<<
>>

В глубь Пенсильвании

Верраццано и Гудзон даже и не пы­тались сколько-нибудь основательно исследовать залив Делавэр, опасаясь, вероятно, коварных мелей и неиз­менных песчаных баров в устьях рек. Поскольку другие мореплаватели разделяли подобные страхи, усилия голландцев на несколько лет сосредо­точились на колонизации Новых Нидерландов (впоследствии штат Нью- Йорк), Тем временем Америкой заинтересовались правители Швеции, осо­бенно после того, как Питер Минуит, изгнанный из Голландии, поступил на службу к шведскому королю.

Вскоре интересы шведов и голландцев столкнулись на реке Делавэр (или Южной), которая позже привела белых людей в один из богатейших районов Северной Америки. Однако уже к кон­цу XVII столетия река оказалась в руках англичан.

Нет сомнений в том, что еще до голландцев отдельные безымянные англий­ские мореплаватели отваживались подниматься вверх по Делавэру. В 1632 году одна индианка рассказала голландским путешественникам, что некоторое время назад ее племя перебило команду какого-то английского суд­на на левом берегу нижнего Делавэра, на юго-западе штата Нью-Джерси. Неизвестно, кто были эти несчастные, но, когда голландцы повстречали индейцев, одетых в куртки английского производства, они убедились, что индианка говорила правду х.

В 1631 году на далеком континенте появились первые голландские колонисты. Они привезли с собой кирпич, скот и основали поселение на юго- западном берегу залива Делавэр. Здесь они построили кирпичный дом, окружив его частоколом. Большие надёждывозлагали голландцы на при­быльный китобойный промысел, поскольку слыхали (и это было чистейшей правдой), что «у входа в залив всегда много китов, а бочка китового жира стоит 60 золотых гульденов». Пока же им удалось «добыть» лишь жир дохло­го кита, выброшенного штормом на берег 1 [218].

[1] А. С. М у е г s, Early Narr.

of Ра., West N.J., and Del., p. 19, 20.

Голландские корабли, отправившиеся в залив Делавэр в следующем году, вынуждены были встать на ремонт в Англии. Двинувшись дальше, они едва сумели избежать боя сначала с турецкими корсарами близ Мадей­ры, а потом с французскими у берегов острова Сент-Кристофер [Малые Антильские острова]. Несмотря на постоянную угрозу пиратского нападе­ния, уже 2 декабря [1632 г.] корабли оказались неподалеку от североаме­риканского берега, и теперь моряки жадно «вдыхали запахи незнакомой земли — сладкое благоухание, которое доносилось до них при каждом дуновении северо-западного ветра» х.

То не был обычный аромат цветов, о котором упоминают другие путеше­ственники. Один из голландцев писал: «Это запах горящих лесов, которые индейцы выжигают в это время года для того, чтобы охотиться на свежих гарях. Воздух напоен ароматом сладко пахнущих (подобно сассафрасу) растений. Когда ветер дует с северо-запада и дым относит к морю, слу­чается, что землю начинаешь осязать раньше, чем успеешь увидеть ее».

Прибытие в залив Делавэр оказалось безрадостным. Поселение было полностью уничтожено индейцами. На земле вперемешку с лошадиными и'коровьими головами (сами туши индейцы, очевидно, унесли в свою дерев­ню} лежали человеческие черепа и кости.

Судя пб'ВГему, до сознания голландцев не вполне дошло, какая ужасная участь~Пбстйгла несчастных. Лишь в документах 1646 года мы находим первое описание"скальпирования — обычая, казалось, вызвавшего у гол­ландского автбрз’л ишь чувство удивления. Индейцы, по его словам, «снача­ла наносят человеку удар по голове, и тот либо умирает, либо теряет созна­ние. Затем они сдирают с головы кожу, после чего некоторые, случается, приходят в себя. Это называется «снять скальп», и обычай сей до сих пор распространен среди американских индейцев, а снятая с головы кожа назы­вается «скальпом». Одна старая шведка, проживавшая у залива Делавэр, имела несчастье подвергнуться скальпированию и тем не менее прожила после этого много лет и родила нескольких детей.

Волосы у нее на голове так и не отросли вновь, если не считать слабого пушка» [219][220].

Первое же плавание вверх по Делавэру показало голландцам, что, несмотря на провал их прежних попыток заняться добычей китов, у них по-прежнему сохраняются на сей счет отличнейшие возможности. (Позже Уильям Пенн отмечал, что «громадные киты в большом количестве появля­лись у берега в приустьевой части залива Делавэр».) Голландские моряки заметили двух китов в заливе, одного — в устье реки, и были немало изум­лены, когда, пройдя примерно 20 миль вверх по Делавэру, обнаружили в пресной воде выше устья четвертого кита.

Подстрелить дикую индейку весом 30—36 фунтов не составляло никако­го труда. Птицы были много крупнее тех, что и сейчас еще можно изредка встретить в американских лесах, но они даже отдаленно не напоминали свои­ми размерами индеек, которых предстояло обнаружить колонистам Уильяма Пенна полвека спустя. В наши дни дикая индейка весом 25 фунтов уже считается крупной, а во времена первых колонистов нередко сообщалось о птицах, весивших более 50 фунтов, и свидетельств тому слишком много, чтобы можно было отнестись к ним как к обычным «охотничьим историям». Джон Джосселин сообщает об индейках весом 40—60 фунтов, и сам он видел в Новой Англии одну, которая, «ощипанная и выпотрошенная», весила 30 фунтов х.

60 выводков молодых индюшат (насчитывавших, по-видимому, в общей сложности несколько сот птиц), «гревшихся ранним утром на солнышке на берегу какого-то болота». Но уже в ближайшие 30 лет эта птица в Новой Англии была почти полностью истреблена. К тому времени колонисты научи­лись разводить у себя в птичниках домашнюю индейку.

О размерах всей страны наиболее ранние шведские поселенцы могли судить (хотя и очень приближенно) по исполинским стаям водоплавающих птиц, проносившимся над их головами.

Сами они не осмеливались отойти далеко от берега. Мало что могли рассказать и индейцы, поскольку не в их правилах было отходить на большое расстояние от границ владений своего племени. Шведам удалось лишь узнать от индейцев, что «в тех краях, где они побывали, страна населена иными дикими народами разного происхождения».

1 Lewis Evans, Brief account of Pennsylvania (L. H. Gipson, ed.), p. 96; J. J osselyn, New Englands rarities, p. 9.

Но птиц, летевших весной на север, осенью на юг, было здесь такое множество, что становилось ясно: страна эта должна иметь громадные раз­меры. Дикие гуси, появлявшиеся в октябре, обычно ненадолго задержива­лись на побережье, а «затем с невероятной скоростью продолжали свой полет на юг, оглашая воздух громкими криками. Тогда же прилетали лебеди, журавли, цапли, утки и всякая иная птица и дичь». Хотя это был всего лишь самый обычный осенний перелет пернатых, который в свое время помог Колумбу достичь американского берега, неискушенному глазу подоб­ное зрелище казалось ошеломляющим х.

Долины рек имели свои достоинства. По мнению одного из ранних путе­шественников, долина Делавэра «наиболее благодатная, плодородная и при­годная для земледелия во всей Северной Америке». В действительности же, как отметил позднее географ XVIII столетия Льюис Эванс, «до появления европейцев вся округа представляла собой сплошные леса и болота, полные ползучих лоз и зарослей кустарников, а сами земли не были возделаны» [221][222].

Путешествие по междуречью Гудзона и Делавэра было делом нелегким. В конце XVII столетия здесь имелась всего лишь одна тропа, которой поль­зовались и люди и лошади; она прихотливо вилась среди дубов и орешника- гикори, немногочисленных каштановых деревьев и исключительно густого подлеска. Затем начинались «широкие равнины, окруженные редкими дерев­цами и поросшие высокой травой, которые тянулись до самого водопада Делавэр» [в нижнем течении рекиЬ Вид водопада разочаровывал большин­ство первых путешественников: «Участок реки, длиной примерно в две мили или даже меньше того, где много камней, правда не очень больших, но.где из-за малых глубин вода течет с большой скоростью и, разбиваясь о камни, вызывает шум, не слишком, однако, громкий... »[223][224]

Голландцы могли убедиться в том, что в Делавэре даже в середине февраля водилось «великое множество рыбы» — окуня, плотвы, щуки и осетра (присутствие последнего в пресной воде в это время года вызывает удивле­ние). Рыбы, пойманной одним забросом сети, хватало, чтобы досыта накор­мить 30 человек. К своему большому удовольствию, первые путешественники узнали, что осетр остается в Делавэре «в течение всего лета, и в верхних участках реки его скапливается так много, что можно с превеликой выгодой вести его промысел» *.

Уильям Пенн и его квакеры, прибыв сюда через 50 лет, обнаружили в реке много всякой другой рыбы, в частности сельдь, «морского окуня» (окуня?), угря, гольца и пузанка. Что касается последнего, то голландцы,

которые побывали здесь зимой, разумеется, не могли его видеть, поскольку это время года пузанок проводит в море.

Ни речная форель, отборнейшая из американских промысловых рыб, ни сом, наихудшая из американских низкосортных рыб, вообще не привлекли к себе внимания первооткрывателей восточного побережья. Тот факт, что никто не заметил мелкого восточного сома, объяснить нетрудно, но странно слышать от такого наблюдательного географа, как Льюис Эванс, будто в Пенсильвании «вообще нет форели, разве что в немногих отдаленных ручьях».

В действительности же и в восточных штатах, и в штатах Среднего Запада форель ловилась великолепно. Не позднее как в 1809 году сообщалось об «изобилии прекрасной форели» в пенсильванских водах, а Джон Джоссе- лин писал о тогдашней Новой Англии: «В каждом ручье здесь тьма форели, длиной обыкновенно 22 дюйма».

Рыба, подобная этой, произвела бы сенсацию в наши дни, но не в те вре­мена (и еще многие годы спустя после начала колонизации материка евро­пейцами). Около середины XIX столетия в Верхнем озере часто ловилась форель весом 4—4,5 фунта, попадались экземпляры, которые весили даже 5,5 фунта...1

Весной вверх по Делавэру и другим восточным рекам плотными косяка­ми поднимался пузанок. По свидетельству самого Уильяма Пенна, в Делавэ­ре «один заброс сети» принес кому-то из колонистов «улов в 600 с лишним штук, 300 штук не вызывают удивления, а 100 штук — привычный улов». Такое же множество рыбы водилось и в реке Саскуиханне [225][226]. Сельдь, по сло­вам Пенна, колонисты «чуть ли не лопатами сгребали в кадки». Не удивитель­но, что (как рассказывает все тот же Пенн) индейские мальчишки «сильно увлекались рыбной ловлей и занимались ею до тех пор, пока не становились годными к охоте, то есть примерно до 15 лет». Не приходится также удивлять­ся тому, что белые мальчишки, захваченные в плен индейцами, возвраща­лись иногда в родительский дом с явной неохотой.

По Делавэру и впадающим в него речкам жили бобры. Их шкурки гол­ландцы и шведы при всяком удобном случае выменивали у индейцев. Один энтузиаст-англичанин замечает, что вся долина Делавэра «изобиловала бобрами, выдрами и другими менее ценными пушными зверями, которых можно было ловить не только по берегам главной реки, но и по другим, более мелким речкам». Один из притоков Делавэра — Лихай был почти сплошь перегорожен бобровыми плотинами — обстоятельство, по-видимому, привед­

шее к образованию Великого Болота в истоках Лихая. Последующим поселенцам предстояло узнать, что реки, ручьи и озерки на всем пути от побережья до Скалистых гор буквально кишели бобрами х.

В лесах Пенсильвании, Делавэра и Нью-Джерси обитали типичные пред­ставители американской фауны: волк, енот, красная (американская) и серая лисы, илька [227][228], бобер, выдра, ондатра, рысь, дикая кошка, медведь и олень. Встречающиеся время от времени упоминания о «лосе» свидетельствуют, по-видимому, о том, что американский лось обитал гораздо дальше к югу, чем полагают нынешние зоологи. Однако в пределы колонии забредал и со­хатый. На Западной Саскуиханне еще в начале XIX столетия охотники добывали немало лосей.

В штате Нью-Йорк можно часто услышать о «львах», то есть об американ­ском кугуаре (пуме, или «горном льве»). Но ни шведские, ни голландские авторы ни разу не упоминают о нем — должно быть, люди старались дер­жаться поближе к реке и редко отваживались забираться в лесные дебри или ходить в гости к индейцам в их деревни. Зато много рассказывают о «пантерах» квакеры и пенсильванские немцы, которые гораздо лучше ладили с делавэрами и другими племенами и потому решались заходить в глубь страны. Однако, судя по всему, эти звери с самого начала встреча­лись довольно редко, что вполне естественно: хищников всегда бывает меньше, чем животных, на которых они охотятся.

О случаях нападения пумы на домашний скот (столь частых в других местах) ничего не известно, и весьма сомнительно, чтобы этот зверь первым отваживался напасть на человека, хотя на сей счет ходит немало легенд. И лишь раз (это было в Миссури) бродячие охотники нашли на земле лежав­шие рядом трупы оленя, пумы и человека.

Пумы в большинстве своем были так же пугливы, как и остальные дикие животные. В 1752 году во время путешествия на запад знаменитый первооткрыватель Кристофер Джист [о нем см. гл. XVII], застигнутый близ Питтсбурга снежной бурей, не нашел ничего лучшего как «спуг­нуть пуму из пещеры в скале, где было достаточно места для всех». «Там,— продолжал Джист,— мы остановились на ночлег, и то было славное убе­жище». Пума, должно быть, обладала отличным вкусом — ее выбор был настолько удачен, что в течение четырех суток, пока не утихла непогода, Джист с семьей чувствовал себя в логове несчастного зверя, как дома [229].

Пуме удалось продержаться в Пенсильвании в течение долгого времени, хотя еще до прихода сюда белого человека на нее уже энергично охотились: ни у одного из племен она не входила в число животных-тотемов, и потому индейцы не щадили ее. Появление белых охотников с винтовками и собаками повлекло за собой почти полное истребление этого вида. Знаменитый охот­ник Аарон Холл в 1845 — 1870 годах убил, как полагают, 50 пум в долине Джуниаты [правый приток Саскуиханны]. Холл обычно развлекался тем, что расставлял промерзшие туши пум и медведей перед входом в свою хижину, наводя тем самым ужас на пугливых посетителей. Несмотря на безжалостную охоту, отдельные экземпляры пумы, возможно, уцелели до наших дней. Не далее как в 1910 году путевой обходчик видел пуму, безмятежно гревшуюся на солнышке неподалеку от полотна Центральной нью-йоркской железной дороги х.

Восточные пумы, хотя все они и принадлежали к одному виду, имели самую разнообразную окраску. Иногда она была темной, иногда ярко-крас­ной, чаще — зеленовато-серой с легким оранжевым и бурым оттенком шерсти на ушах, горле, на носу и животе. Лишь очень немногие пумы могли по праву называться «горными львами», поскольку у них росла грива, правда отнюдь не такая пышная, какой она бывает у царя зверей. Один такой «горный лев» был убит в 1797 году в горах Болд-Игл-Маунтинс.

Особый интерес вызывали в Пенсильвании те три вида американских животных, которые всегда и всюду поражали воображение европейцев: опоссум, белка-летяга и скунс. Люди Сото в свое время, по-видимому, встре­чали опоссума, а в 1699 году ЛеМуан д’Ибервилль, исследовавший низовья Миссисипи, убил восемь штук. Его рассказ не оставляет никаких сомнений относительно того, что это были за существа: «Это животное с головой молоч­ного поросенка и примерно его размеров, с шерстью барсука — серой с бе­лым— хвостом крысы и лапами обезьяны, а внизу живота у него имеется сумка, в которой оно производит на свет и выкармливает детенышей». Первые жители Пенсильвании сразу же заметили, что «у странного существа, опос­сума, есть еще один, ложный, живот, куда оно закладывает детенышей, чем предохраняет их от опасности». Относительно этого характерного для всех сумчатых наружного мешка, в котором опоссум носит своих малышей, европейцы явно заблуждались. Большинство из них, подобно д’Ибервиллю, полагали, что именно в нем и рождаются детеныши. Возникла легенда, будто у опоссума зародыши созревают не так, как у всех остальных живот­ных — в чреве матери, а, словно почки на ветвях деревьев, развиваются на материнских сосках и затем отделяются от них! Это казалось вполне правдоподобным, поскольку только что родившийся опоссум имеет в длину всего лишь каких-нибудь полдюйма (по оценке одного хирурга британской армии, он «очень мал и размерами с крупный боб»). Немедленно после рож­дения малыша мать помещает его в сумку, где детеныш плотно припадает к соскам. Создается впечатление, будто именно здесь он и появился на

свет *. Обладая невероятной способностью приспосабливаться к условиям среды, опоссум и по сей день живет среди нас. В диком состоянии он обитает и выводит потомство в городской черте Нью-Йорка, буквально в не­скольких шагах от здания ООН, и есть основания полагать, что опоссум постепенно продвигается на север, в те штаты, где его никогда не встречали прежде.

Не менее загадочным существом казалась европейцам белка-летяга. Вот рассказ одного путешественника тех дней: «Это удивительное созда­ние — летающая белка, с крыльями из кожи, вроде как у летучей мыши, а шерстью и окраской напоминающая обычную белку, но только гораздо меньших размеров. Я видел собственными глазами, как она пере­летает в лесу с одного дерева на другое, но вот как долго может она продер­жаться в воздухе, точно сказать не могу» [230][231]. В свое время виргинские коло­нисты тоже видели этих грациозных в полете «ассапаник»...

Вызывает удивление тот факт, что почти никто из английских перво­открывателей не упоминает о скунсе, хотя просто невозможно представить себе, как могли неопытные новички избежать беды, впервые повстречав в лесу этого обманчиво красивого и на вид совершенно безвредного мини­атюрного зверька. Подобно гремучей змее, скунс — настоящий джентльмен: он никогда не нападает без предупреждения. Да и зачем даром расходовать драгоценную жидкость, необходимую для защиты от врага? Но пришельцы из Европы еще не понимали, что предвещает столь характерное для «лес­ной киски» потаптывание лапками по земле. Они начинали догадываться об этом лишь тогда, когда «киска» разворачивалась и, пятясь задом, при­ступала к активным действиям, однако, как правило, было уже слишком поздно... [232]

«Скунс,— с чувством произносит Джон Джосселин,— отвратительная тварь, издающая столь резкий и устойчивый запах, что нет сил терпеть его».

Индейцы достаточно хорошо знали это животное и предпочитали обходить скунса сторонкой, хотя обитавшие в Огайо «строители курганов и насыпей» Гем. гл. XVIII] установили своеобразный мировой рекорд: они его ели! Несколько сот лет спустя канадцы, плывшие в лодках по Миссури, тоже рискнули однажды отведать это непотребное блюдо.

Первые письменные упоминания о маленьком зловонном зверьке оста­вили священники-миссионеры. Судя по тому, как отзывается о скунсе

один из авторов («дьявольское отродье!»), можно предположить, что сей почтенный патер свел личное (и не слишком приятное) знакомство с этим представителем местной фауны. С еще большим чувством высказался о нем в 1634 году иезуит Поль Ле Жён: «Оно, скорее, белое, чем черное, и с пер­вого взгляда (особенно, когда оно движется) кажется, что его следовало бы назвать собачкой Юпитера. Но оно так воняет, издает такой мерзкий запах, что недостойно называться и собакой Плутона! Ни одна выгребная яма не пахнет так скверно. Я бы никогда этому не поверил, если бы сам не вды­хал этого запаха. Когда приближаешься к нему, чувствуешь, что мужество вот-вот покинет тебя. У нас на дворе убили двух, и несколько дней в доме стояла ужасающая вонь — не хватало сил выносить это. Я полагаю, что запах греха, который вдыхала святая Катерина Сиенская \ должен был быть столь же отвратителен».

Еще в 1794 году на острове Статен водились скунсы; один проплывавший в том году мимо острова англичанин записал: «В лицо нам внезапно пахнуло невероятным зловонием, и не успел я спросить, в чем дело, как люди на борту закричали: «Вонючка!» При ветре с берега запах мерзкого животного ощущаешь, наверное, за целую милю».

Заселение Пенсильвании шло по большой дуге в направлении Саскуи- ханны, постепенно охватывая территории, лежащие в глубине страны. Колонисты мало-помалу проникали в край богатейших в мире пашен. «Страна эта очень хороша, плодородна и к тому же весьма полезна для здоровья»,— говорит один из первых английских переселенцев капитан Томас Янг. «Почва здесь песчаная, она родит разные плоды, в особенности хорошо дикий виноград, который растет в больших количествах и который я пробовал шести разных сортов... Плодородная земля покрыта прекрас­ным строевым лесом, за исключением только тех участков, где индейцы выращивают хлеба». Низменные места, изобиловавшие бобрами и выдрами, могли бы, по мнению Янга, стать отличными лугами (разумеется, при условии истребления всех этих животных)[233][234].

В удивительно короткие сроки богатые земли в трех районах были тща­тельнейшим образом очищены от деревьев (хотя и не настолько, чтобы здесь перестала водиться дичь). К началу войны за независимость редкий дуб в юго-восточной Пенсильвании оказывался толще шести дюймов. В облике страны начинали уже проглядывать черты того изобилия, которым она сла­вится и по сей день, хотя сельскому хозяйству Пенсильвании предстояло еще пройти долгий путь развития. Падали срубленные деревья, но остава­лись пни. Извлечь их стоило больших трудов. Люди изобретали разные

способы. Так, в районе, лежащем на берегах Джуниаты, каждый житель, признанный виновным в злоупотреблении спиртными напитками, был обязан в наказание выкорчевать один пень. Народная молва гласит, что куча пней, с такими мучениями извлеченных из земли местными пьяницами, достигала близ одного города чудовищных размеров! 1

Ломящиеся от зерна амбары, откормленный породистый скот — все это появилось в земледельческих графствах значительно позже. А в те дни сви­ней выгоняли в леса, где они кормились корнеплодами и желудями. Скот пасся на воле. Лошадей было мало, и потому фермеры пахали на быках, ибо лишь с помощью этих могучих животных и можно было обработать тучную почву, густо пронизанную корнями деревьев, которые еще совсем недавно рождались и росли на ней. Скот в таких условиях оказывался малопродуктивным: галлон молока в день на корову уже считалось непло­хим надоем.

Посевы пенсильванского маиса были великолепны. Петер Линдстрём, инженер на государственной службе в Новой Швеции {шведская колония на реке Делавэр], был одним из первых европейцев, кто увидел и описал маисовые початки. Початок насчитывал 10—14 рядов зерен, а каждое высаженное зерно оборачивалось тысячью новых [235][236][237][238]. Не преминул Линдстрём упомянуть и о достоинствах маисовой кочерыжки: «В спелом виде, под­жаренная на угольях, она восхитительно вкусна».

На заре колонизации местные насекомые не привлекали к себе внимания белых пионеров. Но как только поля были расчищены под посевы, амери­канские «жуки», покинув «насиженные места», с энтузиазмом набросились на зеленые листочки культурных растений — более нежные, чем те, которые в состоянии была предоставить им первобытная природа. Заметим, что насекомых-вредителей тогда было гораздо меньше, чем теперь. Колорадско­му картофельному жуку и японскому жучку (берем для примера двух наибо­лее страшных вредителей) предстояло появиться лишь в далеком будущем, а кукурузный мотылек был тогда аборигеном Центральной Европы и не знал еще вкуса сочного и сладкого маисового початка. Поэтому в течение некото­рого времени ничто не угрожало полям Пенсильвании, хотя южные индейцы жаловались, будто на их маис напал «тот самый червь» 8.

Однако вредители не замедлили появиться. Вероятно, с первых же дней поселилась в садах американских колонистов бабочка-совка. Джон Джос- селин рассказывает о «темного цвета датском черве, то есть жуке, толщиной с соломинку и в дюйм длиной, который весной целый день лежит в корнях маиса и плодовых деревьев, а по ночам выползает и пожирает их». Яспер Данкертс, побывавший в XVII столетии на плантациях Виргинии и Мэри­ленда, замечает: «Бог иногда в наказание ниспосылает на них насекомых, мух и червей, что приводит к великому голоду».

Льюис Эванс сетует: «Никакого воображения не хватает, чтобы пред­ставить себе, до чего же много в сей стране всякого рода насекомых; ни еди­ному плоду не удается избежать их пристального внимания. Яблоки, вишни и персики, несомненно, удавались бы здесь, если бы не эти черви. Сливу же черви принимались пожирать, едва только она созревала». Эванс опасался, что «из-за этих червей» в Америке вряд ли когда привьются глад­кие персики. (Тогда, вероятно, никому и в голову не приходило, что плодо­вые деревья можно спасти от вредителей, опрыскивая их ядом.) Не позднее чем в 1749 году близ Филадельфии была замечена стая шестнадцатилетней «саранчи» — то есть цикад,— ошибочно описанной как четырнадцатилетняя.

Пчелы, привезенные колонистами, скоро исчезли в лесных чащах. Еще во времена Уильяма Пенна в лесах восточной Пенсильвании росло много «пчелиных деревьев», но уже в 1753 году за рекой Западная Саскуиханна не осталось ни одного. К началу XIX столетия пчелиные рои перелетали через Миссисипи и отныне, по-видимому, на протяжении всего пути до Ска­листых гор держались примерно в ста милях впереди постоянно менявшейся границы продвижения переселенцев. (Любопытна та быстрота, с какой черные медведи научились очищать «пчелиные деревья» от содержащегося в них меда.) Как рассказывают, индейцы со страхом смотрели на «муху белого человека», потому что появление в лесу пчелы наверняка означало приближение белых захватчиков.

Подобно французским миссионерам, творившим свои благочестивые дела гораздо севернее, первые шведские поселенцы в Пенсильвании были несказанно поражены, увидев светляков, хотя и шведы, и французы несколь­ко преувеличивают яркость света, излучаемого насекомыми. Не совсем правильно утверждает один швед, будто «его достаточно, чтобы осветить дорогу путешественнику». Не исключено, что «при свете, излучаемом ими, можно писать и разбирать мельчайший шрифт», но для этого необходимо, чтобы в бутыли было изрядное количество этих созданий. Светляки вызвали однажды панику среди шведских войск в Форте Христина [на берегу залива Делавэр!. Солдаты «решили, что это враг наступает на них с горящими запальными фитилями в руках». (Речь идет, разумеется, о бикфордовом шнуре, с помощью которого в ту эпоху стреляли из примитивных ружей *.)

Один английский путешественник более позднего времени был сильно поражен и даже слегка напуган, когда ему довелось увидеть «это единствен­ное в своем роде явление — светлячков» [в северной части штата Нью- Джерси]: «Огненные искры внезапно откуда-то появляются перед вами

и столь же внезапно исчезают. Я, бывало, вздрагивал, когда замечал их сре­ди сена, соломы или же в лесу».

На первых порах отношения между пенсильванскими колонистами и индейцами были весьма дружескими. Голландцы, еще прежде начавшие заселять берег Северной реки [Гудзона), как правило, платили за землю их бывшим хозяевам, и потому краснокожие обитатели штата Нью-Йорк благо- «С склонно относились к белым людям. И хотя легендарные 24 доллара, упла- ; ченные за остров Манхаттан, не слишком-то высокая цена в сравнении ■ с последующими ценами на землю, индейцы полагали, по-видимому, что ! заключили выгодную сделку.

Их благожелательность еще более возросла благодаря той скрупулезной) честности, которую проявлял в деловых отношениях с ирокезами и под- ' властными им делавэрами Уильям Пенн. Карлу II ничего не стоило пода­рить ему эти земли, но квакерская совесть — великая сила. «Внутренний голос» приказывал Пенну платить краснокожим по справедливости, и он подчинялся этому велению.

Уильям Пенн был человеком дела и мало походил на большинство тех англичан,__ которым* как и ему, Зыли дарованы земли ві новой колонии. ПриБыв на Американский континент, он поселился здесь и строго следил за-тем, чтобы торговля с индейцами велась без обмана. Сын адмирала Уилья­ма Пенна (разбившего в 1665_году голландскую эскЗТфуХГвбспйтанник Оксфорда, человек богатый, наделенный умом и решительностью^ Уильям Пённ-младший, приняв новую веру — квакерство, стал частым гостем на собраниях квакеро'в. Он отваживался произносить здесь запрещенные Проповеди, и это не оставалось без внимания властей. Адмиральский сын то и дело оказывался под арестом, что вызывало всеобщую неловкость. Ситуа­ция стала еще более затруднительной (главным образом для Карла II), когда умер королевский кредитор—Уильям Пенн-старший. Король оказался должен весьма крупную сумму адмиральскому наследнику. Долг свой его величество уплатить был не в состоянии, да и не намеревался этого делать. Однако из создавшегося положения был найден простой выход. Пенн поставил себе целью найти такое место, где бы квакеры не подвергались преследованиям. Но осуществить это намерение было не так-то легко, поскольку Карл II предъявлял права чуть ли не на всю Северную Америку. Обе стороны заключили соглашение. Пенн отказывается от денежного иска — король уступает ему Пенсильванию. Король сдержал свое слово, и дети Пенна оставались «хозяевами» этой страны до начала войны за независимость. Существует легенда, будто одна голая горная вершина [на реке Саскуи- ханне) до сих пор принадлежит этому семейству, поскольку за все годы, прошедшие со времен Карла II, никто не предъявил на нее прав.

Индейцы, не усматривавшие разницы между именем Пенна и гусиным пером, которым писали в те дни (англ, реп), называли его Онас —«Перо». И пока Онас был жив, с индейцами обходились по справедливости, а те

в свою очередь относились к белым с редким дружелюбием. (Как это непо­хоже на ту враждебность, какую ощущали на себе шведы и первые, изредка путешествовавшие в этих краях англичане!) Однажды квакеры, жившие на реке Скулкилл [приток Делавэра!, были напуганы внезапным приходом в поселок разукрашенных по-походному индейцев. Но улеглась тревога первых минут, и оказалось, что до индейцев дошли слухи, будто их белым друзьям грозит какая-то опасность, и они поспешили им на выручку! Среди пенсильванских делавэров были нередки случаи обращения в христианскую веру. В 1742 году община «моравских братьев» в этом районе имела в своем распоряжении трех добровольных пастырей из числа новообращенных индей­ских воинов.

V Однако уже вскоре после смерти Пенна взаимоотношения резко изме­нились к худшему. В период войны за независимость участились случаи кровавых набегов индейцев на поселения колонистов в долине Саскуиханны; с белых пленников нередко снимали скальпы. Особое негодование у индей­цев вызывала печально знаменитая «покупка на ходу». Индейцы и раньше соглашались продавать землю до того предела, которого белый в состоянии был достичь, идя пешком в продолжение полутора суток. Но они не могли предвидеть того, что наследники Пенна будут заранее готовить трассу, тщательно прорубая тропку сквозь лесные заросли. Они не могли предпо­лагать, что так называемая ходьба на деле превратится в нечто похожее на марафонский бег, который поведут специально тренированные спорт­смены. Некоторые индейские воины из числа тех, кто был призван наблюдать за ходьбой (с целью проследить за честным соблюдением условий сделки), «сходили с дистанции» задолго до финиша. В лучшем случае индейцам уда­валось лишь не отставать от ходоков. А в итоге территории, которые закре­пляли за собой белые, включали несравнимо больше охотничьих угодий, чем первоначально намеревались продать им честные делавэры. Позже индейцы утешились тем, что вырезали целую семью наиболее быстрого из белых ходоков, хотя, к счастью для главы семейства, делавэрамтак и не удалось поймать его самого.

Следующим шагом в колонизации Пенсильвании, вполне естественно, стало заселение долины Саскуиханны. До середины XVIII столетия мало что было известно о природе здешних мест. Первым исследователем долины, чье имя дошло до нас, был Этьен Брюле, верный помощник Шамплена, про­шедший в 1615 году всю Саскуиханну от истоков до устья. Должно быть, по возвращении Брюле поведал о своих приключениях Шамплену, но, к со­жалению, ни сам Брюле, ни кто-либо из его спутников не описал проде­ланный путь. Что касается квакеров, то, по всей вероятности, они и понятия не имели, что когда-то Брюле побывал в их краях. Примерно в те же годы капитан Джон Смит открыл устье Саскуиханны, но сумел подняться вверх по реке лишь на очень небольшое расстояние. Первые тщательные и точные по тому времени описания долины, которая и поныне сохраняет своеобраз­

ное очарование далеких дней, оставили после себя неутомимый Конрад Вайзер, переводчик и торговый агент Пенна, а также моравские миссио­неры, часть из которых путешествовала вместе с Вайзером, а часть про­делала этот путь самостоятельно.

Вайзер, имя которого сегодня известно разве лишь жителям самой Пен­сильвании (да и то немногим), был одним из наиболее выдающихся деятелей своего времени. Сын уроженца Германии, эмигрировавшего в Америку и поселившегося в штате Нью-Йорк, он вместе с другими немецкими пиети­стами [239]спустился вниз по Саскуиханне, чтобы обосноваться в Пенсильва­нии. Человек набожный, мягкий, обладавший редким бесстрашием и одно­временно искусный охотник, Вайзер ребенком жил среди ирокезов и потому до тонкостей постиг обычаи и привычки индейцев. К тому же он свободно говорил на шести ирокезских диалектах. Однажды, когда посольство нантикокских индейцев [с реки Саскуиханны], прибывшее [в поселок к юго-западу от озера Онайда ] на совет племен, никак не могло объясниться с ирокезами, Вайзер любезно взял на себя обязанности переводчика. Семей­ство Пеннов нашло в его лице неоценимого посредника в переговорах с ин­дейцами, а всецело доверявшие ему ирокезы, по-видимому, в равной мере считали Вайзера своим собственным агентом.

Его врагами были только белые. Эта враждебность, несколько пошатнув­шая его репутацию, возникла в результате опрометчивого «реформатор­ского» поступка самого Вайзера. В 1735 году он осмелился нарушить законы голландского монашества в Пенсильвании, в монастыре Эфрата. Это был какой-то парадокс — монастырь для обоих полов! Женщины жили в одном здании, мужчины — в другом, супружеским же парам, принадлежавшим к одной общине, разрешалось проживать совместно в домиках, располо­женных вокруг монастыря, но при этом им предписывалось строжайшее воздержание. Результат можно было предвидеть заранее, и он не явился новостью ни для кого вокруг, за исключением разве немногих благочестивых, но явно витавших в облаках эфратских чудаков. Один за другим на свет появились еще четыре маленьких Вайзера, появились как раз в тот период, когда их отцу полагалось вести целомудренный образ жизни. Это и повело к неприятностям. Монастырские власти сочли, что, хотя отпрыски явились на свет на совершенно законном основании, такое их обилие вряд ли соот­ветствовало самой сути монашеской жизни. Кончилась история тем, что Вайзер резко порвал с эфратской общиной, но впоследствии примирился с нею и был посвящен в члены ее особого совета.

Однако эта сторона жизни Вайзера ничуть не умаляла его достоинств как торгового агента, а его записи о природе долины Саскуиханны и Энд-

лесс-Маунтинс [Бесконечных] гор], какими он видел их во время зимнего путешествия в район озера Онайда к ирокезам штата Нью-Йорк, являются первым дошедшим до нас достоверным описанием этой территории.

Саскуиханна, по сути, представляет собой две реки — во всяком случае, местные жители так никогда и не смогли решить, которая из них, северная или западная, является главной рекой. Похожая в плане на огромную заглавную букву Y, Саскуиханна течет по территории штата Нью-Йорк к Чесапикскому заливу. Ниже слияния обоих потоков Саскуиханна прини­мает Джуниату, до сих пор сохранившую славу красивейшей реки Пенсиль­вании. В первобытные времена здесь к тому же были богатейшие во всем штате охотничьи угодья.

Воды двух Саскуиханн сливаются [под 40°50' с. ш.] у поселка, который индейцы называли Шамокин. Когда после окончания гражданской войны в Северной Америке наступил мир, никого уже не интересовало стратегиче­ское положение этого пункта. Но в давнее время владеть Шамокином значи­ло держать под контролем самое сердце Пенсильвании, ее водные пути и пешеходные тропы, шедшие по долинам трех крупных рек — северной и западной ветвей Саскуиханпы и Джуниаты, впадающей в Саскуиханну несколько южнее.

Все это отлично понимали умные и влиятельные сахемы могущественной Лиги ирокезов в Онондаге [в районе озера Онайда]. Постепенно они объе­динили вокруг себя племена шауни, тутело, сапони, делавэров и нантикоков, живших по берегам северной ветви Саскуиханны. Важнейшим центром •средоточия подвластных ирокезам племен стала местность Вайоминг [у 41°15' с. ш. ]. В Шамокине (или близ него) находилась резиденция иро­кезского «вице-короля» Шикеллами, представлявшего интересы основной части ирокезов. Другой «полукороль», сидевший в верховьях реки Огайо, близ Питтсбурга, правил западной Пенсильванией и Огайо. По всем второстепенным вопросам английские дипломаты в Филадельфии вели переговоры непосредственно с Шикеллами, по делам же государственной важности — с высшим союзным Советом ирокезов в Онондаге.

В середине зимы 1736 года у семьи Пеннов в Филадельфии накопился ряд вопросов, требовавших решения Совета ирокезов в Онондаге. Направить ■с этой важной миссией туда можно было лишь одного-единственного во всей колонии человека — Вайзера, ибо только он мог изъясняться на сложных ирокезских диалектах. Путь предстоял нелегкий. Между Шамокином и Онондагой простирались дремучие леса, нередко даже птицы избегали гнездиться в этих чащах. Всюду, за исключением местности Вайоминг, индейские деревни лежали на большом расстоянии друг от друга, а кроме того, в зимнее время индейцы и сами так отчаянно голодали, что едва ли чем могли помочь путешественнику. По реке, правда, нередко попадалась дичь, но ее было недостаточно, чтобы делать надежные запасы провизии на зиму.

В феврале 1737 года Вайзер двинулся в далекий путь из Филадельфии в Онондагу. Путешествие с самого начала оказалось чрезвычайно тяжелым. Судя по одной из ранних карт, дорога в Шамокин через горы была «почти непроходимой». С опасностью для жизни Вайзер переправился через вздув­шуюся реку. Плавучие льдины, забившие русло, каждую секунду грозили сокрушить хрупкое суденышко. Челнок принадлежал индейскому торговцу, весьма неохотно согласившемуся перевезти Вайзера на другой берег. Пройдя немного вверх по берегу Западной Саскуиханны, он достиг деревни, где жил тогда Шикеллами. Здесь Вайзер узнал, что сей достойный вождь нахо­дится в отлучке и что запасы продовольствия у индейцев на исходе. Воины-ирокезы, только что явившиеся сюда из штата Нью-Йорк, сообщили ему, что в лежащих впереди горах снег достиг толщины шести футов. Вайзеру все же удалось купить у индейцев немного маисовой муки и бобов.

Вскоре возвратился Шикеллами, и почти одновременно с ним в деревне появился хромой ирокез. Он ходил с отрядом в Виргинию, но южные индей­ские племена оказались слишком многочисленны, чтобы успешно воевать с ними, и теперь этот изнуренный до крайности воин в одиночку пытался добраться до дому. Вместе с ним, с Шикеллами и еще двумя белыми спут­никами Вайзер двинулся вверх по Западной Саскуиханне. Однажды они прошли мимо остатков старинного земляного укрепления, настолько древ­него, что даже индейцы не имели ни малейшего представления о том, кто построил его. Таких фортов немало на Среднем Западе, но в Пенсильвании они были редки, и плуг белого человека давно сровнял их с землей х.

В Западную Саскуиханну впадало множество речек; сейчас уровень воды в них был так высок, что Вайзеру и его спутникам с трудом удавалось пере­правляться через них. Слой снега достигал местами толщины трех футов. Свернув с главного русла, они двинулись вверх по речке Лайкоминг- Крик (у 77°з. д. 1. Шли медленно. Долина — «не шире русла самого потока» — была зажата меж «ужасно высоких гор и скал, поросших carell или palmwood». Отчаявшись пройти этим путем, Вайзер предложил было вернуться, но индейцы убедили его, что дорога скоро улучшится. Они продолжили свой путь, карабкаясь по скалам, нависшим над стремительно мчащимся внизу потоком, краснокожие на четвереньках, а белые — по ступенькам во льду, которые Вайзер вырубал небольшим топориком. То и дело дорогу преграж­дали речушки с ледяной водой, которые приходилось преодолевать вброд. Они шли в промокших насквозь мокасинах, а поскольку «не было места, где можно бы размяться и отогреть ноги», подобная медленная ходьба гро­зила обморожением пальцев ног. Окружавшие их хвойные леса были «того рода, что в Англии называют еловыми, и столь густыми, что сквозь них редко когда удавалось пробиться солнечному лучу». За три часа путники прошли около мили. На ночлег они устроились, постлав на снег еловые

1 J. F. М е g і n n e s s, Otzinachson, 1852, p. 30, 31.

ветки, а утром обнаружили, что костер «протаял» за ночь в снег на целый ярд. К тому моменту у них почти не оставалось еды, и они съели на завтрак лишь «немного маиса и бобов, сваренных в воде» х.

Эндлесс-Маунтинс уже начали оправдывать название «Бесконечных», данное им в свое время измученными и раздраженными индейцами. Даже летом, когда нет ни снега, ни льда и вода в Лайкоминг-Крике не такая обжи­гающее холодная, идти по ней вброд — занятие не из приятных. В июне 1745 года один моравский миссионер писал: «Лес столь частый, что за целый день не удалось ни разу увидеть солнце, он столь густой, что не видно было и на 20 футов вперед, и тропинка до того плохая, что лошадиные копыта часто застревали и коней приходилось извлекать из трясины. А в других местах путь преграждали поваленные бурей деревья, их нагромождения были огромны, и мы просто и не знали, куда свернуть — направо или нале­во» [240][241]. Другой автор сообщает, что во всей местности, известной теперь под названием гор Северной и Товонды [северный участок Аллеганского нагорья], «едва ли один акр земли из десяти» пригоден для возделывания. (И в самом деле, большая часть этой территории до сих пор входит в государственный лесной фонд.)

Устав то и дело переходить вброд ледяную речку, Вайзер и Шикеллами решили подняться выше и попытаться пройти дальше по склону хребта. Но легче от этого не стало. Не продвинулись они вперед и на четверть мили, как Шикеллами оступился в том месте, где склон был «круче крыши дома». Камень, выбранный им для опоры, вдруг сорвался, и вождь полетел в про­пасть глубиной 100 футов с остроконечными глыбами на дне. На его счастье, в нескольких футах ниже по склону росло молодое деревцо, за которое слу­чайно зацепился тюк, бывший за плечами у Шикеллами, и старец повис на дереве. В таком положении почтенный «вице-король» висел до тех пор, пока его не выручили остальные участники похода. Когда они вновь спу­стились в долину, Шикеллами, смерив взглядом расселину, возблагодарил «великого бога и создателя мира за то, что тот пощадил его и выразил жела­ние, чтобы он [Шикеллами] продолжал жить и дальше».

В иных местах приходилось идти по пояс в воде, и тогда, чтобы не быть сбитыми с ног сильным течением, путники шли, держась руками за длинный шест. Хвойные леса по-прежнему были «очень густыми; иногда даже в самые ясные дни на протяжении целой мили пути невозможно было сыскать меж кронами ни малейшего просвета, сквозь который мог бы проникнуть луч солнца». Вглядываясь в сгущающийся сумрак печального зимнего дня, Вайзер пришел к мысли, что центральную Пенсильванию можно с полным правом называть «die grausame Wiiste», угрюмой пустыней. Ему вторят моравские миссионеры, назвавшие впоследствии этот участок «шамокин-

ской дороги» «великой пустыней». Скоро миссионеры приноровились обходить эту местность стороной: дождавшись, когда северная ветвь Саскуиханны освободится от ледяного покрова, они поднимались в челнах вверх по ее течению х.

Вайзер находился сейчас у горы Товонда. Почти так же тяжела была дорога близ лежащей чуть южнее Северной горы. Вот что поведал о ней в 1742 году моравский миссионер Мартин Мак: «Путь наш шел через лес, по скалам и ужасающим кручам, через потоки, вздувшиеся после недавних обильных дождей. То было изнурительное и опасное путешествие» [242][243].

На одной из горных вершин Вайзер увидел два прикрепленных к шестам черепа. Некогда головы эти принадлежали ирокезским воинам, проявившим в пути непростительную беспечность. Из Южной Каролины они возвраща­лись домой, в штат Нью-Йорк, ведя с собой нескольких пленных, которых ждали впереди пытки и смерть. Сделав на вершине привал, ирокезы не поза­ботились связать пленников и принялись готовить на костре еду, а те схва­тили винтовки и убили обоих конвоиров. Впоследствии соплеменники уби­тых объясняли случившееся тем, что пленным, дескать, помогла нечистая сила, без вмешательства которой ни один человек не в силах был бы проде­лать такое с победителями-ирокезами. Более предусмотрительные воины на ночь всегда привязывали пленников к столбам, а ноги их тщательно закапывали в вырытые рядом ямки. Окрашенные в красный цвет столбы специально с этой целью устанавливались вдоль дороги, и возвращавшиеся с войны ирокезские отряды непременно пользовались услугами этой свое­образной службы быта [244].

Наконец путешественники преодолели водораздел и начали спускаться вниз по долине реки Товонда-Крик, которую ирокезы называли «Даванта», то есть «капризная», «утомительная». Трудности, казалось, остались позади, как и угрюмые хвойные леса. Путники шли теперь по радующей глаз про­зрачной роще белых дубов (в то время года — безлистных), и их не покидало ощущение, будто они выбрались из ада.

Воздух стал теплее, а земля под ногами — суше. Еще один изматываю­щий брод — и путешественники достигли Северной Саскуиханны. Послед­ние остатки пищи они съели еще раньше, и теперь, по примеру здешних индейцев, чтобы «хоть как-то поддержать свое существование, пили сок сахарных деревьев», иными словами кленовый сок. Должно быть, в глубо­ких снегах Пенсильвании «застревало» немало оленей, убить которых не составляло большого труда. Но горных лесных дебрей животные избе­гали. В своих записках Вайзер ни разу не упоминает ни об оленях, ни о какой-либо иной дичи, хотя моравский епископ Шпангенберг, поднимав­шийся по реке Лайкоминг-Крик в июне, близ одного засоленного участка

встретил следы «лося». Он описывает это животное как «оленя, похожего на лошадь неизвестной породы», из чего невозможно заключить, говорит ли он об обыкновенном лосе или о заходившем далеко на юг американском лосе. Весной и летом бродячие охотники иногда подвешивали к ветвям деревьев (чтобы не достали волки) куски мяса для всякого, кто впослед­ствии пойдет тем же путем. Спутники Шпангенберга однажды угощались оставленным кем-то по дороге большим куском промерзшей медвежа­тины. Другие моравские миссионеры, поймав в верховьях Саскуиханны переплывавшего реку оленя, убили его топориком, а часть туши подвесили к дереву, чтобы ею могли воспользоваться дружественные нантикокские индейцы, которые, как они знали, шли следом за ними. Однако Вайзер, путешествовавший в самый разгар зимы, никак не мог надеяться на такую удачу. Тот же Шпангенберг отмечает, что покрытые снегом горы не привле­кали к себе животных.

Когда Вайзер и Шикеллами добрались в конце концов до затерянной в лесах индейской деревни, они нашли селение наполовину пустым. Все воины были на охоте, но удача, казалось, избегала их. Путешественники изо дня в день питались жидкой кашицей из маисовой муки, и лишь однаж­ды им посчастливилось отведать маиса, приправленного щелоком из древес­ной золы. Многим индейцам нравилась эта смесь (белые и теперь исполь­зуют щелок для приготовления мамалыги), а некоторые находили даже осо­бый вкус в пище, слегка «припудренной» древесным пеплом. Другие предпо­читали едкий привкус муравьиной кислоты, выделяемой некоторыми насе­комыми. Индейцы пояснили Вайзеру, что щелок «распаривает» маис и дела­ет его «приятным на вкус», да и сам Вайзер, который отнюдь не был привере­дой в еде, признает, что пища «была недурна».

Однако даже соблазн вкусной еды не мог заставить Вайзера надолго задержаться в деревне. Перейдя реку Тайога, он свернул близ устья реки Овиго в сторону и направился вверх по какому-то другому притоку Саскуи­ханны. Немногочисленные индейцы, встречавшиеся ему на пути, питались одним лишь кленовым соком, обладавшим по крайней мере тем достоин­ством, что в нем содержалось много сахару. «Мы,— сетовал Вайзер,— под­держивали существование кленовым сахаром, но он был нам не по душе». Несколько утолил голод найденный индейцами дикий картофель (или земля­ной орех), клубни которого были размером почти с голубиное яйцо. В конце концов путешественники раздобыли немного маиса, и Вайзер отправил в Онондагу индейских гонцов, чтобы оповестить жителей о своем прибли­жении.

Отряд поспешил дальше, но встретил по дороге посыльных, возвращаю­щихся обратно с неутешительной вестью: они не сумели пройти через снега, лежащие в горах.

Невероятно тяжелым оказалось и путешествие по местности, расположен­ной между рекой Овиго и озером Онондага: горы, болота, лесные чащи,

обрывистые берега над быстрыми водами, петляющие" тропы, вынуждавшие путника то и дело переходить вброд леденящие тело реки. Нередко на про­тяжении двух или трех миль подряд вообще не видно было следов тропинки. Как заметил один моравский миссионер, «там, где тропа неразличима, каждый выбирал путь сквозь заросли по своему собственному разумению». Отыскать в сумерках нужную дорогу — дело нешуточное. Некоему путеше­ственнику однажды как будто удалось нащупать тропу, и он с легким серд­цем двинулся по ней, НО ЕСКОре убедился, что идет по следам черного мед­ведя, который, к счастью, шествовал в том же направлении

Несколько лет спустя квакер-ботаник Бартрам писал, что в горах Пенсильвании чередуются «могучие, крутые скалы и ужасающие пропасти». Их вершины — голый камень. «Колоссальные глыбы скатились вниз, а те, что остались на вершине, громоздятся кучей, словно кто-то сложил их в пира­миду, и посему только они не лежат каменными руинами на дне долин, но почва так основательно вымыта из-под них, что им, очевидно, здесь долго не продержаться» [245][246].

Бартрам был убежден, что весь этот хаос создан водами всемирного потопа, которые постепенно отступали по направлению к реке Св. Лаврен­тия и Саскуиханне, рекам, к прискорбию, не упомянутым в «Священном писании»... Последняя высокая гора на нью-йоркском склоне водораздела имеет, по мнению Бартрама, «приятные зеленые подъемы и спуски, и дорога здесь весьма широка. По обе стороны от нее растут высокие деревья, здесь нет ни голых утесов, ни крутых пропастей».

Но Бартрам путешествовал в июле. Сейчас же была середина зимы, и к тому же Вайзера не интересовали ни всемирный потоп, ни окружающие ландшафты. Для него эти суровые безмолвные горы были только «ужасающе густыми лесными дебрями», подобных которым прежде не доводилось видеть даже ему. В какой-то момент он сел на землю, чтобы больше не вставать, от души надеясь, что лютый холод ускорит его конец, но бодрый духом и еще полный энергии старец Шикеллами убедил Вайзера сделать последнее усилие и благополучно довел его до Онондаги [247].

Они находились теперь на северном склоне водораздела. Местность сде­лалась ниже. Густой лес поредел и распался на отдельные рощицы, и послед­ние 40 миль дорога бежала среди сахарных кленов, росших вперемежку с другими деревьями. Но хотя идти стало легче, еды, по-прежнему, было мало, а безлистные сахарные клены вряд ли могли особенно скрасить путешествие. В Онондагу люди пришли в состоянии полного изнеможения. Ирокезы приняли путников сердечно и насильно заставили их поесть и отдохнуть, «ибо выглядели они, словно мертвецы».

Читая о перенесенных Вайзером лишениях, можно составить себе чрезвычайно искаженную картину природы, которая характерна для боль­шей части территории Пенсильвании. Зимой дичь действительно искала прибежища в других краях, но в теплый сезон эти места изобиловали круп­ными бурыми лосями, ходившими стадами по 30—60 голов, да и других животных — оленей, волков и лис (красных, черно-бурых и пеканов) — здесь было немало. Больше всего лосей водилось в северной части Пенсиль­вании, между северной ветвью Саскуиханны и рекой Аллегейни. Выражаясь современным языком, лось обитал на всем пространстве от Уилкс-Барре до Питтсбурга. Лоси иногда становились настолько ручными, что паслись вместе с коровами поселенцев х.

Равнинная часть штата Нью-Йорк, через которую Вайзер проходил в конце путешествия, очаровала Бартрама, побывавшего здесь летом. Льюис Эванс, путешествовавший вместе с ним, писал о местных ландшафтах: «Здесь чередуются приятные округлые холмы, ручьи и озерки. В раститель­ности преобладают сладкий [сахарный) клен, липа, береза, вяз и местами белая сосна, а по северным склонам горных хребтов — кусты крыжовника» [248][249].

Дикая смородина (или дикий крыжовник) вызывала интерес у боль­шинства первооткрывателей, поскольку обильно росла по всему северо- востоку Америки. Ныне интенсивное земледелие давно оттеснило ее обратно в горы и леса. Различали два вида ягод: крупную черную смородину, обладавшую «неприятным запахом, но одновременно приятным вкусом», и красный или с пурпурным оттенком «крыжовник», или иначе «колючий виноград», называемый так из-за окружающих ягоду острых колючек. Эванс нашел черную смородину «тошнотворной», но у других сложилось о ней, более благоприятное мнение. Те же сорта смородины росли и на западе, где позже их обнаружила экспедиция Льюиса и Кларка.

Цивилизация принесла с собой новые, улучшенные садовые сорта ягод, и количество дикой смородины заметно сократилось. Однако в наши дни эту ягоду можно встретить в наиболее отдаленных глухих районах страны, в частности в тех самых горах, где ее видели некогда Эванс и Бартрам. Отведав здешней смородины, один современный биолог нашел вкус дикой смородины «столь своеобразным и терпким, что он, по его словам, с лихвой компенсирует страдания, причиненные ее колючками»[250].

Зима кончилась, и обратный путь оказался много легче. Погрузившись в челнок, отряд Вайзера без труда спустился по свободной ото льда северной ветви Саскуиханны. Здесь почти не встречалось опасных порогов, однако на верхних плесах скорость потока была высокой. По большой воде можно было за день проплыть вниз по течению не менее 50 миль. Густые леса в до­лине были почти безжизненны, но близ самой воды попадалась дичь, а «по берегам росли дикие бобы», которые местные индейцы употребляли в пищу. До сих пор сохранились индейские названия ряда пунктов по берегам Саскуиханны. Есть и мелодичные, такие, как Катависса, Вайалу- зинг, Вайоминг и неблагозвучные — Нескопек, Вапваллопен или Шикшин­ни. Удивительно, что азимина — плод, характерный для Среднего Запада, росла по Саскуиханне ниже Шамокина; должно быть, ее пересадили сюда первые индейские садоводы х.

По Саскуиханне, как это наблюдается и в наши дни во время сезонных перелетов, было множество дичи, а в лесах, хотя и не в таких колоссальных количествах, как на Среднем Западе, гнездился вездесущий странствующий голубь. Летом лесное меню разнообразили черепашьи яйца, к тому же всегда можно было рассчитывать на рыбу к ужину — стоило лишь ненадолго опустить леску за борт плывущего челнока. Здесь, несомненно, жили олени, а на каком-то мелком притоке Саскуиханны моравские миссионеры поймали сразу пять енотов. Они не сообщают в своих дневниках о вкусе мяса енота, но виргинские колонисты считали его отличным блюдом. Другой моравский миссионер пускается в рассуждения о различиях между путешествием по горам и по реке. «В лесу совсем нет никакой дичи,— говорит он.— Иное дело, когда плывешь вверх по Саскуиханне. Здесь нет недостатка в пище, дичь вокруг вас, в воздухе и на воде». И все же, по-видимому, на Западной Саскуиханне охота во все времена была богаче. По берегам Саскуиханны встречались волки, и при случае можно было удачным выстрелом с проплы­вающего челнока подстрелить зверя.

На обратном пути компаньоны Вайзера охотились мало. Правда, однаж­ды они стреляли в медведя, но промахнулись. Как-то раз убили индейку и нескольких диких уток. 1 мая 1737 года путешественники благополучно вернулись домой.

В чистых водах Саскуиханны в те дни водилось много рыбы, хотя пер­вооткрыватели, по-видимому, слишком торопились, чтобы заниматься рыбной ловлей. В их дневниках особенно много упоминаний о пузанке, но здесь, должно быть, в большом количестве обитала и всякая прочая рыба. В Вайалузинге (штат Пенсильвания) за одну ночь было выловлено 2000 пузанков, но это ничто по сравнению со знаменитым «уловом вдовы» на северной ветви Саскуиханны, который составил 10 000 штук! Тогда пузанков ловили артелью, и каждый участник мог получить содержимое одного невода. Именно этот улов случайно пришелся на долю вдовы посе­ленца, откуда и пошло его название. Документы свидетельствуют, что еще в 1798 году нантикокские рыбаки (на северной ветви Саскуиханны), случа­лось, ловили столько пузанков, что сначала продавали все, что удавалось продать, часть рыбы солили, часть раздавали жителям бесплатно, а осталь­

ную рыбу, когда иссякали запасы соли, выбрасывали обратно в реку. Но уже к 30-м годам XIX столетия ежедневный улов здешнего жителя не превышал нескольких сот штук. Лов пузанка сделался сезонным промыслом, и на участке между 75°50' и 76°15', длиной 50 км, вдоль речных берегов протя­нулись рыбачьи тони \

В низовьях уловы были еще богаче. Близ наиболее опасных на Саскуи- ханне порогов, где русло реки перегородил выступ скалы, водились пуза­нок и лосось, даже с берега видны были их громадные косяки. До начала XX столетия здесь было также немало морского окуня, а в других местах ловились окунь, кефаль и угорь.

Остается лишь посетовать на скудость описаний природы, сделанных Вайзером в 1737 году во время плавания в челноке по северной ветви Сас- куиханны. Еще более достойно сожаления, что он вообще не вел никаких записей, когда в 1742 году сопровождал в плавании вверх по реке до Вайо­минга [в луке Саскуиханны, до 41°20' с. ш.] графа ІНиколая Людвига] Цинцендорфа. К счастью, этот [немецкий] граф, пожертвовавший состояни­ем ради того, чтобы стать простым миссионером «моравского братства», восполнил пробел, оставив нам свой собственный дневник.

В те годы привычный путь до Вайоминга проходил не по северной вет­ви Саскуиханны с ее громадными излучинами, по берегам которых про­легли теперь автострады и железные дороги. Экономя время, первые путе­шественники сначала поднимались вверх по Западной Саскуиханне, а затем направлялись по суше к деревням, лежащим в местности Вайоминг на север­ной ветви Саскуиханны. Здесь располагалась своего рода индейская резер­вация, созданная господствующими ирокезами для подвластных им племен. В Вайоминге проживало множество индейцев, и поэтому моравские мис­сионеры часто навещали местных жителей в надежде обратить их в хри­стианскую веру.

Цинцендорф отметил, что лесистые участки по Саскуиханне чередуются с лугами, поросшими «прекрасными травами», иногда в рост человека. На аллювиальных равнинах Вайоминга буйные травы почти целиком скрывали всадника верхом на лошади, и не приходится поэтому удивлять­ся, что и по сей день эти земли славятся своим плодородием [251][252].

Река, тогда еще не загрязненная сточными водами и отходами уголь­ных шахт, была чистой и, по словам Цинцендорфа, «удивительно прозрач­ной». В ней «можно было разглядеть иголку на дне» даже в тех местах, где вода доходила человеку до подбородка [253].

Холмы, обрамляющие берега Саскуиханны, густо поросли дубом, сахар­ным кленом, березой, тополем, буком, каштаном, ясенем, орешником, «боль­шой магнолией» (вероятно, тюльпанное дерево х) и, как бы для контраста, хвойными породами: сосной, елью, тсугой. Краски осенней листвы были великолепны, Европейцев неизменно приводили в восторг ярко-красные листья кленов, вкрапленные в осенний пейзаж.

Не менее восхитительны были осенние ландшафты штата Нью-Йорк, Новой Англии и западной Пенсильвании. Путешественник Томас Эш рас­сказывает, как вокруг Питтсбурга «миллионы» разноцветных деревьев амфитеатром поднимались по склонам горных хребтов. «Казалось, будто у каждого дерева (хотя большинство принадлежало к одному классу) была своя собственная тень, своя окраска и свои признаки, присущие лишь ему одному». А вот еще одно описание, сделанное Томасом Паунел- лом, который в 1756—1760 годах был губернатором Массачусетса и про­являл огромный интерес к географии страны: «Если бы мне удалось убе­дить какого-нибудь художника попытаться написать истинную картину осенних лесов, то он должен был бы смешать на холсте все краски раду­ги, дабы повторить все бесконечное разнообразие оттенков, какие приоб­ретает листва осенью. И эти красные, алые, светло- и темно-желтые, теп­лые коричневые и белые тона создали бы столь пестрый, многоцветный в причудливых сочетаниях красок ковер, что разум не в состоянии был бы постичь подобное. И однако же, в живой природе облик этих лесов в их многокрасочном одеянии выше всякого воображения» [254][255].

Иными словами, цвета североамериканской осени тогда были столь же выразительными, какими они остались и в наши дни, с той лишь разницей, что в те времена, когда вся страна была сплошным огром­ным лесом, она, должно быть, являла собой еще более изумительное зрелище.

Сухопутная дорога в Вайоминг начиналась у голландского поселения в Пенсильвании, на правом берегу реки Делавэр [у 40°40' с. ш.], пере­секала горы Поконо [у 41° с. ш.] и заканчивалась где-то у излучины Сас­куиханны. И теперь еще этот горный маршрут частично проходит по наибо­лее уединенным заповедным уголкам страны, где даже сейчас немало ред­ких растений и птиц. По холмам росли падуболистный дуб и дикая крас­ная слива, которую усердно собирали индейцы. Они «обожали этот без­вкусный плод» и разводили иногда целые сады сливовых деревьев. Горы и холмы населяли медведи, олени, лоси (а быть может, и американский лось), не говоря уже о лисах и волках, которые еще долгие годы досаж­дали фермерам, жившим по границе поселений. В период войны за

независимость здесь еще было полно дичи, и в своих «Путешествиях», изданных в 1828 году, маркиз де Шастелю с похвалой отзывается об «оле­нине, куропатках и краснобрюхой и желтобрюхой форели, невероятно вкусной, если ее обильно приправить лесной земляникой» \

До тех пор пока во время войны за независимость генерал Салливан не прошел вместе со своей армией через горы Поконо, чтобы сокрушить ирокезов штата Нью-Йорк, здесь не было настоящих дорог, а одни лишь узкие индейские тропы. Но даже дорога, проложенная солдатами Салли­вана, имела ширину, достаточную для прохода по ней лишь каравана вьючных лошадей. Лес был «частым и деревья почти касались друг друга, а из-за густых крон и плотно сплетенных ветвей в самый ясный сол­нечный полдень в лесу царил холодный жуткий полумрак. Внизу все заросло непроходимым зеленым кустарником. Повсюду встречались пова­ленные деревья, подломленные под корень, иные лишь сильно накрени­лись. Кругом лежали тысячи гниющих стволов, отчего ступать здесь при­ходилось с осторожностью. Земля между ними была покрыта толстым, мягким слоем прелой листвы». Не удивительно, что леса эти носили назва­ние «Теней смерти»— так жители Пенсильвании называли особенно густые лесные заросли. Поскольку местные индейцы почти не жгли лес, сосны стояли, тесно прижавшись друг к другу, и их тонкие стройные стволы достигали высоты 80—100 футов. Сосну сменяли тсуга и сизая ель, росшие кое-где вперемежку с американской лиственницей. В подлеске было много кальмии. По болотам и берегам ручьев рос дикий ирис. Болота были неотъемлемой частью ландшафта. Их и сейчас еще немало в этих краях, и потому здешняя местность — подлинная сокровищница для ботаников, разыскивающих редкие для Северной Америки растения-хищники (такие, как венерина мухоловка и саррацения), которые ловят, убивают и пожи­рают насекомых. Первые путешественники не упоминают об этих расте­ниях, поскольку люди старались держаться как можно дальше от мест, где они произрастали. Правда, хирург армии «гессенцев» доктор Шёпф не мог не заметить пурпурного венерина башмачка (Cypripedium acaule), который он называет «канадским циприпедиумом», а также коллинсонии (амброзии, или каменного корня), хелониаса (который, как свидетельствует Аза Грей, встречается в наши дни «редко и лишь местами») и голубой лобелии [256][257].

От внимания Шёпфа, однако, ускользнули ослепительно красная лобелия (Lobelia cardinalis)и канадская волчья стопа, которая благодаря своим восковым лепесткам считается одним из самых экзотических (хотя и не самых ярких) дикорастущих цветов. Другим путешественникам, бывав­шим в Виргинии и Пенсильвании, разумеется, не могла не броситься

в глаза красная жидкость, сочившаяся из разорванных корней растения, из-за чего оно и получило свое современное название —«кровавый корень». Из красного сока «риссооп»1 индейцы добывали краску, которой разрисо­вывали лица и сплетенные из тростника корзины. По мнению Таддеуса Мэйсона Харриса, наблюдательного и пытливого натуралиста начала XIX столетия, «растение это, пересаженное в наши сады, могло бы стать восхитительным декоративным цветком» [258][259]. Харрис прав: ни одно дикое растение не культивируется с такой легкостью, как «риссооп». Но по какой- то непонятной причине лишь немногие американские садоводы делали попытку вырастить у себя диковинный цветок.

К середине XVIII столетия Пенсильвания была уже преуспевающей цветущей колонией, занимавшей тогда, вероятно, половину своей нынеш­ней площади. Дальше в глубь страны колонизация продвигалась медленно. Там находились индейские владения, неприкосновенность которых Пенны свято уважали. Но белые люди самого разного толка уже с давних пор начали проникать в земли, лежащие еще дальше на запад, в окрестностях Питтсбурга и по берегам реки Огайо.

15.

<< | >>
Источник: Дж. Бейклесс. АМЕРИКА ГЛАЗАМИ ПЕРВООТКРЫВАТЕЛЕЙ. Перевод с английского 3.М. КАНЕВСКОГО. Редакция и предисловие. И.П. МАГИДОВИЧА МОСКВА 1969. 1969

Еще по теме В глубь Пенсильвании:

  1. ГЛАВА 3. ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНО-ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ ОБОСНОВАНИЕ РАЗРАБОТАННЫХ АЛГОРИТМОВ РАСЧЕТА ПЛИТ
  2. 2.4 Сегментация и построение контуров изображений объектов
  3. СУБЪЕКТЫ АДМИНИСТРАТИВНОГО ПРАВА
  4. 1. Содержание (функции) государственного управления
  5. Тема 16. Производство по делам об административных правонарушениях
  6. 3.1. Формирование стратегии развития системы персональных финансов
  7. ГЛОССАРИЙ
  8. Анализ содержания учебного материала школьных учебников с позиции их ориентации на достижение личностных результатов обучения
  9. Введение
  10. Глава I. ОПТИЧЕСКИЕ АНОМАЛИИ В КРИСТАЛЛАХ.
  11. 2. Права и обязанности сторон по договору купли-продажи.
  12. ГЛАВА 2. ИССЛЕДОВАНИЕ СОДЕРЖАНИЯ И СТРУКТУРЫ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ДЕФОРМАЦИИ ЛИЧНОСТИ СУБЪЕКТА ТРУДА (МЕНЕДЖЕРА КОММЕРЧЕСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ)
  13. 34. Наем жилого помещения на коммерческой основе: юридическая характеристика, элементы, срок, отличие от договора социального найма.
  14. Приложение 17.
  15. Антонов Ярослав Валерьевич. Электронное голосование в системе электронной демократии: конституционно-правовое исследование. Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Москва - 2015, 2015
  16. Рентгенофазовый анализ
  17. З.ИСЛАМОВ. ОБЩЕСТВО. ГОСУДАРСТВО. ПРАВО. (Вопросы теории) Ташкент, «Адолат» - 2001, 2001