие дни (задолго до начала благотворной деятельности военных инженеров, взявших на себя заботу о реках и пор­тах) они представляли куда большую опасность, чем это может показаться современному американцу. Ниже Сент-Луиса на реке ежегодно наблюда­ются два пика большой воды: миссисипский — в марте-апреле, когда тают снега в верховьях самой Миссисипи, и миссурийский — в конце июня либо в начале июля, вызванный паводками в горах.

Мало-помалу воды Миссури съедали высокие крутые глинистые берега. Иногда реке требовались годы, чтобы подмыть корни какого-нибудь дере­ва, пока наконец оно не падало в воду, и поток, жадно подхватив его, не уносил вниз. Отягощенные песком корни тянули ствол на дно, а вода тем временем медленно обгрызала листья, ветви и сучья. Иногда дерево целиком зарывалось в песок, чтобы потом, в роковой для какого-либо судна миг, вдруг всплыть на поверхность. Так возникали либо топляки, полно­стью скрытые водой, разглядеть которые мог лишь опытный глаз искусно­го речного лоцмана, либо коряги, которые, подобно гигантским поплавкам, то погружались в поток, то вновь появлялись на поверхности. Когда

в 1819 году в Сент-Луис пришли первые пароходы, носовую часть их приш­лось снабдить своеобразными переборками наподобие водонепроницаемых отсеков современных океанских лайнеров, чтобы в случае пробоины в носу судно не утратило плавучести.

От устья Миссури Жолье и Маркетт приплыли к устью Уабукигу, то есть Уобаша, под которым они подразумевали Огайо. Та река, которая сегодня зовется Уобашем, конечно, не впадает непосредственно в Миссиси­пи, но некоторые индейцы и многие французские первооткрыватели счита­ли Уобаш и Огайо в его нижнем течении единым потоком (аналогично воспринимали Мононгахилу и Огайо другие путешественники).

После того как в главную реку вливались чистые воды Огайо, можно было вновь наблюдать на некотором расстоянии вниз по течению разницу между двумя потоками, ибо вся Миссисипи уже успевала стать к этому времени такой же мутной, как и Миссури. «Там, где сливаются воды Огайо и Миссисипи, — рассказывает один более поздний путешественник, — кажется, будто соединяются вместе грязная мыльная пена и чистая клю­чевая вода»

Французы, судя по всему, без опаски пили мутную речную воду, но по­следующие путешественники не решались делать этого, пока не обнаружи­ли, что «вода в Миссисипи весьма хороша, если только процедить ее». Жители Сент-Луиса, прежде чем пить грязную речную воду, отводили воды реки в сторону и давали им некоторое время отстояться. Этому правилу неиз­менно следовало каждое новое поколение. В конце концов белыми людьми овладела довольно сомнительная идея, будто мутная вода Миссури оказывает на здоровье более благотворное воздействие, чем чистая родниковая вода. В ней видели хорошее слабительное средство, а также лекарство против диспепсии. Вешняя вода считалась особенно целебной. Весной вместо обыч­ного ила сверху поступали огромные количества песка, и вода делалась густой и вязкой, окрашиваясь в белый цвет. Стоило дать ей отстояться, как песок быстро оседал (в особенности, если туда добавляли немного маи­совой муки), и вода становилась «сравнительно чистой, и только казалось, будто она слегка приправлена молоком». Успехи бактериологии и деятель­ность службы водоохраны привели к большим переменам и в этой области [351][352].

В устье Огайо было тесно от странствующих голубей и водоплаваю­щей птицы. Внимание некоего путешественника, побывавшего здесь в 1810 году, привлекли прибрежные заросли ивы, занимавшие прост­ранство почти в 40 акров. В них гнездилось столько голубей, что «под ними не только обламывались все ветви, но даже средних размеров молодые

деревца прогибались до самой земли, а земля внизу была сплошь покрыта пометом и усеяна перьями». Дикие утки и гуси совершенно не боялись человека и упрямо не желали заходить в воду, пока их туда не загоняли силой. За два часа путешественник подстрелил 15 птиц. Дикие индей­ки, не обращая на охотника ни малейшего внимания, продолжали невоз­мутимо пить речную воду, и лишь когда он приближался к ним на расстоя­ние менее 30 ярдов, начинали выказывать признаки беспокойства. Поль­зуясь такой беспечностью пернатых, первые поселенцы нередко ловили диких гусят и индюшат целыми выводками и затем без труда приручали птиц у себя на ферме 1.

Вскоре французам стали встречаться индейцы, одеждой и манерами отдаленно напоминавшие ирокезов. Хотя Маркетт никак не называет их, несомненно, это были тускарора — племя, родственное и дружествен­ное Союзу пяти племен в штате Нью-Йорк, которое примерно 150 лет спу­стя соединилось со своими родичами, и Союз пяти стал Союзом шести. Правда, ирокезов штата Нью-Йорк несколько смущал присутствовавший в речи тускарора резко выраженный южный акцент, однако Маркетт с удовлетворением убедился в том, что знание других ирокезских диалек­тов помогает ему разбирать язык тускарора.

Эти индейцы уже соприкасались с белыми людьми. Быть может, с испан­цами? Или с виргинскими еретиками-англичанами? У них было огнестрель­ное оружие, порох они хранили в стеклянных бутылях и имели всякие другие предметы, которые, по их словам, они купили «у европейцев на восточном берегу». Маркетт с грустью заметил, что «не обнаружил среди них ни одного, кто был бы обучен вере».

Плывя дальше вниз по течению (между штатами Арканзас на западе и Миссисипи на востоке), французы наблюдали вдоль обоих берегов зарос­ли высоких тополей, вязов и «белых деревьев» (тюльпанное дерево). По-прежнему они слышали рев бизонов, из чего заключили, что за стеной леса, по всей вероятности, лежат прерии. Впоследствии команды проходя­щих мимо судов не раз выходили здесь на берег, чтобы предусмотрительно запастись топливом. Путешественники видели перепелов и убили одного «небольшого попугая, у которого половина головы была красная, осталь­ная часть головы и шея — желтые, а тельце — зеленое». Речь идет о каро­линском попугайчике, который в те времена водился повсюду, собираясь в стайки по 10—12 птиц (хотя для Миссури существуют описания гораздо более многочисленных стай) [353][354].

Столь же обычным для низовьев Миссисипи и вообще для всего Юга был великолепный кентуккийский кардинал. Первооткрыватели вели оживленную торговлю перьями этой птицы, ставшими со временем весьма

популярными у европейских модниц. К счастью, мода на них успела прой­ти прежде, чем кентуккийский кардинал разделил печальную участь белой американской цапли; ее брачное оперение было столь сказочно красивым, что весь вид подвергся в XIX столетии почти полному истреблению во славу тогдашних красавиц и их шляпок. В наши дни численность обоих видов заметно увеличивается, а кентуккийский кардинал за последние 30 лет распространился далеко на север от линии Мейсона — Диксона [355][356].

Державшиеся вначале враждебно индейцы вскоре прониклись к чуже­странцам доверием и рассказали Жолье и Маркетту о «большой деревне под названием Акамсеа» — Арканзас, лежавшей, по-видимому, неподале­ку от селения Гуашоя, где за 130 лет до того умер Сото. Акамсеанские индейцы оказались людьми «весьма обходительными и щедрыми, готовыми поделиться всем последним, что у них было», правда, имели они не так уж много, хотя страна их была богата и плодородна. Они не отваживались охотиться на бизонов, опасаясь нажить могущественных врагов (ситуация, аналогичная той, какую наблюдали полутора столетиями позже Льюис и Кларк в стране шошонов), но широко возделывали маис, который в этом благодатном климате давал по три урожая в год. Маркетт видел здесь маис «и спелый, и только что пробившийся сквозь почву, и уже в крупных почат­ках». Ученому патеру, несмотря на все его лингвистические познания, язык этих индейцев показался «весьма трудным». «Невзирая на мои отчаянные попытки, я не сумел добиться верного произношения некоторых слов».

Маркетт не знал, что в Америке тех дней насчитывалось по меньшей мере 35 различных языковых семей, отнюдь не более близких друг другу, чем, скажем, английский русскому. Это были совершенно обособленные языки, без каких бы то ни было общих корней, резко отличавшиеся друг от друга, подобно тому, как семитские языки отличаются от индоевро­пейских. Какой-то исследователь обнаружил, что в одном лишь штате Орегон коренные жители говорят на 30 различных языках 2.

Маркетт, достаточно искушенный в языках алгонкинской и ирокезской групп, столкнулся сейчас с новой для себя лингвистической группой (быть может, каддоанской). Языки, входившие в нее, были совершенно не похо­жи на уже известные ему. Маркетту просто повезло, что в свое время он сумел объясниться с тускарора (если, конечно, это были тускарора), говорившими на одном из языков ирокезской группы, но после этой встре­чи Маркетт, по-видимому, стал чересчур самонадеянным и уверовал в свою способность объясняться с любыми индейцами.

Тем временем Жолье и Маркетт устроили на берегу совет. Из рассказов индейцев следовало, что они приближаются к побережью Мексиканского залива — исконно испанской территории. Поэтому французы пришли к выводу, что свою главную задачу — исследовать Миссисипи и определить местонахождение ее устья — они в конце концов выполнили. Река, несом­ненно, впадала в Мексиканский залив, а не в Тихий океан, на что они надеялись, и не в «воды Виргинии», чего они опасались. К тому же фран­цузы знали, как подозрительно смотрят испанцы на незваных иностранцев. «Попади мы в руки испанцев, они, вне всяких сомнений, посадили бы нас в тюрьму — и это в лучшем случае, — а последнее грозило бы утратой всех плодов нашего путешествия, ибо мы не смогли бы ничего сообщить о нем». Следовало помнить и о том, что индейцы, жившие ниже по Мисси­сипи и находившиеся под влиянием испанцев, в любую минуту могли про­явить враждебность по отношению к французам.

Итак, эти двое приняли решение возвращаться, и 17 июля отряд двинул­ся в обратный путь вверх по реке, «изо всех сил борясь со встречным тече­нием». В этом нет ничего удивительного, поскольку французы плыли по Миссисипи в разгар половодья и скорость течения достигала, по всей вероятности, пяти-шести миль в час. Недалеко от Олтона они свернули в реку Иллинойс, не преминув заметить, что прежде «не видели ничего, что могло бы сравниться с этой рекой по богатству лежавших по ее бере­гам земель с их прериями, лесами, многочисленными озерами и реками, диким скотом [бизоны], оленями, дикими кошками, дрофами [дикие гуси], лебедями, попугаями [все те же каролинские попугайчики] и даже бобра­ми». Перетащив волоком челны, французы достигли озера Мичиган и в сентябре [1673 г.] возвратились в Грин-Бей, который покинули в июне.

Отныне вся Миссисипи, исключая лишь участок выше устья Висконси­на, была пройдена белым человеком. Люди Сото проплыли по ней от Аркан­заса до самого устья. Жолье и Маркетт проделали путь от Висконсина до Арканзаса. Вслед за ними в низовьях Миссисипи побывал Ла Саль, нашедший здесь свою могилу. Все другие путешественники были людьми дела, и у них не оставалось времени на то, чтобы описывать местные ландшафты.

Жолье немедленно отбыл в Квебек, забрав с собой дневники и карту. Горя желанием как можно скорее рассказать властям обо всем, что им дове­лось увидеть, он сделал попытку проскочить последние пороги, вместо того, чтобы обойти их по суше. Челнок Жолье перевернулся, все докумен­ты погибли, а сам он был спасен лишь после четырехчасового пребывания в водах реки Св. Лаврентия. Однако, по всей вероятности, он оставил Маркетту копии бумаг и немедленно по прибытии в Квебек по памяти записал историю их плавания, хотя с течением времени и эти документы бесследно исчезли.

Перенесенные трудности и лишения вконец подорвали здоровье Маркет­та, чья плоть оказалась куда слабее духа. В ноябре 1674 года он предпринял путешествие к иллинойским индейцам с намерением вновь заняться в тамош­них землях миссионерской деятельностью. В дороге он опасно занемог, но вскоре оправился от болезни, прибыл в поселение индейцев, выступил перед ними с проповедями, а затем вышел в обратный путь к озеру Мичиган. Когда отряд проплывал мимо «устья какой-то реки, на берегу которой виднелся холм, показавшийся ему подходящим местом для погребения», Маркетт, понимая, что час его пробил, приказал людям высадиться на берег.

Доблестный священник исповедал своих спутников, обещал не забывать их на небесах, составил список собственных прегрешений с тем, чтобы бумагу переправили духовному лицу более высокого сана, а затем велел людям немного отдохнуть, обещав позвать их, когда почувствует, что умирает. Прошло часа два-три, и они, услышав, что он зовет их, прибли­зились к его ложу, держа в руках распятие. Он умирал с открытыми гла­зами, но взгляд их был устремлен не на распятие.

19.

<< | >>
Источник: Дж. Бейклесс. АМЕРИКА ГЛАЗАМИ ПЕРВООТКРЫВАТЕЛЕЙ. Перевод с английского 3.М. КАНЕВСКОГО. Редакция и предисловие. И.П. МАГИДОВИЧА МОСКВА 1969. 1969

Еще по теме «Отец вод»:

  1. Тема 16. Производство по делам об административных правонарушениях
  2. 3.1. Формирование стратегии развития системы персональных финансов
  3. ГЛОССАРИЙ
  4. Анализ содержания учебного материала школьных учебников с позиции их ориентации на достижение личностных результатов обучения
  5. Введение
  6. Глава I. ОПТИЧЕСКИЕ АНОМАЛИИ В КРИСТАЛЛАХ.
  7. 2. Права и обязанности сторон по договору купли-продажи.
  8. ГЛАВА 2. ИССЛЕДОВАНИЕ СОДЕРЖАНИЯ И СТРУКТУРЫ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ДЕФОРМАЦИИ ЛИЧНОСТИ СУБЪЕКТА ТРУДА (МЕНЕДЖЕРА КОММЕРЧЕСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ)
  9. 34. Наем жилого помещения на коммерческой основе: юридическая характеристика, элементы, срок, отличие от договора социального найма.
  10. Приложение 17.
  11. Антонов Ярослав Валерьевич. Электронное голосование в системе электронной демократии: конституционно-правовое исследование. Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Москва - 2015, 2015
  12. Рентгенофазовый анализ
  13. З.ИСЛАМОВ. ОБЩЕСТВО. ГОСУДАРСТВО. ПРАВО. (Вопросы теории) Ташкент, «Адолат» - 2001, 2001
  14. Фигуры, промежуточные между кругом и правильными многоугольниками