<<
>>

Маниту на Манхаттане

Хотя в 1524 году Верраццано и за- ходил в Нью-йоркскую гавань, он не сделал в тот момент попытки под- няться по Гудзону и оставил нам весьма скудное описание того, что

видел. Очень может быть, что годом позже Эстеван Гомес, португалец на испанской службе, также бросал якорь в этой бухте [210].

Краснокожие обитатели Нью-Йорка не придавали большого значения визитам белых людей. Странно одетые бледнолицые существа приплывали в крылатых каноэ, задерживались на день или два, а затем вновь уходили за «большое море» и вскоре полностью исчезали из памяти манхаттанцев, погруженных в круговорот повседневных дел и забот: охоту, рыбную ловлю, сбор моллюсков.

Индейцы Маннахаты и ведать не ведали о других белых людях, плавав­ших в других крылатых челнах, которые вот уже в течение ста с лишним лет ухитрялись каким-то образом не замечать величайшую на восточном побе­режье материка гавань. Несомненно, зоркие темные глаза индейцев видели Себастьяна Кабота, когда в 1498 году тот бодро проследовал мимо, но необ­ходимо помнить, что острова Статен и Лонг-Айленд скрывают устье Гуд­зона и бухту Аппер-Бей от взора мореплавателя, как бы близко от берега он ни находился. Корабль Кабота шел далеко в открытом море, и не муд­рено, что с такого расстояния бухта Лоуэр-Бей должна была казаться лишь неглубокой вмятиной в тянущемся на сотни миль монотонно лесистом бере­ге. Безопасности ради Кабот держался как можно дальше от незнакомого берега, и ему, разумеется, и в голову не приходило, какую блестящую воз­можность упускает он в этот момент. В 1498 году индейцы вряд ли были в состоянии просигнализировать ему, даже если бы у них и появилось такое желание.

Что касается других мореплавателей, то они вовсе не пытались достичь области среднеатлантических штатов. Джордж Уэймут в 1602 году, Мартин Принг в 1603, Шамплен в 1604 и 1605, капитан Джордж Попхэм в 1606,

капитан Джон Смит в 1614, а также множество безвестных рыбачьих судов побывали у массачусетского берега, но редко кто из них шел дальше на юг.

Возможно, ни один не доходил даже до Род-Айленда.

От островов Вест-Индии и из Мексиканского залива посылали свои корабли в неведомые северные воды испанцы. Бухта, открытая ими в начале XVI столетия и названная заливом Санта-Мария, возможно, и есть совре­менный Чесапикский залив. В 1556 году они как будто сделали попытку основать на ее берегах колонию. Аксакан — испанское поселение 1570 года— почти несомненно располагался в Чесапикском заливе, где в 1573 году побывал Педро Менендес Маркес. Однако золота в той стране -опреде­ленно не было, и дальше на север испанцы не пошли. Правда, загадочные «Пемакидовые мостовые» и некоторые другие найденные одновременно с ними реликвии, быть может, свидетельствуют о существовании на территории штата Мэн в течение очень недолгого времени испанского поселения, но это предположение до сих пор не подтверждено никакими документами.

Когда вслед за испанцами сюда пришли первые виргинские колонисты, их ждало слишком много трудностей в их собственных поселениях, чтобы они еще отважились продвинуться вдоль берега на север. Даже бесстрашный капитан Джон Смит не заходил дальше Чесапикского залива и низовьев Саскуиханны, а все последующие плавания совершил в пределах вод, омывающих берега Новой Англии.

Вот почему в то время, как жадные исследователи наводняли студеный Север и солнечную Флориду, лежащие на полпути между ними Нью-Йорк и среднеатлантические штаты — жемчужина из жемчужин! — оставались неизвестными дольше, чем любой другой район восточного побережья. По бескрайним равнинам Запада уже разнеслась весть о белых людях из Мексики и их деяниях. На севере индейцы, жившие по берегам Великих озер и далеко за ними, очень скоро прослышали о французах. Но не так легко было молве о пришельцах проникнуть в дремучие леса центральных штатов. В результате здешние индейцы не имели контактов ни с французами с реки Св. Лаврентия, ни с английскими колонистами из Виргинии.

Лакая счастливая изоляция не могла длиться вечно, и именно французы (продвигаясь по суше, а затем вниз по Гудзону) в скором времени непре­менно положили бы ей конец, не поднимись вверх по реке Генри Гудзон, прокладывавший путь для своих голландских хозяев.

В тот самый момент, когда Гудзон плыл на юг вдоль берегов Новой Англии, Шамплен, находив­шийся далеко в глубине материка, уже начинал свой поход. Французам не удалось осуществить колонизации земель вокруг Нью-Йорка только потому, что первым туда пришел Гудзон.

Теперь понятно, почему и 3 сентября 1609 года остров Маннахата (то, что сегодня называют Бронксом, Бруклином, Куинсом, Лонг-Айлендом и Джерсийским побережьем) оставался таким же зеленым и лесистым, таким же нетронутым и мирным, что и прежде. Леса, покрывавшие большую часть

его поверхности, состояли главным образом из гигантских дубов («деревьев, более великолепных, могучих и высоких, и представить невозможно»), тополей, орешника-гикори и многочисленных сливовых деревьев, которые тогда, в сентябре, были синими от плодов х.

Сам Манхаттан был «изрезан заливами, бухточками и речушками». Путешественника окружали прелестные лесистые ландшафты, однако деревья не сплошь покрывали остров, а перемежались зелеными лужайками и поросшими травой неглубокими лощинами. «Много ручьев с пресной водой бежит через эту местность, вода приятна на вкус и годится для питья и зверю, и человеку; ручьи восхищают взор, дышат прохладой и манят отдохнуть». Полагают, что по меньшей мере 100 таких ручьев и сейчас еще текут под землей, навсегда скрытые от белого света слоем асфальта, бетона и стали нынешнего Манхаттана. К северу местность становилась более открытой, лес расступался, давая место обширному, площадью около 150 акров, лугу, орошаемому «очень чистым потоком». Затем лес вновь смыкался и с обеих сторон вплотную подступал к реке. Кое-где росла дикая вишня, а вскоре после прихода белых людей повсюду в изобилии зацвел ускользнувший на волю из посаженных человеком садов персик. Полевые цветы источали тонкий аромат. Как рассказывает [голландец] Яспер Данкертс, он и его товарищ во время прогулки по острову Манхаттану «в какой-то момент вдруг ощутили в воздухе сладчайший запах и остановились в недоумении, ибо не понимали, что бы это такое могло быть?»

Южная оконечность острова была в те дни острее и уже, чем сегодня (впоследствии белый человек навез сюда немало грунта), и в этом месте к берегу причаливали челны.

Через весь остров на север шла, разветвляясь, широкая тропа, и не исключено, что и Бродвей и некоторые другие беспо­рядочно бегущие на север улицы сегодняшнего Нью-Йорка следуют индей­ским тропкам, проложенным еще в незапамятные времена. Замысловатые повороты Перл-стрит повторяют извивы русла древней Ист-Ривер.

На месте Кэнел-стрит располагались ручей и болото, в Чарлтоне и Ва­рике высился холм под названием Ишпатена (нынешний Ричмонд-Хилл), пространство между Пятой и Восьмой авеню было сильно заболочено. В Уэст-Сайде воды Гудзона доходили до Гринвич-стрит, а выше Сороковой улицы остров представлял собой сплошные леса и болота, «пригодные лишь для охоты». И хотя со временем и эта земля была возделана, никакого стро­ительства здесь не велось в течение целых столетий. Джордж Вашингтон бранью встретил свои отступающие войска на маисовом поле у перекрестка Пятой авеню и Сорок второй улицы и удерживал их, пока не удалось отбить натиск англичан.

1 J. Franklin Jameson, Narr. of New Netherland, p. 38, 103—105; «Jour­nal of Jasper Danckaerts» (James and Jameson, eds.), p. 64; D. D e n t о n, Brief descr. of N.Y. (Gowans, ed.), 1845, p. 26, 27.

Над заливом, как и в наши дни, хлопая крыльями и пронзительно крича, летали чайки, но тогда, кроме них, здесь обитало много других птиц, с тех пор давно уже покинувших дикий хаос бетона и стали. Столь бесчисленны были в ныне исчезнувших лесах пернатые, что, как сообщается в одном ран­нем документе, «человек лишь с огромным трудом мог передвигаться там из-за свиста, шума и трескотни. Кто не ленился, ловил птиц почти без труда».

Американские певчие воробьи, виреоны, славки заполняли светлые лес­ные опушки и избегали темного леса. По Пятой авеню шествовали олени. Ярким алым цветом вспыхивало вдруг оперение пролетавшей танагры. В небе парили ястребы, они поднимались ввысь, а затем устремлялись к зем­ле, и, завидя их, мелкие птахи бросались врассыпную, ища спасения в густом подлеске или в сплетении виноградных лоз, обвивавших громадные деревья. В ручьях полоскались зимородки. В прозрачной выси парил белоголовый орлан, не столь опасный для остальных птиц, как это можно бы предполо­жить. Сие царственное создание питало отнюдь не царственную страсть к всевозможным отбросам, которые повсюду раскидывали индейцы; птица не гнушалась и дохлой рыбой, гнившей по берегам. Над Гудзоном, над несметными косяками рыбы носились скопы. Они то и дело камнем падали в поток и тут же взлетали, оглушительно хлопая крыльями, цепко держа в когтях лосося или осетра (ныне не известного в этих водах), шэда или кефаль.

Пролив Te-Нарроус образовывали высокие лесистые мысы с редкими маисовыми полями. Говернорс-Айленд [остров Губернатора] представлял собою великолепную ореховую рощу (по всей видимости, гикори), что и дало острову его название Нат-Айленд [«nut», англ.— орех]. Сплошные кустар­никовые заросли, почти без единого дерева, покрывали остров Кони-Айленд.

На восток протянулся Лонг-Айленд [Длинный остров], славившийся «многочисленными чудесными долинами, где росла отменная трава». Долины окружали леса из вяза, дуба, орешника, можжевельника, хвойных деревьев, клена, сассафраса, бука, лещины и каштана, чьи «обильные плоды шли на корм свиньям». Один из ранних путешественников упоминает даже о падубе. В центре острова лежала «поросшая превосходными травами» открытая равнина размерами примерно 4 на 16 миль. Район Хэмпстеда всегда был безлесным, но подавляющую часть острова, по свидетельству одного ямайского путешественника середины XVII столетия, покрывали леса.

Вероятно, страна эта была необычайно привлекательна, поскольку дальше тот же автор пишет: «Здесь на свободе растут тутовая ягода, хурма, крупный и мелкий виноград, черника, клюква, слива нескольких сортов, малина и земляника. Последней в июне такое изобилие, что поля и леса становятся красными от ягод. Узнав, что земляника созрела, жители тотчас вооружаются бутылями с вином, сливками и сахаром, а затем каждый муж-

чина сажает на лошадь позади себя женщину, и они неистово скачут в поля и не уходят оттуда до тех пор, пока не снимут с них красное одеяние и не вернут им их былое обличье».

Как и Манхаттан, Лонг-Айленд был полон «певчих птиц самых разно­образных видов. Их щебет дружной разноголосицей звучал в ушах путе­шественников, а сидевшие в каждой заводи и в каждом ручье зеленые лягуш­ки, желая принять посильное участие в общем концерте, издавали громкие неблагозвучные трели». В мае леса и поля «причудливо украшались розами и бесчисленным множеством цветов».

Остров Статен был сырым и лесистым. По его южной стороне тянулась широкая равнина с солеными низинами и полосой маршей. Западный берег острова был также сырым и низким. Как и Манхаттан, Статен имел изрезанную береговую линию, с многочисленными мысами и глубоко вдаю­щимися в сушу бухтами и устьями рек. Деревья в лесу стояли так часто, что их кроны заслоняли небо. В лесах и у зубчатой кромки берега обитали дикие индейки, гуси, бекасы и «лесные курочки» — по-видимому, воротнич- ковый рябчик. Тысячи «менхаденов» (мелкая рыбешка, которую ловят и в наши дни,— она идет на удобрения и из нее получают жир) догнивали на приморских пляжах; орлы с жадностью набрасывались на обезображен­ные рыбьи останки. Стадами в 25—30 голов бродили олени. К самому берегу моря подходила высокая песчаная дюна.

Западнее, уже в штате Нью-Джерси, плесы нижнего течения реки Рари­тан образовывали широкие болота с плакучей ивой по берегам. На их месте позже поднялись заводы и фабрики. Поблескивала вода в многочисленных болотах и озерках на Маннахате. Особенно много было их на Вашингтон- сквер. Воды Минетты манили к себе стаи водоплавающей дичи. Устье Гудзона и бухта Ньюарк кишели гусями и утками. Они зимовали здесь с сентября по апрель, а каждое лето возвращались на канадские озера. На более удаленные от побережья водоемы прилетали «лебеди». Всюду води­лась «белая и серая» цапля. Дикая индейка в Нью-Джерси достигала веса 30—40 фунтов; изнуренную частыми короткими пробежками птицу можно было ловить голыми руками. Стаи странствующих голубей были «такими многочисленными, что свет мерк, когда они летели по небу», лисы же охо­тились на них, «словно на кур».

Один из жителей Лонг-Айленда Даниэл Дентон писал, что за полосой болот оба берега реки Раритан были «украшены просторными лугами». Большую часть Нью-Джерси занимала «цветущая равнинная страна, сво­бодная от камней [автор вырос в Коннектикуте!][211] и однообразно ровная. В ней растет много славных деревьев, и земли эти отлично орошаются: обычно через каждую милю пути, а то и чаще можно встретить ручеек или речушку». Трава на открытых равнинах доходила человеку «до пояса» х.

В нескольких милях от моря находится живописный водопад Пассейик, оставшийся неизвестным первым белым обитателям Нью-Йорка и описан­ный лишь в 1680 году. По соседству с ним жила тогда лишь одна индейская семья. Здесь река Пассейик наталкивалась на «большую голубую скалу, разорванную рекой на две наклонные глыбы». Сквозь щель в скале поток шириной восемь-десять футов срывался вниз по гладкой отвесной стене с высоты 80 футов (как считал один европейский путешественник, хотя в действительности она ближе к 50).

Эндрью Бёрнеби, странствующему английскому священнику, побывав­шему здесь в середине XVIII столетия, водопад Пассейик показался очень живописным: «Река имеет в ширину около 40 ярдов, и течение ее очень быстрое, пока она не достигнет глубокой расселины, иными словами—трещи­ны, пересекающей ее путь, и отсюда единым потоком с высоты свыше 70 футов она с шумом низвергается вниз. У трещины той есть выход только с одного конца, и вода с невероятной скоростью устремляется туда под острым углом к своему первоначальному направлению». В россыпях брызг Бернеби наблюдал сразу две радуги, а чуть выше по течению реки священник обнаружил еще один водопад, не столь грандиозный, но не менее красивый: «Он просто изумителен; вода плавно переливается каскадами через камен­ные уступы высотой в два-три фута каждый, весьма оживляя пейзаж».

Колоссальные болота [к северу] от Джерси-Сити в те времена были, по-видимому, еще более обширными, чем сейчас. Здесь индейские женщины обычно пополняли запасы ситника, из которого плели циновки. Они покры­вали ими земляные полы в своих жилищах, и это несколько скраши­вало убогость манхаттанских «квартир». На этих топях, а также в окре­стных речках и ручьях обитало множество ондатр. Жаркое из мяса этих зверьков некоторые белые первопоселенцы находили очень вкусным.

По соседству жили бобры. Из нескольких сшитых вместе бобровых шкурок получалась отличная теплая и просторная одежда, а большие плоские хвосты бобров ценились равно и белыми и индейцами как отменное лакомство. «Вареный хвост бобра превосходен на вкус и не менее жирен и сладок, чем телячья мозговая косточка»,— записывает один английский путешественник XVII столетия. Скупщики пушнины вскоре убедились в том, что поношенные меховые одежды индейцев, обильно пропитавшиеся жиром, которым их владельцы смазывали свое тело, оказывались несрав­ненно лучше свежих бобровых шкурок. Туземцы же приходили в изумле­ние, смешанное с презрением, когда узнавали, какую бешеную цену предла­

гают им белые за их старые платья. (Заметим, к слову, что молодого бобра легко приручить. В Бостоне в XVII столетии жил бобер, который «расхажи­вал по улицам, а в должное время сам возвращался домой».) В соседнем Коннектикуте, особенно в окрестностях Нью-Хейвена, почти каждую речку перегораживали сооруженные бобрами плотины.

В штате Нью-Джерси, выше по Гудзону, и в примыкающих к штату Нью- Йорк участках Коннектикута жили олени и черные медведи (барибалы); возможно, время от времени здесь проходил какой-нибудь бродяга-лось. В верхушках деревьев, рядом со своими болтливыми кузинами — серой и гудзонской бурундуковой белкой — резвилась североамериканская чер­ная белка, ныне почти полностью исчезнувшая (хотя и сейчас еще несколько зверьков обитает в студенческом городке Нью-Йоркского универси­тета).

Восточные леса населяли дикобразы. Еще в 1675 году была распростра­нена легенда о том, будто они могут стрелять в прохожих своими иглами: «Очень злое существо и опасное,— пишет Джон Джосселин,— оно выпу­скает град игл» х.

ч/Прозрачные воды гавани и солоноватые низовья Гудзона—таин­ственной приливной реки, которая, как думали индейцы, попеременно текла то в одном, то в другом направлении,— кишели рыбой. Она жадно хватала любую, самую грубую приманку, наколотую на примитивный костя­ной крючок. Рыбу ловили также в запрудах или сетями, сплетенными из во­локна ваточника инкарнатного (индейская конопля). Индейцы ставили сети поперек Гудзона. Грузилами были камни, на поверхности сеть удерживали маленькие кусочки дерева, а поплавком служила резная «деревянная фигур­ка, изображавшая дьявола». Осетр поднимался вверх по Гудзону до Олбани, а по Мохоку — до водопада Кохос. Один странствующий пастор еще в 1796 году_ видел осетров длиной семь футов; в более ранние времена такую рыбу отнюдь не посчитали бы чересчур крупной[212][213].

“Устриц и других съедобных моллюсков, мидий, омаров, крабов можно было собирать здесь с тем же успехом, как и в Новой Англии. Нью-йорк­ские устрицы достигали изрядных размеров, иногда восьми-десяти дюймов в длину и трех-четырех дюймов в ширину, и, чтобы съесть такую устрицу, требовалось сделать «несколько укусов». Еще во времена войны за незави­симость «устрицы Гованус говорят, целого фута в длину, причем обитали колониями по 10—16 штук.

лучшие во всей стране» — достигали, как

Вероятно, в годы войны за независимость омары и в самом деле покину­ли воды Нью-йоркской гавани и не возвращались туда вплоть до 1800 года. Местная легенда считает причиной этого «исхода» ракообразных грохот

канонады во время лонг-айлендской баталии. Но быть может, здесь мы про­сто имеем дело с одной из тех загадочных миграций водной фауны, которые не в состоянии как следует объяснить ни один биолог х.

По рекам, в глубь страны поднимались до самого Олбани киты. Едва был основан [голландский поселок] Ренсселерсвик, как в Гудзоне, непо­далеку от берега, появилась «некая рыба больших размеров, белоснежная, с округлым телом, выдувающая из головы воду». За этим прародителем Моби Дика [214][215]вскоре последовал 40-футовый кит, на сей раз обычного темного цвета, севший на мель в устье Мохока. В бухте Лоуэр-Бей и в при­брежных водах Лонг-Айленда всегда водились киты. (Отдельные, отбив­шиеся от стада киты, случается, заплывают сюда и ныне [216].)

Над Большим Нью-Йорком царила тишина пустыни, нарушаемая порой лишь щебетом птиц да редкими вскриками обычно таких осторожных лесных животных. По ночам над уснувшими индейскими деревнями, над крытыми корой хижинами разносилось гулкое уханье виргинского филина. Иногда раздавался вой волков, но даже в те времена их, вероятно, было здесь не так уж много — индейцы заселили эти земли слишком плотно, их деревни были разбросаны там и сям вдоль побережья и на островах [217].

Весной и в редкие летние дни ручьи и болота оглашались устрашающим низким гудением, приводившим в изумление не привыкших к подобным звукам белых. Но это были всего лишь лягушки, «размерами в целую пядь, которые по вечерам начинали звучно и неприятно квакать».

По спокойным водам гавани вместо грузовых судов, трансатлантических лайнеров, буксиров, барж и паромов хлопотливо сновали тогда, легонько покачиваясь на волне при малейшем порыве свежего ветра с моря, бере­стяные челны и однодеревки индейцев. Где-то в окрестностях Касл- Уильям стоял обнесенный частоколом индейский форт, но нет никаких сведений о том, осаждали ли его когда-нибудь враждебные племена.

Когда смоляно-черная глухая ночь спускалась на безмолвный Нью- Йорк, на рассеянные по берегам гавани и пролива деревни,— всюду, куда ни глянь, вспыхивал мерцающий свет костров. Индейцам не было нужды таиться — могущественный Союз пяти племен охранял покой своих под­данных. Правда, огонь был едва виден, но только потому, что краснокожие обычно раскладывают крошечный костер и с необыкновенным искусством поддерживают в нем пламя. Молчание ночи лишь изредка нарушалось отголосками веселой пирушки на Маннахате. Порой с Бродвея доносились громыхание тыквенных бутылей, гулкий бой обтянутых оленьей шкурой

барабанов, возгласы танцоров, звуки диких туземных песен и шарканье обутых в мокасины ног по плотно убитой земле. —

3 сентября 1609 года эта жизнь с ее тысячелетним укладом переменилась раз и навсегда, хотя ни один человек — и даже сам Генри Гудзон вместе со всем экипажем парусника «Полумесяц», состоявшим из англичан и гол­ландцев,— еще не осознавал, что в то утро рождалась столица Нового СветаЛВзметнувшиеся ввысь здания, подпирающие собою небо, уличная сует^Гвонь газолина, автобусы, такси, лимузины, тоннели метрополитена, пробуравившие гранитный фундамент Маннахаты и, словно земляные черви, проползшие под илистым дном Гудзона, снующие будто муравьи человече­ские существа, поглощенные повседневными мелочными заботами, пестрые огни Среднего Бродвея, остроконечные башенки Нижнего Бродвея, величе­ственные дворцы на Пятой авеню — вот что означало появление маленького двухмачтового парусника! гЯркая окраска судна несколько потускнела под ударами соленых брызг, а его грубо сколоченный нос с остроконечным бушпритом то и дело неловко зарывался в пенящиеся волны океана.

Человек, стоявший на юте, жадным взором вглядывался в поросшие лесом берега. О нем известно довольно мало. Генри, или. Гарри, Гудзон (за исключением снарядивших его голландских купцов, Гудзона никто не называл Хендриком) был храбрым и искусным моряком. Впервые его имя'упоминается 19 апреля 1607 года, «когда он вознамерился четырьмя днями позже выйти в море на поиски прохода через Северный полюс в Ки­тай». Это плавание оказалось неудачным, равно как и другое, состоявшееся год спустя. Теперь_Гудзон проводил свою третью исследовательскую экспе­дицию, на сей раз находясь на службе у Амстердамской торговой палаты х.

За приближением голландского судна следили темные глаза индейцев, сверкавшие на разрисованных краской лицах. Далеко у входа в гавань по воде медленно скользило нечто удивительное и исполинское для глаза индейца. Сначала предмет казался темным, с огромными белыми крыльями. Когда же он приблизился к берегу, то приобрел вдруг яркую расцветку, а крылья его казались теперь еще белее под яркими солнечными лучами.

Много позже престарелые индейские воины поведали эту историю «моравскому брату» Джону Хеккевелдеру. Вряд ли их рассказ был вполне точен, 150 лет — немалый срок, но самую суть они передали верно, сумев сохранить чувство восторженного изумления перед величием того истори­ческого момента. ■'

Появление «Полумесяца» произвело на индейцев громадное впечатление. И хотя рассказ о нем, передаваемый из поколения в поколение в долгие часы сидения у костра, и был с годами приукрашен, он все же в глав ном неплохо совпадает с записями из дневника одного из офицеров Гудзона. Его подтверждает также очень древний голландский документ,

1 G. М. Asher, op. cit., р. 173; «N.Y. Hist. Colls.» (NS), I.

составленный на основе беседы со стариками индейцами, видевшими в свое время прибытие «Полумесяца», и опубликованный менее, чем через 50 лет после описываемых событий. Хеккевелдер прав, когда говорит, что сообщение индейцев «столь же достоверно, как и любая другая история подобного рода».

Согласно рассказу туземцев — полуправде, полувымыслу,— группа индейцев в долбленых каноэ ловила рыбу в том месте, «где море становится шире» — иными словами в водах бухты Лоуэр-Бей. Вдруг в волнах, «на да­леком расстоянии от себя они заметили нечто невероятно большое, плыву­щее по воде. Ничего подобного они никогда не видывали прежде». Поэтому, поспешно пристав к берегу, они созвали соплеменников, чтобы те взгля­нули на чудо. На берег высыпали толпы индейцев.

Теперь каждый мог видеть странное сооружение, но никто не знал, что это такое. Строилось множество догадок, «некоторые заключили, что это либо диковинная огромная рыба, либо иное животное; другие полагали, что это, должно быть, очень большой дом». Вскоре стало ясно: чем бы там ни был сей необыкновенный предмет, он приближается к берегу. ^/'Несомненно, настало время предупредить остальных индейцев, живших в деревнях, разбросанных по берегу материка и островам. По лесным тро­пам ринулись гонцы. В заливе засуетились, заметались челны. На берегу продолжали появляться все новые толпы индейцев. Не оставалось ни малей- 'шего сомнения в том, что таинственное нечто движется прямо на них. Теперь оно казалось «огромным челном или домом», таким громадным и ве­личественным, что жить в нем мог, пожалуй, один лишь маниту [дух — покровитель алгонкинов]. Быть может, сам Великий Дух, Властелин Жизни, шел навестить своих краснокожих детей? А если так, то что делать? Как подостойнее принять сошедшее на землю божество?

Спешно был созван совет вождей, дабы обсудить ритуал предстоящей встречи. Пока шаманы неистовствовали, выкрикивая заклинания, а жен­щины готовили угощение, вожди, пребывавшие в немалой растерянности, в конце концов решили, что правильнее всего начать танцы. Ведь танцы — такой религиозный обряд, который почти наверняка будет кстати в любом, пусть даже из ряда вон выходящем случае.

Когда — правда, «в некотором замешательстве» — начались танцы, к вождям примчались гонцы с вестью о том, что таинственный предмет на самом деле оказался разноцветным плавучим домом (в те времена голланд­ские корабли имели окраску веселую и пеструю) и, жил в нем маниту или нет, но в доме полно живых существ.

Посыльные принесли свежие новости. Существа эти и впрямь очень странные. С берега уже хорошо видно, что таинственные создания «самого разного цвета». И одежда на них тоже диковинная. Тот, кто с ног до головы одет в сверкающий красный наряд, должно быть, и есть сам маниту. В дей­ствительности, то был капитан Генри Гудзон в парадном платье — красном мундире с галунами.

«Плавучий дом» приблизился к берегу, и индейцы услыхали, как находя­щиеся там странные существа что-то прокричали на незнакомом языке. Никто из индейцев ничего не понял, но они тоже покричали в ответ, что свидетельствует лишь об их хороших манерах. Правда, некоторые уже хотели было бежать прочь и укрыться в лесной чаще. Другие, однако, опасались, что это может обидеть пришельцев, которые непременно разыщут и убыот беглецов. Лучше уж проявить твердость, а там — будь что будет! Разве не является мужество главным украшением воина?!

По мере приближения «плавучий дом» все более делался похожим на ог­ромный челн. Но вот он остановился, и его белые крылья странно затрепе­тали. В следующее мгновение от него отделился челнок поменьше. Древнее нью-йоркское предание гласит, что Генри Гудзон впервые ступил на амери­канский берег на Кони-Айленд, напротив Грейвсенда (Лонг-Айленд). Он^ был весь в красном, его мундир ослепительно сверкал, и это немало озада­чило индейцев. (Гудзон, как мы помним, достал ради такого случая лучшие' свои одежды, расшитые золотыми галунами.)

Индейцы увидели, как один из слуг принес «маниту в красном» большую хокхак, то есть тыкву (иными словами, бутылку или графин). Тот налил себе какой-то странной жидкости, выпил, а затем предложил сделать то же старшему вождю, который недоверчиво понюхал жидкость. Индейцы инстинк­тивно боялись (и не напрасно!) отведать питья, но вот один воин, оказав­шийся храбрее других, выпил, зашатался и упал наземь. Вскоре, однако, он поднялся на ноги и объявил, что, попробовав эту таинственную жидкость, он впервые в жизни испытал подлинное блаженство. Тогда остальные индей­цы отпили по глотку и вскоре опьянели. Вот потому-то, говорится далее в легенде, остров и был назван Манвдхата, то есть «место пьянки». Рассказ этот весьма сомнителен, так как остров Манхаттан, по-видимому, еще задолго до появления Гудзона получил свое наименование, и оно, судя по всему, вообще не имеет никакого отношения к слову «пьян_ка». Описанный случай действительно имел место, только произошел он несколько позже и к тому же близ Олбани.

От туземных преданий обратимся теперь к ежедневным записям в вах­тенном журнале, сделанным Робертом Джуэтом, английским офицером на голландском корабле. Дневник самого Гудзона, за исключением двух- трех случайно сохранившихся фрагментов, до нас не дошел. Парусник «Полумесяц» первоначально был отправлен голландскими купцами в арк­тические воды, омывающие Европейский Север. Командовать судном они пригласили бывалого моряка Генри Гудзона, который, убедившись в том, что обогнуть Новую Землю не удастся, и не пытаясь даже пройти на восток, повернул на запад и спустился вдоль североамериканского берега от Нью­фаундленда до «Реки Короля [Джемс] в Виргинии, где [какой выразился! живут наши англичане». Странно, что Гудзон не задержался в Виргинии; ведь его друг Джон Смит, предоставивший ему все необходимые сведения

для плавания, был еще здесь. Но, так и не выдав своего присутствия, Гуд­зон вновь повернул на север, желая повнимательнее обследовать берег. К глубокому сожалению, он не оставил никаких описаний, хотя, по-види­мому, побывал и в Чесапикском заливе, и в заливе Делавэр. Во время пла­вания на север он заметил на широте 38г9' (где-то в Мэриленде) «сложенный белым песком берег, густо поросший зелеными деревьями». По бесчислен­ным «банкам и отмелям», а также «по силе идущего от берега течения» Гудзон сделал вывод о близости какой-то большой реки, впадающей в залив Делавэр.

Еще не встало солнце, когда корабль подошел к джерсийскому берегу. Матросы «заметили большой огонь, но самой земли не было видно». На рас­свете они смогли разглядеть Санди-Хук («словно россыпь островов») и в конце концов вошли в «огромное озеро», где чувствовалось течение впа­дающей в море реки Гудзон — «великого потока из залива». Около пяти часов пополудни корабль стал на якорь, и прямо на севере моряки увидели «высокие холмы» — возвышенность Нэйвсинк на джерсийском берегу и Хар- бор-Хилл на Лонг-Айленде. Хотя они находились далеко от берега, в глуби­не залива, место будущей американской столицы произвело на них приятное впечатление: «Отличная земля для жизни и славная на вид». Около 10 часов утра 3 сентября, лишь только рассеялся ночной туман, Гудзон послал людей в небольшой лодке сделать промеры. «Полумесяц» осторожно дви­нулся следом. В воде матросы видели «много лосося, кефали и скатов, при­чем весьма крупных». На следующий день моряки продолжали измерять глубины и, найдя наконец удобное место, в первый раз высадились на берег. Наловили кефали и поймали одного огромного ската, «такой величины, что на судно его втаскивали вчетвером» х.

Роберт Джуэт ничего не говорит о возбуждении, якобы царившем среди индейцев, или о том, что белые угощали их вином. Он рассказывает лишь, что «жители этой страны поднялись на борт судна и, казалось, были очень рады его приходу: они принесли зеленого табаку и выменяли его на ножи и бусы». Оживленный обмен кончился дракой, в которой белые потеряли одного человека — стрела насквозь пронзила ему горло.

Однако в последующие несколько дней напряженность в отношениях спала, и Гудзон ввел судно во внутреннюю гавань, а потом медленно двинулся вверх по реке, продолжая делать тщательные промеры глу­бин — удел всякого, кто плавал в совершенно незнакомых водах. 12 сен­тября они вошли в реку, «продвинулись на две лиги и бросили якорь» (предположительно в районе Западной 42-й улицы). Индейцы доставили на борт «отличные устрицы» и бобы. Пользуясь приливом, Гудзон поднялся выше по течению. В судовом журнале он отметил, что [приблизительно в 100 км от устья] «местность сделалась высокой и гористой». Время от вре-

1 J. F. J a m е s о n, op. cit., р. 38, 49.

Индейцы ловят рыбу с помощью примитивной снасти — остроги и сетей. Гравюра Де • Бри по акварельному рисунку Джона Уайта (Th. Н а г і о t, 1588).

Перекочевка индейцев сиу. Карандашный рисунок Джорджа Кэтлина (George Catlin, Souvenir of North American Indians, 1850).

Форт Новый Амстердам на Манхаттане (около 1626 г.). Самое раннее из известных нам изображений.

Отвесные скалы Частокол на западном берегу реки Гудзон напротив верхнего Ман хаттана («New York Magazine», June 1791).

Горы Те-Далс в низовье реки Колумбии («March of the Mounted Riflemen»).

Вид с нижней Колумбии на гору Худ, 3427 м(«Picturesque America», 1872).

Стада бизонов и лосей на верхней Миссури. Картина К. Бодмера (М.А. Philipp, Travels in the Interior of North America, 1832—1834).

Каменные стены в верховье Миссури. По картине К. Бодмера (М. A. Philipp, 1832—1834).

мени матросы ловили сетями лосося, осетра и другую рыбу. По-видимому, 14 сентября «Полумесяц» достиг того места [в 180 км от устья реки], откуда видны были «высокие горы» (Катскилл). Стояла невыносимая жара — обычная для этих мест сентябрьская погода.

К 18 сентября «Полумесяц» достиг окрестностей Олбани [около 250 км от устья], где, по словам Джуэта, и произошел инцидент, который, согласно устному индейскому преданию, случился якобы на побережье. Гудзон пригласил к себе в каюту нескольких вождей и дал им столько вина и спир­та, «что все они повеселели и скоро один из них опьянел». Очевидно, именно этот эпизод и запечатлелся в памяти индейцев.

К этому времени судно, несомненно, находилось где-то во владениях могауков, хотя моряки (не будучи, естественно, антропологами) вряд ли замечали какие-либо различия между встреченными ими племенами. 24 сентября Гудзон приказал повернуть назад, и судно заскользило вниз по реке, берега которой поросли «густыми рощами великолепных дубов, ореховых и каштановых деревьев, тиса и деревьев со сладкой древесиной [сассафрас?]». В судовом журнале появилась запись: «Земля эта приятней­шая из всех, где только ступала нога человека, и удивительно хороша для возделывания». Уже созревали каштаны, и на коротких остановках моряки собирали их в «преогромных количествах». Но вот берег стал высоким и го­ристым. «Все росшие на горах деревья стояли сухими». Многие склоны были вовсе лишены растительности, и их наготу особенно подчеркивала зелень окрестных лесов. Пока судно шло вниз по течению, индейцам удалось совер­шить несколько краж на корабле, произошла даже небольшая стычка, но, так или иначе, к началу октября судно вновь подошло к Манхаттану. Около полудня 4 октября «Полумесяц» вышел в открытое море и взял курс к бе­регам Европы.

14.

<< | >>
Источник: Дж. Бейклесс. АМЕРИКА ГЛАЗАМИ ПЕРВООТКРЫВАТЕЛЕЙ. Перевод с английского 3.М. КАНЕВСКОГО. Редакция и предисловие. И.П. МАГИДОВИЧА МОСКВА 1969. 1969

Еще по теме Маниту на Манхаттане:

  1. З.ИСЛАМОВ. ОБЩЕСТВО. ГОСУДАРСТВО. ПРАВО. (Вопросы теории) Ташкент, «Адолат» - 2001, 2001
  2. Фигуры, промежуточные между кругом и правильными многоугольниками
  3. Графическое представление решений для пластинок в виде треугольников
  4. ГЛАВА 3. ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНО-ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ ОБОСНОВАНИЕ РАЗРАБОТАННЫХ АЛГОРИТМОВ РАСЧЕТА ПЛИТ
  5. 2.4 Сегментация и построение контуров изображений объектов
  6. СУБЪЕКТЫ АДМИНИСТРАТИВНОГО ПРАВА
  7. 1. Содержание (функции) государственного управления
  8. Тема 16. Производство по делам об административных правонарушениях
  9. 3.1. Формирование стратегии развития системы персональных финансов
  10. ГЛОССАРИЙ
  11. Анализ содержания учебного материала школьных учебников с позиции их ориентации на достижение личностных результатов обучения
  12. Введение
  13. Глава I. ОПТИЧЕСКИЕ АНОМАЛИИ В КРИСТАЛЛАХ.
  14. 2. Права и обязанности сторон по договору купли-продажи.
  15. ГЛАВА 2. ИССЛЕДОВАНИЕ СОДЕРЖАНИЯ И СТРУКТУРЫ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ДЕФОРМАЦИИ ЛИЧНОСТИ СУБЪЕКТА ТРУДА (МЕНЕДЖЕРА КОММЕРЧЕСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ)
  16. 34. Наем жилого помещения на коммерческой основе: юридическая характеристика, элементы, срок, отличие от договора социального найма.
  17. Приложение 17.
  18. Антонов Ярослав Валерьевич. Электронное голосование в системе электронной демократии: конституционно-правовое исследование. Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Москва - 2015, 2015
  19. Рентгенофазовый анализ
  20. Шпаргалка по истории государства и права России [Текст]. —Новосибирск: Норматика,2017. — 186 с., 2017