<<
>>

«Dixie» краснокожих1

Страна, которая в один прекрасный день стала «Dixie», еще тогда, в до- колумбову эпоху, обладала многими характерными чертами, приносящи­ми ей известность и по сей день. Это была богатая, плодородная и пре­красная земледельческая страна.

К тому же она была и гостеприим­ной. Ее прославили великолепные кушанья индейцев, их кулинарное мастерство. Если где-либо в другом месте Северной Америки обед у индей­цев был подлинным испытанием, выдержать которое мог лишь зака­ленный либо пустой желудок, то южные индейцы, по словам Джеймса Адейра [30][31], долгое время жившего среди них, умели «не хуже англичан разнообразить свои блюда», и пища, приготовленная ими, была «полезна для желудка».

Из маисовой муки, смолотой из отборных белых зерен, а также из муки, на которую шла смесь очищенного зерна, бобов и картофеля, дей­ствительно получался отличный хлеб, в особенности если муку перед выпечкой просеивали через тростниковые сита.

Пекли либо тонкие лепешки на медвежьем жире, либо большие кара­ваи: на землю, разогретую жаром костра, клали тесто, сверху накрывали его глиняным горшком и засыпали горячими углями. «Этот способ не менее эффективен и гигиеничен, чем выпечка хлеба в любой печи»,— писал Адейр, не раз наблюдавший за работой индейских женщин. «Когда они вынимают готовый каравай, то обмывают его теплой водой, и скоро он принимает соответствующую форму и становится очень белым. Кроме того, хлеб этот весьма полезен и покажется вкусным всякому, за исклю­чением разве какого-нибудь пресыщенного эпикурейца» [32].

Южные кулинары варили и искусно запекали картофель и другие корнеплоды; тыкву обычно целиком зажаривали над огнем. Высушенную хурму разминали вместе со слегка обжаренными зернами маиса и сделан­

ные из этой смеси лепешки тушили в жире оленя или медведя (из одного медведя получали до 15 галлонов жира, а гигантские гризли Запада давали неизмеримо больше).

Позже в изобилии появились апельсины. Тысячи деревьев росли в апельсиновых рощах, иногда занимавших площадь в несколько акров. Апельсины пекли, а поскольку тогда они были гораздо кислее, чем те улучшенные сорта, которые ныне составляют предмет торговли, то их разрезали и смазывали сердцевину медом. Черные тутовые ягоды высушивали в виде брикетов, а затем туши­ли вместе с хлебом, обжаренной мукой и медвежьим жиром. Добрая слава об индейской кухне распространилась задолго до появления белых южан, когда плантаций не было еще и в помине х.

На этом древнем Юге вдоволь было и своих южных прелестниц. Хотя антропологи склонны изображать интимную жизнь индейцев скорее как «простую физиологию» и, возможно, их суждения во многом и справедли­вы, но все же романтика отнюдь не была чужда индейцам. Славу самых красивых девушек вместе с юными чироки разделяли представительницы многих племен. Когда в 1540 году женщина-вождь из селения Кофитачеки (близ Огасты, штат Джорджия) прибыла в лагерь Сото «на носилках, покрытых легкой белой тканью», которые несли несколько ее подданных, то впечатлительным испанцам показалось, будто пред ними «юная девушка с изысканными манерами». Их привели в восхищение ее гордая осанка и та «удивительная грациозность и непринужденность», с какой она обра­тилась к их командиру [33][34].

Историки обычно подтрунивают над романтическим описанием чудес­ного спасения капитана Джона Смита индианкой Покахонтас, но о подоб­ных случаях сообщают многие авторы и, по-видимому, рассказ Смита не вымышлен. Оставленный во Флориде экспедицией Нарваэса испанец по имени Хуан Ортис был захвачен индейцами в плен, но дочь вождя спасла его от сожжения на костре, точно так же как Покахонтас спасла Смита, которому индейцы собирались размозжить череп дубинками. Когда же вождь племени передумал и предпочел принести Ортиса в жертву богам, страстно влюбленная в него девушка помогла ему бежать и сама проводила его до тропинки, ведущей в другую деревню, где ему уже не грозила опасность.

В остальном же эта «Dixie» очень сильно отличалась от той, что когда- либо рисовалась воображению Роберта Е. Ли [35]. Все пространство нынеш­него Юга США, от Атлантического побережья до Миссисипи и берегов Мексиканского залива, было покрыто густыми лесами. Виргиния оказа­лась тем рубежом, где встречались северные и южные виды деревьев;

они росли здесь вперемежку, как это наблюдается и сейчас, но в наши дни их количество угрожающе сократилось. Южнее Виргинии появлялись типичные субтропические виды — магнолия, хурма, южная болотная сосна. В Северной и Южной Каролине пышно произрастала пальма сабаль х; леса простирались сплошной полосой на юг, к Мексикан­скому заливу и Флориде, где уже явно преобладала субтропическая растительность.

Некоторое время территория штата Кентукки и долина Шенандоа [36][37]оставались «ничейной» землей. Сюда заходили лишь охотники и воору­женные отряды индейцев с берегов озера Эри, ступивших на «тропу вой­ны». Сам Кентукки был густо залесен и изобиловал дичью. В долине Шенандоа, как и на большей части Пидмонтской Виргинии [38]и Среднего Запада, индейцы в течение многих лет сжигали на равнинах деревья, чтобы легче было высматривать дичь.

Луга зарастали в основном тростником да высокими травами; среди волнующейся на ветру зелени бродили бизоны, лоси и олени; за ними неотступно следовали волки и пумы, а более мелкие животные становились добычей лисиц.

Долины Огайо, Шенандоа, Кентукки и других южных рек утопали в тростниковых зарослях, полосы тростника нередко простирались на мно- гие-многие мили. Вот уже сто лет, как в Америке не увидишь ничего, что напоминало бы это первозданное буйство растений. Тростниковая зелень сохранилась и поныне, но сейчас это лишь жалкие остатки роскош­ных чащ, которые некогда занимали обширные плодородные равнины, и тогда далеко вокруг видны были лишь качающиеся на ветру, украшен­ные метелками верхушки. Именно плодородие той земли, на которой они росли, и погубило их.

Они в скором времени исчезли, ибо первые белые поселенцы быстро смекнули, что пышные заросли тростника — верный признак первоклассных посевных земель. К тому же стебли тростника можно было убирать, словно маис, что гораздо легче, чем выкор­чевывать густые леса.

Тростниковые стебли стояли плотной стеной; невероятно крепкие, они достигали в высоту 10, а, возможно, кое-где и 30—40 футов. Листья тростника были длинные и зеленые, как у маиса; на верхушках колыха­лись густые метелки. Сами стебли были прочными и твердыми.

Индейцы, заострив конец стебля, пользовались им во время рыбной ловли вместо остроги х.

Сломанный стебель резал наподобие лезвия бритвы. Человек получал страшную рану, «тростниковый укол», стоило лишь ему неосторожно наступить ногой на торчащий из земли обломок стебля. Когда под рукой не оказывалось кремня, индейцы наскоро мастерили себе ножи из заострен­ной грани тростниковой лозы. Пучки высушенного растения служили отличными факелами, при свете которых устраивались веселые, кончав­шиеся далеко за полночь танцы [39][40].

Тростниковые заросли оказывались идеальным убежищем для бегле­цов; стоило тем достичь спасительной зелени и запутать следы, как обна­ружить их было уже невозможно. В особенно высоких тростниках мог, не спешиваясь, надежно укрыться всадник. Сохранились бесчисленные истории о том, как белые пионеры спасались от преследования индейцев только благодаря тому, что им удавалось вовремя нырнуть в ближайшие тростниковые чащи.

Но даже тростник не в силах был вытеснить деревья. Оба берега Мис­сисипи на всем протяжении реки поросли лесами, за исключением тех немногих участков, где индейцы свели деревья, чтобы посеять маис и бобы. Шпалеры тополя, заросли тростника, кусты шиповника и вино­града окаймляли восточный и западный берега великой реки. Милях в пяти-шести от берега, где уже не было такого обилия влаги, как на сырых пойменных землях, начинались открытые пространства прерий с туто­выми деревьями, хурмой и обвивающими все и вся виноградными лозами [41].

Далее к западу, в прериях, по берегам рек росли лишь тополь и ива. На южных излучинах Миссисипи и ее притоков они достигали огромных размеров. Из отдельных наиболее крупных стволов индейцы выдалбли­вали челны 40—50 футов длиной и до 3 футов шириной. И здесь деревья были увиты виноградом. Ветви деревьев почти касались воды, и путеше­ственник, терзаемый голодом или жаждой, мог, не покидая лодки, легко срывать спелые ягоды.

Почти повсюду на этом первобытном Юге природа была щедра к индей­цам, однако в западном Техасе еды часто не хватало. Страх перед голодной зимой, постоянный у северных племен, был неведом жителям Юга. Их тыквенные бутыли всегда были наполнены медвежьим жиром и ореховым маслом. Кругом колосились поля маиса. Земля давала по два урожая в год, несмотря на случавшиеся время от времени опустошитель­ные набеги бизонов и оленей. Большинство исконных обитателей Севера,

за исключением канадского оленя и американского лося, водилось тогда и на Юге, хотя, естественно, животные, покрытые густым мехом, встре­чались здесь реже.

Зимой, после окончания периода гнездования на севере Соединенных Штатов и в Канаде, сюда прилетало бесчисленное множество водоплаваю­щей птицы — картина, типичная для тогдашней Америки. Однако легкость добычи не соблазняла южных индейцев, и дичь мало употреблялась в пищу, ибо слишком много было другой еды. По словам Бартрама, птичьи стаи «затмевали небо». Потревоженные днем, птицы взмывали в воздух, уподобляясь «громадной грозовой туче», а, если это случалось ночью, «громкое хлопанье крыльев, пронзительный крик, исторгаемый миллионами глоток, создавали такой ужасающий гам, что казалось, будто вот-вот начнется светопреставление».

На Юге, как и повсюду в Северной Америке, водилось множество оле­ней. Голубей же было еще больше, чем диких уток и гусей. К медвежьему жиру, который индейцы круглый год хранили в глиняных кувшинах, добавляли для аромата сассафрас [42]и дикую корицу. Кленовый сахар, употреблявшийся северными народами, был, по-видимому, не известен южным индейцам.

Южные племена выращивали примерно те же культуры, что и их северные сородичи: маис, картофель, табак, бобы, горох, дыни, подсол­нечник и тыкву. Как и на Севере, с деревьев, росших на месте будущей пашни, сначала каменными топориками сдирали кору, а затем сжигали засохшие стволы на корню.

Вот в эту-то благодатную страну, в ее самую изобильную часть — на полуостров Флориду,— и пришли испанцы. Их мало интересовали плодородные земли, по которым они проходили,— испанцам грезились новые золотые империи, подобные разграбленным ими в Перу и Мексике. Уже задолго до появления в Америке виргинских колонистов и «отцов- пилигримов» испанцы распространились по всему югу и юго-западу страны, от Тихого до Атлантического океана, проникнув на север по меньшей мере до Блу-Ридж (Голубого Хребта), штатов Теннесси и Канзас.

Испанское вторжение, вполне естественно, началось с Флориды — территории, ближайшей к островам Карибского моря, с которыми испан­цы были уже хорошо знакомы. В поисках золота они шли на запад и севе­ро-запад, шли туда, где золота не было вовсе. Их алчные устремления подогревались сомнительными рассказами индейцев, у которых была одна лишь мысль — спровадить непрошеных гостей со своей земли на землю соседа. Испанские авантюры на американском Юге нигде, кроме Флори­ды, не привели к созданию более или менее постоянных поселений. Ведь

конкистадоры были всего лишь искателями легкой наживы, а отнюдь не фермерами или плотниками. И в итоге англичане, не считаясь с испан­скими интересами, сумели заселить всю страну на юге вплоть до Джорд­жии, прежде чем испанцы начали предъявлять претензии на эту терри­торию.

Вполне вероятно, что предприимчивые испанцы к 1502 году (или раньше) составили карту полуострова Флориды, но, даже если это и так, письменных доказательств не сохранилось х. Первым достоверно известным нам мореплавателем, посетившим Флориду, был Хуан Понсе де Леон. Он прибыл сюда в 1513 году. Его целью было найти источ­ник вечной молодости, этот непременный элемент индейской мифологии. Жажда поиска так захватила его, что он не оставил после себя никаких записей о том, что увидел в удивительной, неведомой стране. А Франсиско Эрнандес де Кордова и вовсе не намеревался высаживаться во Флориде в 1517 году. Изгнанный с Юкатана тамошними воинственными индейцами, он приказал своему кормчему, уже побывавшему во Флориде вместе с Понсе де Леоном [43][44], направить корабль к ее берегам. Кордова оставил нам не намного больше сведений о полуострове, чем Понсе де Леон. Не известно, как далеко забирались на север и многочисленные испанские пираты, которые плавали между 1521 и 1525 годами вдоль Атлантического берега.

Первую по-настоящему серьезную попытку основать испанскую коло­нию на юго-востоке Соединенных Штатов предпринял в 1526 году Васкес де Айльон, который после безуспешных поисков золота и драгоценностей близ реки Кейп-Фир провел полную бедствий зиму на какой-то реке (воз­можно, Пи-Ди) [45]в Южной Каролине. Всего 150 человек из его отряда вер­нулись домой, оставив мертвого Айльона в далеких глухих дебрях.

Затем, в 1528 году, здесь появился капитан Панфило Нарваэс, самый облик которого выдавал в нем бывалого авантюриста. Одноглазый (второй глаз он потерял в битве с Кортесом [46]), обладавший могучим басом, таким глубоким, что, казалось, голос исходил из пещеры, а не из человеческой гортани, он был «высок и широкоплеч, приятной наружности, с продолго­ватым лицом и рыжей бородой». С ним прибыли 400 жаждущих богатства колонистов. За исключением пятерых, всем им вместе с их командиром

суждено было погибнуть мученической смертью. Богатый, но снискав­ший репутацию скупца, умный, но легкомысленный Нарваэс воплощал в себе самые отвратительные черты холодного жестокого конкистадора. Это был человек, который мог безмятежно наблюдать за тем, как его солда­ты устраивают кровавое месиво из двух тысяч мирных, беззащитных индей­цев по той лишь причине, что в эту самую минуту у испанцев возникло fтакое желание.

' Нарваэс высадился на западном берегу Флориды, в заливе Тампа, в апре­ле 1528 года1. Идя под парусами вдоль Флоридского тгобёрёжья Мексикан­ского залива, испанцы могли созерцать ту самую первобытную Флориду, о которой один из более поздних путешественников писал: «Это порази­тельных размеров пространство невозделанных земель, поросших лесами, вперемежку с безбрежными озерами и стоячими пресноводными болотами». Упоминавшиеся в описании «громадные сосны», из которых в основном состояли леса,— это, несомненно, южная болотная сосна, хотя пройдет немало времени, прежде чем ботаники (и, в частности, Бартрам) научатся различать отдельные ее виды. «Эта страна,— писал много лет спустя Уиль­ям Робертсон,— изобилует самыми разнообразными породами деревьев; особенно много здесь сосны, кедра, пальм, благородного лавра, кипариса, каштана, но главное—здесь великое множество сассафраса; в громадном количестве растут также великолепные лимоны и сливы, много винограда, конопли и льна» [47][48].

Но роскошь и великолепие субтропиков, равно как и богатейшие возможности местных земель, не интересовали Нарваэса и его воинство. Золото и драгоценности — вот что занимало их мысли и растлевало их души. Индейская деревня, близ которой испанцы высадились на берег (там, где она стояла, и сейчас еще высятся гигантские холмы морских ракушек), оказалась безлюдной: едва завидев чужеземцев, ее обитатели благоразумно покинули селение. Один из солдат, обшаривая индейские рыбачьи сети, вдруг обнаружил какой-то предмет из золота, нечто вроде погремушки или колокольчика. Эта безделушка и еще несколько найденных изделий из золота легко убедили Нарваэса в том, что он стоит на пороге еще одной великой империи, подобной империям ацтеков и инков с их несметными богатствами.

Высланный на разведку отряд захватил в северной части залива Тампа группу индейцев из племени тимуква, полностью вымершего в XVIII сто­летии. Те привели испанцев в другую деревню, лежавшую в вершине зали­ва. Здесь они увидели «множество ларей, подобных тем, в которых кастиль­

ские купцы держат свои товары», а в них шерсть, полотно, куски брезента, железные изделия и другие предметы явно европейского происхождения. Индейцы знаками пояснили, что все это они подобрали с одного судна, потерпевшего крушение в заливе Тампа. (Несмотря на множество выска­занных предположений, судно так никогда и не было опознано.) 1

Когда испанцы попытались разузнать, откуда у индейцев оказались золотые предметы, те воскликнули: «Аппалачей!» — указывая при этом на север. Племя аппалачи (конечное «н», вероятно, обусловлено правилами грамматики) обитало к северо-западу от полуострова Флориды, между заливом Пенсакола и рекой Сент-Маркс. Однако оно уже давным-давно вымерло, и о его былом существовании напоминают лишь названия Аппа­лачских гор да еще нескольких географических объектов [49][50]. Оказалось, что индейцы выменяли часть золота у племен, населявших северную Джор­джию, где в стародавние времена при промывке речного песка было обна­ружено несколько золотых самородков. Но золото имелось и в самой Фло­риде. Главный «город» аппалачей, вероятно, находился на озере Миккосу- ки, южнее границы между Джорджией и Флоридой. Нарваэс принял решение немедленно отправиться туда сушей; кораблям же было отдано довольно нечеткое распоряжение плыть в некую гавань, по слухам, нахо­дившуюся где-то выше по этому же берегу, и ждать его там. Если бы Нар­ваэс не появился в назначенном месте, моряки должны были прекратить поиски его не ранее чем через год. А поскольку гавань, которую имел в виду Нарваэс, в действительности располагалась не на севере, а на юге, то не удивительно, что экспедиции и кораблям не суждено было встре­титься друг с другом.

В начале мая Нарваэс двинулся на север, стараясь держаться как мож­но ближе к берегу, подальше от страшных флоридских болот. В первое время испанцы почти не сталкивались с трудностями. Местность была ров­ная и песчаная, там и сям попадались группы высоких сосен. Если бы не пересекавшие путь отряда болота, ручьи и речки, испанцы вообще не знали бы никаких забот. Водоемы были забиты упавшими деревьями и гу­сто поросли тростником. Поражает, что ни экспедиция Нарваэса, ни после­дующая экспедиция Сото не испытывали никаких неприятностей от ядови­тых змей и аллигаторов, которыми, должно быть, кишели здешние болота. Эти пресмыкающиеся, правда, редко нападают на человека первыми, но, если их потревожить или разозлить, они всегда готовы драться насмерть.

Примерно 30 лет спустя французы, следовавшие берегом Флориды, Джорджии, Южной Каролины и плававшие по Миссисипи, сразу же

наткнулись на аллигаторов[51]. Правда, отцу Маркетту [см. ниже], побы­вавшему на Миссисипи [в XVII столетии], не довелось заметить ни одного аллигатора, но он спустился по реке лишь до устья Арканзаса, примерной северной границы их распространения. Судя по отчету одного путешественника, аллигаторы «гораздо крупнее нильских кро­кодилов», что, по-видимому, преувеличено, так же как и ходившие еще в XIX столетии рассказы о якобы 18- и даже 20-футовых алли­гаторах.

По словам французов-, все аллигаторы, которых они встречали, не превышали в длину 12—13 футов — как будто этого мало! Но и в наши дни наиболее крупные экземпляры аллигаторов-самцов могут достигать в длину 16 футов. Индейцы убивали их следующим образом: в раскрытую пасть чудовища с силой втыкали заостренный шест и проталкивали его дальше в пищевод, а затем переворачивали бешено сопротивлявшееся животное на спину и начинали колотить его палицами, одновременно посы­лая стрелы в его незащищенное брюхо. По словам одного из французских путешественников, мясо аллигатора «нежное, белое, как телятина, и почти такое же на вкус». От него исходит аромат мускуса, и не случайно какой-то индеец, приглашенный однажды к французскому двору, с неудовольствием заметил, что все придворные пахнут, как аллигаторы. Он узнал запах мускуса, который был тогда в моде при дворе!

Аллигаторы, по-видимому, редко нападали на переправлявшихся через реки путешественников, но они, несомненно, вселяли в людей ужас, когда, заметив лодку, стремительно и злобно бросались к ней и подныривали всем своим огромным чешуйчатым телом под ее дно. В любой момент могло слу­читься, что одно из этих громадных чудищ приподымет лодку, перевернет ее и человек окажется в воде, и тогда ему уже нет спасения от беспощадных страшных зубов. Большинство гребцов, завидя аллигаторов, спешили отъехать прочь.

Особая опасность грозила рыболовам, потому что запах их добычи привлекал пресмыкающихся. В 1773 году спутники Уильяма Бартрама, едва успев наловить рыбы себе на ужин, подверглись нападению трех алли­гаторов «чудовищной величины». «Они неожиданно выплыли из прибреж­ных травянистых зарослей и, казалось, собирались преградить нам дорогу, но мы двинулись на них. Один из них, стремительно рассекая воду, бросился к нам навстречу, выпрыгнул из воды чуть ли не наполовину своего огром­ного тела у самого борта нашей лодки и, раскрыв свою жуткую пасть, издал громкий рык. Другой вынырнул позади лодки и принялся взбивать воду мощным бронированным хвостом футов пять-шесть длиною, высоко вски­дывая его в воздух. Река пенилась под его ударами, а ревел он так,

что казалось, будто из-под земли вырывались бешеные потоки воды. А потом он погрузился в воду и стал стремительно кружить вокруг лодки»1.

Под этот «ужасающий рев» спутники Бартрама выбрались на берег. Аллигатор преследовал Бартрама почти до самой палатки, где тот схватил фузею[52][53], заряженную крупной дробью. Увидев, что Бартрам возвращается, аллигатор вновь бросился к нему, но получил весь заряд в упор и тотчас же издох. Звук выстрела сперва отпугнул остальных, но едва люди принялись чистить рыбу на ужин, как аллигаторы снова собрались «в превеликом множе­стве; некоторые целиком выпрыгивали из воды, их страшный рев походил на раскаты грома, а могучие хвосты взбивали воду. Они подплыли к нам сов­еем близко, а один из них высунулся из воды, словно собирался отнять у нас добычу». Возможно, аллигаторам хотелось лишь одного — рыбы, но людям от этого было не легче.

На следующий день путешественники вновь услышали аллигаторов, оглашавших своим ревом пространство на многие мили кругом: у живот­ных наступил весенний брачный период. «Они ревут громче, чем разъярен­ный бык или лев, их рев более напоминает львиный, вода с шумом клокочет у них в горле и вдруг выбрасывается вверх пенящимся фонтаном, земля дрожит от этого клокотания. Наш маленький островок содрогался, будто во время землетрясения. Когда аллигатор ревет, его тело раздувается и ка­чается на воде, как пустая бочка, голова и шея высовываются из воды, хвост длиною пять-шесть футов рассекает воздух, а потом с бешеной силой бьет по воде. Издавая этот ужасный рык, они постепенно все больше и боль­ше погружаются в воду, а затем снова появляются над поверхностью, и так много раз подряд, а рев их не утихает ни на минуту. Глубокие болота, речные берега и густой лес многократно отражают леденящие душу звуки. Стоит замолкнуть одному, как начинает реветь следующий — и воздух гремит, как тысяча громов». Именно эти строки Бартрама вошли впослед­ствии в балладу Колриджа «Старый моряк» [54].

Проходя через страну аллигаторов в весенний период, экспедиции Нарваэса и Сото, несомненно, слышали этот рев и, вероятно, видели нема­ло самих чудовищ. Но их интересовали сокровища, а не какие-то ящери­цы! Испанцев можно, пожалуй, извинить за то, что они не обратили внима­ния на один еще более редкий вид — американского крокодила, который вообще не относится к аллигаторам. Это странное животное затаилось в болотах юго-восточной Флориды, и вплоть до XIX столетия о его суще­ствовании знали лишь индейцы [55].

Когда колонна испанцев достигла речки Витлакучи, один из младших офицеров, происходивший из знатного испанского рода, Альвар Нуньес Кавеса_де~ Вака -(волею судеб ставший впоследствии самым известным участником экспедиции), был послан к морю посмотреть, не появились ли корабли. Часть пути Кавеса де Ваке и его людям пришлось пройти вброд по реке, «ступая по ракушкам, ужасно ранившим ноги», пока в конце кон­цов они не добрались до устья. Но нигде не было и намека на корабли.

До сих пор испанцы редко встречали индейцев, но однажды, это было в середине июня, они были поражены, услышав вдруг звуки музыки. Вскоре показались сами индейцы, «игравшие на флейтах из тростника». Впереди в окружении подданных шел вождь. Обычай встречать гостей музыкой был широко распространен среди южных индейцев. Рассказывают, будто одного вождя, приветствовавшего французов (встреча произошла нескольки­ми годами позже описываемых событий), сопровождали 20 флейтистов, «производивших невероятный шум; это был дичайший набор звуков, без мелодии и ритма, каждый дудел во всю мочь, словно стараясь перещеголять соседа. Их инструменты были сделаны из толстого тростника и походили на трубы органа или на свистульку, только с двумя отверстиями. Индей­цы дудели в верхнее, а звук выходил в нижнее» х.

Вождь племени вызвался идти с испанцами к аппалачам, но целый день ушел на то, чтобы сделать челн и переправиться через широкую и стреми­тельную Сувонни (которую Стивен Фостер [56][57]много лет спустя совершенно случайно избрал темой своей песни, чем прославил ее в веках). Во время переправы утонули человек и лошадь. Испанцы, которые, судя по всему, охотились мало, так истосковались по свежему мясу, что «многим в тот вечер эта лошадь послужила отличным ужином».

Севернее Сувонни страна стала «труднопроходимой, но удивительно кра­сивой». Испанцам посчастливилось обойти с запада громадные и в те времена почти совершенно непроходимые Фейеттские болота, а вдоль берега, по словам Кавеса де Ваки, росли «громадные леса, в которых деревья достигли невероятной высоты». «Вокруг громоздилось множество поваленных ство­лов, как бы нарочно преградивших нам путь, так что продвижение вперед давалось нам с большим трудом. Многие росшие здесь деревья были от вершины до основания расщеплены ударами молний, столь частых в этой стране гроз и бурь». Исследователи востока и юга Америки в свое время уже свели вынужденное знакомство с лесными завалами, но во Флориде они были, по-видимому, выше и плотнее, чем где бы то ни было, так как на полу­остров обрушивалась вся мощь ураганов, налетавших с Мексиканского залива.

Испанцам посчастливилось также избежать встреч еще с тремя грозны­ми представителями флоридской фауны. Из них наиболее опасными были большая гремучая змея и маленький, но смертоносный коралловый аспид. Гремучая змея не обладает столь сильным ядом, как некоторые другие виды, но из-за своих размеров это наиболее страшное из всех американских пресмыкающихся. Специалисты-герпетологи встречали экземпляры, дости­гавшие в длину свыше 8 футов и весившие до 15 фунтов. Количество яда, которое эта тварь может впрыснуть в рану, иногда на глубину в целый дюйм, очень велико.

Сверкающий алыми, иссиня-черными и желтыми красками, коралловый аспид невелик по размерам. Один из ранних путешественников указывает его максимальную длину 5 футов, хотя в наши дни таких крупных экземп­ляров не обнаружено х. Но эта змея вырабатывает особенный, присущий лишь ей одной яд, капля которого гораздо опаснее для жизни, чем капля яда гремучей змеи и даже кобры. Что хуже всего, у этой змеи есть одно мерзкое свойство: поражая жертву, она не выпускает ее, а вгрызается в ее тело своими маленькими зубками, стараясь как можно глубже впрыс­нуть в него яд. Третий вид змей — водяной щитомордник — обитает глав­ным образом в текучих водах и во время марша не представлял для испан­цев большой опасности.

Флоридские гремучие змеи живут в заболоченных сосновых лесах и на холмистых равнинах (экспедиция побывала и там, и тут). Коралловый аспид обитает в лесу, под слоем опавших листьев и хвои, и во время похо­да усталым испанцам, вероятно, не раз приходилось буквально шагать по змеям, но в рассказах очевидцев нет даже намека на то, что кто-либо был ужален. Больше того, в записях экспедиции ядовитые змеи не упоми­наются вовсе, за исключением одного случая, происшедшего много позднее, когда Кавеса де Вака был уже в самом сердце Техаса. А на открытых засушливых прибрежных равнинах нельзя было не заметить огромных гремучих змей, не спеша передвигавшихся по рыхлому песку.

Занять «город» аппалачей испанцам не составило большого труда. Нарваэсу повезло: он появился здесь в тот самый момент, когда все мужчины отсутствовали. Когда же застигнутые врасплох воины разрозненными группами и поодиночке стали поспешно возвращаться домой, испанцы без труда обратили их в бегство. В деревне захватчики обнаружили запасы свежего и высушенного маиса, которые без зазрения совести реквизирова­ли. Поселение насчитывало около 40 крытых тростником хижин, «окру­женных со всех сторон очень густыми лесами, большими рощами и много­численными водоемами с пресной водой». В лесу росли главным образом

1 Ignaz Pfefferkorn, Sonora: a description of the province (Coronado Cuarto Centennial Pubis., XII), p. 126.

ореховые деревья, благородный лавр, ликвидамбар \ дуб, сосна, пальма сабаль со съедобными «почками». И здесь также повсюду лежали могучие поваленные деревья, «делавшие путешествие тяжелым и опасным».

Однако страна была не сплошь покрыта лесами. Кругом было много маи­совых полей и «чудесных пастбищ для скота». Озера кишели птицей — гусями, утками, цаплями, —а в лесах водилось множество куропаток. (Как ни странно, совсем нет упоминаний о дикой индейке). Здесь обитали три вида оленя, кролики, зайцы, медведи, «львы», то есть пумы, и еще одно диковин­ное «животное с сумкой на животе, в которой оно носит своих детенышей, до тех пор пока они не научатся самостоятельно отыскивать пищу; если же случится так, что в тот момент, когда они будут кормится, кто-то подойдет близко, мать не уйдет, пока не соберет всех детей в эту сумку». Перед нами первая запись белого человека об опоссуме, которому суждено было еще в течение двух столетий приводить в изумление белых путешественников.

Меньше чем через месяц Нарваэсу все это надоело. Он выяснил, что дальше, за владениями аппалачей, страна населена редко. А к западу, как рассказывали ему некоторые дружелюбно настроенные индейцы, лежали лишь широкие озера, густые леса, громадные пустыни и безлюдная глушь. В этой дикой стране не было даже следов тех богатых городов, подоб­ных городам ацтеков и инков, ради которых пришел сюда Нарваэс. Он при­нял решение направиться на юг, к приморскому туземному поселению Ауте, располагавшемуся где-то близ устья реки Сент-Маркс.

Первый день пути к Ауте прошел спокойно. Индейцы дождались того момента, когда испанцы, по грудь в воде, с трудом стали пробираться через какое-то загроможденное корягами и поваленными деревьями озеро. Тогда- то в них и полетел град стрел — стреляли воины-тимуква, остававшиеся за прибрежными деревьями почти невидимыми для испанцев. Это были высокие, сильные люди (длина скелета одного из индейцев этого племени, найденного в наши дни, оказалась равной 7 футам). Из лука «толщиной с человеческую руку и размерами 11—12 ладоней» они посылали стрелы на расстояние 200 шагов (что почти соответствует «смертоносному прицелу» винтовки «спрингфилд», находящейся на вооружении армии США) «с такой большой точностью, что промахов не было вовсе» (чего никак нельзя сказать о среднем «джи ай»)[58][59]. Ударная сила и пробивная способность этих стрел были велики. Очень скоро испанцы убедились, что «не помогают даже их отличные доспехи». Снабженные наконечниками из змеиных зубов, кости или кремня тростниковые стрелы легко пробивали стальные латы. Одному солдату стрела пронзила горло. Но страшнее всего оказались стре­лы без наконечника, роль которого играл заостренный конец самого трост­ника. С силой ударяясь остальную кольчугу, такая стрела обычно расщеп­лялась на осколки, которые, проникая сквозь ячейки кольчуги, наносили многочисленные раны.

Туземных лучников можно было рассеять лишь кавалерийской атакой, но индейцы обычно нападали на испанцев в густых лесах, где всадник терял свою подвижность. Однако Нарваэсу каким-то образом все же уда­лось благополучно вывести к побережью большую часть своих людей.

На берегу бухты Сент-Маркс он остановился. Никаких следов флотилии. К этому времени он, по всей вероятности, уже понял, что она здесь никогда и не появится. Стало ясно: экспедиция провалилась. Но как выбраться отсюда? Нарваэс решил соорудить лодки и попытаться пройти на них вдоль берега Мексиканского залива до Мексики.

Поглощенные одной лишь заботой — остаться в живых, испанцы не обращали никакого внимания на великолепную природу побережья, зеленой полосой протянувшегося от залива Апалачи до устья Миссисипи —500 миль девственных вечнозеленых зарослей. Из описаний одного более позд­него и менее обеспокоенного своей судьбой путешественника мы узнаем, что западная Флорида была «на редкость восхитительна и плодородна, изоби­ловала разнообразными травами, кустарниками, вечнозелеными деревьями и лугами» *. В 1754 году капитан Томас Робинсон спокойно и безмятежно взирал на берега бухты Сент-Маркс, до которой в свое время были счаст­ливы добраться живыми Нарваэс и его люди. «Куда бы я ни бросил взгляд, всюду меня пленяли совершенно очаровательные виды. Прибрежная рав­нина постепенно переходила в возвышенность, покрытую нежнейшей зеленью, буйной порослью самых разнообразных, беспорядочно смешав­шихся пород. Здесь были и тутовые деревья, и кедры, и кокосовые пальмы, и ваниль, и мохо [кустарник, из которого делают пеньку], и «капустные деревья» [пальмы сабаль], чьи округлые кроны, словно сознавая собствен­ное превосходство, горделиво высились над всеми остальными деревьями». Местный виноград был похож на мускат. В глубине страны повсюду росли чудесные тутовые деревья, чьи ягоды по качеству превосходили итальянские.

У Нарваэса не было времени любоваться пейзажами. Убедившись в том, что надежда на появление кораблей рухнула, он решил с помощью имев­шихся под рукой материалов соорудить новые суда. Был собран весь лиш­ний металл — стремена, шпоры, арбалеты, — из которого изготовили гвозди, примитивные пилы и топоры. Из деревянных труб и оленьих шкур испанцы наскоро смастерили кузнечные мехи. Бог ведает, как ухитрились эти страдальцы изготовить полые трубки из бревен. Разумеется, у них не было достаточно длинных сверл; вероятно, они разрубали ствол на четыре части, вырезали сердцевину и снова скрепляли все четыре куска вместе.

Наконец, после долгих трудов у испанцев оказалось достаточно строи­тельного материала, чтобы построить пять лодок; швы законопатили паль­мовым волокном. В запасе было несколько сот бушелей маиса, награблен­ного у местных жителей (кроме того, испанцы собирали моллюсков и крабов, что делали с риском для жизни, ибо при каждом удобном случае сидевшие в засаде индейцы стреляли в них из луков). Они съели лошадей и аккурат­но сшили из шкур, снятых с лошадиных ног, круглые мехи, в которых во время плавания хранили воду.

Почему, имея вокруг столько рыбы (в те времена в изобилии водившейся в водах Северной Америки), испанцы все-таки страдали от голода, понять довольно трудно. Нарваэс, несмотря на свой большой военный опыт, никог­да не был силен в делах, касающихся снабжения войска продовольствием. Он принадлежал к тому типу горе-начальников, что меньше всего беспо­коятся о солдатском провианте. И все же голодные испанцы вполне могли бы воспользоваться сетями, которые они находили в индейских дерев­нях, стоило им лишь вовремя позаботиться об этом. Однако Кавеса де Вака определенно говорит о том, что у них было очень мало рыбы.

Экспедиция медленно выползла из бухты Сент-Маркс в открытое море на утлых, совершенно не приспособленных для морского плавания суденышках, до отказа заполненных людьми. Лодки так низко сидели в воде, что едва не черпали ее бортами. Пришлось добавить доски, снятые с захваченных индейских челнов, но и тогда борт возвышался всего лишь «на две ладони над поверхностью воды». Целый месяц, двигаясь на веслах и под парусами, сшитыми из собственных рубашек, испанцы ползли вдоль берега, «изредка встречая на своем пути индейских рыбаков — жалких, несчастных созданий». Ничто здесь не напоминало испанцам страну золота, на поиски которой они пришли, ничто не указывало и на близость желан­ного мексиканского берега, где лежали новые испанские колонии.

Проведя пять суток без капли воды (так говорит Кавеса де Вака, хотя это и кажется неправдоподобным), испанцы повстречали флотилию индей­ских челнов. Встреча, по-видимому, произошла в заливе Пенсакола. Испанцев приветствовал вождь, носивший одеяние из шкур куницы, от которого исходил легкий аромат мускуса. Изнемогавшие от жажды белые люди увидели на берегу «перед жилищами индейцев множество глиняных кувшинов с водой и целую груду жареной рыбы. Все это вождь здешних мест предложил командиру». Нарваэс в свою очередь подарил ему немного сушеного маиса и «массу безделушек».

Но несмотря на проявленное вначале дружелюбие, индейцы около полуночи внезапно напали на испанцев. В течение ночи тем пришлось дважды отбивать вражеские атаки. Рассвет застал испанцев на берегу, сбившихся в жалкую беспорядочную кучку и спасавшихся от холода тем, что они жгли челны своих недавних радушных хозяев, а «выйти в море не осмелились, ибо сильно штормило».

Вскоре погода улучшилась, и экспедиция продолжила свое томительное плавание вдоль берега. Произошла еще одна стычка с индейцами, прежде чем испанцы миновали «какую-то широкую реку» (быть может, Миссиси­пи г). Имея в своей лодке самых выносливых гребцов, Нарваэс в конце концов бросил остальных на произвол судьбы. Над волнами прозвучали его жестокие слова: «Каждый должен делать то, что он считает необходи­мым для спасения собственной жизни, и он, Нарваэс, намерен именно так и поступить». «Сказав это, он удалился в своей лодке». Вряд ли по­этому стоит сожалеть о том, что вскоре его суденышко вынесло ветром в Мексиканский залив, где он и пропал бесследно со своим немного­численным экипажем.

Кавеса де Вака, который остался в живых и поведал миру эту ужас­ную историю, вместе с командой своей лодки продолжал отчаянную борьбу со стихией. Рядом шла еще одна лодка, но вскоре она пропала из виду во время шторма. 6 ноября 1528 года (по расчетам самого Ваки) гигантская волна подхватила суденышко и выбросила его на берег где-то ’У в районе залива Галвестон в Техасе (возможно, это был остров Сан-Луис, лежащий к юго-западу от острова Галвестон). Индейцы принесли испанцам пищу, и после нескольких дней отдыха те попытались спустить судно на воду, но при этом оно опрокинулось вверх килем, убив трех стоявших вблизи солдат.

Со страхом и тревогой отправились испанцы в сопровождении индейцев в их деревню. Некоторые опасались, что их принесут в жертву индейским богам, вырвав, как это практиковалось у ацтеков, из груди еще живой жертвы сердце, но другого выхода не оставалось. Однако индейцы оказа­лись дружелюбными и гостеприимными хозяевами. Вскоре Кавеса де Вака заметил у одного из них «некий предмет, который, я это твердо знал, мы никогда не дарили туземцам». Откуда же взялась эта вещица? Индеец махнул рукой в том направлении, откуда только что пришли испанцы. «Ее дали ему люди, похожие на нас, которые находятся там». Кавеса де Вака отправил двух испанцев и двух индейцев посмотреть, кому еще из экспедиции удалось спастись, но едва его посыльные покинули деревню, как встретили экипаж второй лодки, который вышел на поиски товарищей.

Испанцы выбрали четырех самых здоровых солдат и отправили их пешим путем на запад, в Мексику, а сами остались у индейцев в ожидании помо­щи. В свое время они проплыли мимо лежащей к востоку от Миссисипи благодатной страны, на берегах которой могли бы безбедно прожить. Но, потерпев кораблекрушение, они оказались теперь на равнинах Техаса, далеко к югу от страны бизонов. В те времена это была глухая безлюдная местность, где избегали селиться даже индейцы:

1Историки, кроме крайних скептиков, не сомневаются в том, что корабль, на борту которого находился Нарваэс, вошел именно в дельту Миссисипи и вскоре про­пал без вести со всем экипажем.— Прим. ред.

Четыре храбреца, очевидно, погибли во время своей отчаянной попытки добраться до Мексики, и оставшиеся испанцы тщетно вглядывались в даль в ожидании своих спасителей. Один за другим они умирали на этой непри­ветливой земле. Наступили холода. И белые и краснокожие одинаково страдали от голода. Некоторые испанцы стали людоедами, чем привели в ужас индейцев. Скоро из 80 уцелевших во время кораблекрушения белых осталось в живых лишь 15 человек.

Мало-помалу (дневники не объясняют почему) от доброжелательности индейцев не осталось и следа. Теперь испанцы сделались настоящими рабами индейцев, и те обращались с ними ужасно. В конце концов Кавеса де Ваке удалось бежать к индейцам чарруко (современное название этого места не известно, но, вероятно, оно находилось где-то в Техасе). Он ста­новится купцом, разыскивает еще троих скитавшихся в одиночку испанцев, в том числе марокканского «мавра» — раба Эстеванико, и в поисках опун­ций — растений, превосходно утоляющих голод и жажду, кочует по стра­не с индейскими племенами, невероятно страдая от укусов моски­тов — «нет на свете мучений, которые могли бы с этим сравниться».

Эти четверо оказались первыми европейцами, увидевшими бизонов — «коров с горбом на спине», которых Вака описывает следующими словами: «На голове у них торчат маленькие рожки, как у марокканских коров; они покрыты очень длинной шерстью, наподобие ворсистого ковра. Одни рыжевато-коричневые, другие — черные. На мой вкус, их мясо нежнее и жирнее, чем у наших [то есть испанских] коров».

Удивительно, что Кавеса де Вака и его спутники не заметили бизонов еще раньше, во Флориде, где вплоть до XVIII столетия бродили их много­численные стада. Больше того, их было здесь столько, что в 1718 году одно­му испанскому гарнизону начальство предложило питаться в основном мясом бизонов, которых убивали солдаты. Тем не менее в записках Кавеса де Ваки о них не упоминалось до тех пор, пока испанцы не оказались уже далеко на западе. Впрочем, вполне возможно, что в те времена бизонов во Флориде действительно не было, и появились они там лишь где-то меж­ду 1550 и 1700 годами. В 1693 году их обнаружили у залива Пенсакола, где в 1708 году французские охотники вновь наткнулись на них, а близ Билокси [у пролива Миссисипи! в 1699 году бизонов было видимо-неви­димо [60].

Однажды в сентябре 1533 года три оставшихся в живых испанца реши­ли, что «довольно жить столь далекой от служения богу и вообще лишен­ной всякого смысла первобытной жизнью». Прихватив с собой Эстеванико, они устремились на запад, держа путь через равнины. Здесь они случайно встретились с дружелюбно настроенным племенем. Когда несколько

индейцев пожаловались на головную боль, один из испанцев «осенил их крестом и вверил их в руки божии». Краснокожие тотчас же выздорове­ли (а может, им это только показалось). В благодарность они преподнесли испанцам плоды опунции и оленину. Весть о чудесном исцелении быстро разнеслась по округе. Пациенты хлынули толпой. И лекарство всегда действовало безотказно! Однажды Кавеса де Вака даже «оживил» мертвеца (во всяком случае, этот индеец казался мертвым): «Глаза у него закатились, пульс пропал, по всем признакам он уже умер».

Так они переходили от одного племени к другому (их названия оста­лись для нас не известны), питаясь плодами опунции, когда те созревали, а, если посчастливится, то и рыбой. Иногда испанцы соскребали остатки мяса со шкур животных, приготовленных индейцами для дубления. Когда испанцу удавалось раздобыть мясо, он поспешно съедал его, даже не под­жарив на огне из опасения, что какой-нибудь туземец отберет у него добы­чу. Будь испанцы вооружены и отойди они подальше на север, они могли бы великолепно прокормиться мясом бизонов, но они этого не сделали. Бизоны же почти не появлялись на техасском побережье, от которого испанцы боялись удалиться хотя бы на один шаг, ибо берег был их путе­водной нитью. Они знали, что где-то на берегу лежат испанские поселения.

В это время на севере Мексики, которая была теперь их единствен­ной надеждой, власть захватил некий Нуньо де Гусман — заклятый враг вице-короля Кортеса. Это был вспыльчивый и жестокий человек, жадный до богатой добычи и индейских невольников. В апреле 1536 года один из его кавалерийских отрядов находился на реке Петатлан, в мексикан­ском штате Синалоа. Четверо всадников из передового дозора, про­водившего разведку вдоль реки, внезапно с изумлением заметили каких-то заросших бородами людей, белого и негра, и сопровождавшую их группу индейцев, приближавшихся к ним с севера, с той стороны, где еще никогда не бывал ни один белый.

«Солдаты, — пишет Кавеса де Вака, — остановились как вкопанные и долго смотрели на меня: они были столь поражены, что даже не оклик­нули меня и не подъехали поближе, чтобы расспросить нас». Лишь когда это странное, бородатое, одетое в отрепья существо обратилось к испанцам на изысканном кастильском наречии с просьбой проводить его к их коман­диру, те отвели незнакомца в лагерь. Капитан Диего де Алькарас отпра­вил трех солдат, нескольких индейцев и Эстеванико за остальными двумя испанцами, находившимися примерно в 25 милях от лагеря. Спасенные испанцы, охраняемые военным эскортом, направились в город Мехико, чтобы предстать перед изумленным вице-королем.

4.

<< | >>
Источник: Дж. Бейклесс. АМЕРИКА ГЛАЗАМИ ПЕРВООТКРЫВАТЕЛЕЙ. Перевод с английского 3.М. КАНЕВСКОГО. Редакция и предисловие. И.П. МАГИДОВИЧА МОСКВА 1969. 1969

Еще по теме «Dixie» краснокожих1:

  1. 2.4 Сегментация и построение контуров изображений объектов
  2. СУБЪЕКТЫ АДМИНИСТРАТИВНОГО ПРАВА
  3. 1. Содержание (функции) государственного управления
  4. Тема 16. Производство по делам об административных правонарушениях
  5. 3.1. Формирование стратегии развития системы персональных финансов
  6. ГЛОССАРИЙ
  7. Анализ содержания учебного материала школьных учебников с позиции их ориентации на достижение личностных результатов обучения
  8. Введение
  9. Глава I. ОПТИЧЕСКИЕ АНОМАЛИИ В КРИСТАЛЛАХ.
  10. 2. Права и обязанности сторон по договору купли-продажи.
  11. ГЛАВА 2. ИССЛЕДОВАНИЕ СОДЕРЖАНИЯ И СТРУКТУРЫ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ДЕФОРМАЦИИ ЛИЧНОСТИ СУБЪЕКТА ТРУДА (МЕНЕДЖЕРА КОММЕРЧЕСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ)
  12. 34. Наем жилого помещения на коммерческой основе: юридическая характеристика, элементы, срок, отличие от договора социального найма.
  13. Приложение 17.