<<
>>

Дикий Средний Запад

Маршруты походов, предпринятых Ла Салем в XVII столетии на Среднем Западе, пролегали исключительно вдоль рек. К началу XVIII столетия было сделано много новых открытий, но никто из тех, кто посетил новые

земли, не удосужился рассказать о природе страны, что представала глазам человека, путешествовавшего по штатам американского Среднего Запада, по лесам и лугам соседнего Кентукки —«местности мрачной и кровавой», несмотря на все ее очарование.

В то время как Даниэл Бун и его товарищи пришли в Кентукки из Вирги­нии и Северной Каролины, все французские и английские исследования «страны Огайо» (то есть большей части территории Среднего Запада к восто­ку от Миссисипи) базировались в XVIII столетии главным образом на Питтс­бург.

Французы, проникавшие на юг со стороны реки Св. Лаврентия, и англи­чане, двигавшиеся от побережья Атлантического океана, неминуемо долж­ны были столкнуться в Питтсбурге — воротах в страну Огайо. Малопри­метный молодой майор виргинского ополчения — некий Джордж Вашинг­тон,— который вызвал вооруженный конфликт в форте Несессити и тем самым вверг Америку, Европу и Индию в пучину Семилетней войны, был всего только случайной фигурой, он лишь ускорил события, которые рано или поздно должны были произойти.

И французы, и англичане быстро оценили стратегическое значение заглав­ной буквы «Y», образуемой тремя реками в окрестностях Питтсбурга, где чистые воды текущей с севера Аллегейни встречаются с мутными водами текущей с юга Мононгахилы, а потом под общим названием Огайо устрем­ляются на юго-запад к Миссисипи.

Различие в цвете двух слившихся потоков было слишком велико. Каж­дый из них четко прослеживался на большом расстоянии вниз по Огайо. Один ранний путешественник развлекался тем, что пускал свой челнок стро­го посредине между двумя потоками и попеременно черпал «белесоватую воду с одного борта, а изумрудно-зеленую — с другого».

Видеть такое мож­но было и на многих других американских реках, однако лишь до тех пор,

пока промышленные предприятия и системы регулирования паводков не придали их водам унылой монотонности х.

Французы, пришедшие в этот край с берегов озер Онтарио и Эри, по заслугам оценили природные богатства и красоту этих мест. Отцы Долье де Кассон и Галинэ, которые, оставив Ла Саля, провели зиму 1669/70 года на южном побережье озера Эри, вероятно где-то близ Преск-Иль, были очарованы видом страны: «Здесь часто встречаются приятного вида прерии, по которым текут ручьи и речки, изобилующие бобром и рыбой. Растет также множество плодовых деревьев, и, что самое важное, страна эта богата живот­ными. Мы видели стада косуль (chevreuils), в 100 голов каждое, и стада иных оленей, голов в 50—60, и медведей, чье мясо жирнее и вкуснее мяса французских молочных поросят». Во время своей одинокой зимовки священ­ники питались яблоками, сливами, виноградом, иргой. Они съели в вяленом виде мясо девяти оленей. Имелось у них и вино, качеством не уступавшее «the wine of Grave», которого хватило на всю зиму, чтобы служить обедню. При желании, они без труда могли бы наполнить вином еще 25—30 бочонков.

В устьях рек, впадающих в озеро Эри, легко ловился «белый окунь — рыба, напоминающая селедку, но значительно крупнее последней»; первые колонисты нагружали им целые фургоны. «Его в водах Майами столько, что ткни наугад острогой — и почти наверняка попадешь в рыбину»,— писал один американец в XIX столетии. В 1812 году группа из трех-четырех рыбо­ловов меньше чем за час «набила» полбочки окуня с помощью одних только палок и камней.

Освоение новой страны сулило большие выгоды. Это и англичане, и фран­цузы поняли в тот самый момент, когда, оставив озеро Эри, двинулись вниз по долине Аллегейни. Вот слова, принадлежащие герою романа Кеннета Робертса «Северо-Западный проход», ветерану многих войн, майору Роберту Роджерсу: «Местность на южной стороне озера Эри, начиная [с юго-запад­ного полуострова], очень живописна.

Поверхность ровная, деревья высокие и наилучших пород — дуб, гикори, белая акация. А что до обилия и разно­образия дичи, то, верно, на всем белом свете не увидишь ничего подобного». У него сложилось «хорошее мнение о почвах»: «Они поросли главным обра­зом белым и бархатистым дубом, гикори, белой акацией и кленом. У запад­ного края озера Эри встречаются дикие яблоки, кое-где на несколько миль протянулись пышные саванны, без единого деревца, но покрытые узловатой травой [то есть тростником] чуть ли не в шесть футов высотой; отмирая, она из года в год увеличивает плодородие почвы». От Сандаски до реки Мас­кингем территория Огайо представляет собой «страну равнинную и плодо­родную, сосны здесь нет, но зато достаточно бархатистого, белого и желтого дуба, черного и белого ореха, «кипариса», каштана и белой акации». Каш-

1 Th. Ashe, Travels, 1811, р. 66; Th. М. Harris, Travels, 1905, p. 39; Ch. Schultz, Travels, I, p. 117.

тан и дуб преобладали на пространстве между рекой Маскингем и Питтс­бургом 1.

Это не был наивный восторг новичка. Майор Роберт Роджерс знал каж­дую пядь земли от Бостона до Детройта, он исходил и изъездил эту страну вдоль и поперек — пешком, на лошади, в челне.

Весь Средний Запад был уже хорошо знаком французам: здесь лет за 70 до описываемых событий проводил свои исследования Ла Саль. Поэтому они направили войска к Питтсбургу и воздвигли форт Дюкен. Затем на сце­не появился майор Вашингтон, вначале как штабной офицер с официальным посланием губернатора Виргинии, предписывающим французам убираться вон, а во второй раз — в качестве коменданта форта Несессити, откуда он с позором был изгнан французами.

Ирония судьбы! Никому тогда и в голову не приходило, какие богатей­шие запасы нефти лежат здесь буквально под ногами. Путешественники, случайно заходившие в эти безлюдные лесные дебри, замечали на поверх­ности водоемов в штатах Нью-Йорк, Огайо и в западной части Пенсильва­нии пятна сырой нефти —«сенекского масла». Никто не догадывался о без­граничных возможностях, которые таила в себе эта жидкость, ни у кого и в мыслях не было, что придет день, когда обладание нефтью станет для вели­ких держав вопросом жизни или смерти.

Иногда белые пришельцы исполь­зовали это странное вещество в качестве «надежного средства» против обмо­рожения и ревматизма. Индейцы уже с давних пор приписывали нефти целеб­ные свойства, и действительно, вреда она не приносила никому... Индейцы сенека, населявшие западную часть штата Нью-Йорк, высоко ценили свое целебное масло. Продавая пришельцам земли, они сознательно сохранили за собой нефтяной источник близ Кьюбы.

По словам одного из первооткрывателей, нефть «медленно сочилась из трещин в камнях и угольных пластах в горах или плавала на поверхности воды в некоторых ручьях этой части страны». Он замечает также, что нефть «очень легко воспламеняется» и с ученым видом сравнивает ее с битумом, упоминаемым Плинием. Иной ценности нефть не имела. Первые белые при­шельцы хотели завладеть страной, где они могли бы скупать меха. После­дующим нужны были земли для посевов. Они не знали истинной цены пла­вавшей на поверхности потоков радужной пленки [304][305].

После похода Ла Саля прошло уже много лет, но французам никак не удавалось завершить начатые им исследования. Война с ирокезами вскоре вспыхнула с новой силой, и в 1688 году гарнизону французов пришлось оставить форт у Ниагары. Когда же в 1726 году ирокезы наконец позволили белым восстановить его, в страну Огайо вновь двинулось множество людей. В 1729 году главный инженер

французской Канады Лёри прошел с отря- 1883, р. 190, 199, 201; Timothy Flint, Re­Western Travelers, III, p. 346.

дом от озера Эри к озеру Шатокуа, а оттуда — к реке Огайо. Он спустился по ней мимо будущего Цинциннати, попутно проведя топографическую съем­ку ее берегов, и достиг устья Майами.

Следующим французом, продолжившим исследования американского Среднего Запада, был Селорон де Бьенвилль, который в 1749 году возглавил экспедицию вниз по Аллегейни и Огайо. Сохранился дневник Селорона, но в нем он ни единым словом не обмолвился о природе страны. Однако, путе­шествуя, Селорон время от времени закапывал в землю свинцовые пластин­ки, надпись на которых говорила о бесспорном праве Франции на эти земли. (Несколько пластинок, оставленных Селороном, были случайно обнаружены в наши дни.) Какой-то индеец из племени сенека тогда же вырыл одну из пластин и поспешил отправить ее на восток сэру Уильяму Джонсону в каче­стве дружеского предупреждения о проделках французов. В этом, однако, не было нужды, поскольку еще раньше Селорон лично направил губернатору Пенсильвании Гамильтону письмо, содержавшее французские претензии на здешние территории. Письмо было вручено английским купцам, которых Седорон изгнал из Огайо.

Восточную часть материка уже заполонили белые, и обреченные на изгнание индейцы целыми группами вынуждены были уходить на запад, в страну Огайо. Шауни покинули Саскуиханну и переселились в Огайо, где с давних пор проживала небольшая часть их племени. Делавэрам, которые давно уже «пропили свои земли» в Пенсильвании, уйти на запад позволили их «хозяева» ирокезы. Своих бывших подданных они напутствовали следую­щими словами: «Надеемся, что вы не пропьете и те земли тоже...» Судя по всему, племена, первыми обосновавшиеся на Среднем Западе, не возражали против притока пришельцев с востока. Окрестности Питтсбурга в течение длительного времени оставались почти совершенно безлюдными, а к югу от реки Огайо лежал Кентукки — типичная «ничейная» эрмляхна которую одинаково претендовали как чироки, так и охотничьи племена, населявшие Огайо. Постоянных" поселений здесь вообще не было — шауни покинули свою последнюю деревню в конце XVIII столетия. Многие молодые ирокезы еще раньше спустились вниз по Аллегейни. Страна по обоим берегам реки понравилась им, и они осели здесь, занявшись на новом месте привычными для себя охотой и рыбной ловлей.

Здешними племенами правил ирокезский вице-король («полукороль») Таначарисон, олицетворявший собой Совет шести племен на Огайо, подобно тому как знакомый нам Шикеллами представлял Совет в селении Шамокин на Саскуиханне.

Там, где жило столько индейцев, непременно должны были появиться белые торговцы. В 1692—1693 годах Корнеллиссен Арнаут Вил, гол­ландец из Олбани, знавший многие местные языки, спустился по Огайо во главе отряда, к большому неудовольствию французских властей, до кото­рых вскоре дошли слухи о его успехах (правда, они никогда не чинили ему

никаких препятствий). Некий Абрахам Уэндел к 1735 году уже скупал меха по Аллегейни. Не замедлили прибыть сюда и другие торговцы. Рас­сказывают, что к середине XVIII столетия их насчитывалось в стране Огайо 300 человек, но дела свои они вершили с величайшей осторожностью. Им меньше всего хотелось возбуждать в конкурентах интерес к торговле с индей­цами, и потому они не оставили, по существу, никаких описаний того, что видели в этих краях. Тем не менее кое-какая информация, представлявшая достаточный интерес для предпринимателей, все же просочилась на восток материка. Была основана «Компания Огайо», которая в 1750 году направила на исследование штатов Огайо и Кентукки знаменитого белого пионера, ловкого и находчивого Кристофера Джиста [306].

Джист не был заурядным «лесным бродягой». Дерзкий, изобретательный, бесстрашный, знавший лес не хуже любого краснокожего, он к тому же был много образованнее среднего виргинца. В то время как деловые письма и служебные документы виргинских должностных лиц поражают своей без­грамотностью, дневники Джиста — пусть это всего лишь безыскусные запи­си путешественника по диким дебрям — могут служить образцом литератур­ной прозы. Они написаны просто, живо и притом с соблюдением правил орфографии. Правда, при случае их автор умел быть не менее жестоким, чем самый последний «лесной бродяга». Когда Джист и майор Вашингтон возвращались из поездки, во время которой передали французам в Огайо ультиматум англичан, Джорджу Вашингтону стоило немалых трудов удер­жать своего спутника от немедленной расправы над индейцем, намеревавшим­ся, как показалось Джисту, застрелить «майора».

Сохранились описания трех путешествий Джиста на запад, предприня­тых им между 1750 и 1754 годами. Последняя рукопись содержит наблюде­ния автора во время знаменитой поездки Джорджа Вашингтона и Джиста в форт Дюкен (будущий Питтсбург) с ультиматумом французскому гарнизо­ну. В свое первое и наиболее значительное путешествие Джист отправился в 1750 году. После Пенсильвании он пересек в западном направлении штат Огайо [до реки Майами, которой достиг у 40° с. ш. ], затем спустился по реке Огайо почти до Луисвилла. Домой, в Северную Каролину, он вернулся, пройдя через Кентукки на юго-восток и повернув на юг у западных границ Виргинии.

Большинство путешественников спускались по Огайо в челнах, либо — в последующие годы — в плоскодонках и шлюпках. Джист шел по суше: по заданию «Компании Огайо» он «искал большие пространства плодород­ных ровных земель». Правда, их немало было в долине самой реки — все первооткрыватели упоминают об отличных пойменных землях,— однако Джист стремился как можно полнее исследовать всю страну.

Огайо тех дней был покрыт лесами. Густые на востоке штата, они стано­вились более разреженными в западном направлении, к прериям, лежащим за Миссисипи. Среди ландшафтов Огайо (даже в его лесной части) встреча­лись «прекрасные плодородные равнинные земли, обширные луга, поросшие великолепным клевером, и бескрайние поля дикой ржи. В лесах росли глав­ным образом большие деревья грецкого ореха и гикори, местами вперемеж­ку с тополем, вишневым и сахарным деревьями». Как и в восточных лесах, здесь почти не было подлеска, стволы стояли высокие и стройные, солнце с трудом пробивалось сквозь кроны, и потому нижние ветви засыхали и гиб­ли. Первые поселенцы, придя в Огайо, обнаружили, что легко могут пере­двигаться по здешним лесам в санях и верхом на лошади х.

В конце концов эти гигантские чащи были сведены, причем довольно любопытным способом, заметно облегчавшим человеческий труд. На про­странстве в несколько акров поселенцы лишь наполовину подпиливали ство­лы деревьев, таким образом ровно наполовину сберегая силы. Затем, дож­давшись, когда подует нужный ветер, они валили с наветренной стороны несколько больших деревьев, которые, падая, увлекали за собой остальные. Тысячи громадных стволов валились наземь, словно костяшки домино. Большинство деревьев просто сжигали на месте, и земля получала отличное удобрение. В древесине никто не нуждался, никто не жалел также о загуб­ленной красоте великолепных лесов.

Что касается почвы, то она и без пепла была достаточно плодородной, и потому один предприимчивый путешественник предложил даже собирать ненужную древесную золу, чтобы начать затем производство поташа. Пер­вых белых фермеров не могла не изумить та быстрота, с какой в здешних прериях росли высаженные плодовые деревья и другие культуры. Если верить одному путешественнику, местные яблони начинали плодоносить через четыре года после того как высевали «семя» (он, вероятно, имел в виду саженец), трехлетние персиковые деревья буквально гнулись от плодов, а двухлетняя белая акация достигала высоты 12—15 футов. В пылу восторга он уверял даже, будто «любой фермер за шесть лет может вырастить полно­ценный лес» [307][308].

Дикая рожь росла в Огайо повсюду, распространяясь на запад до Мис­сисипи и дальше. Она почти не отличалась от своей культурной разновидно­сти, разве лишь ость у нее была подлиннее. Томас Паунелл замечает, что дикая рожь «начинает непроизвольно пускать ростки около середины ноя­бря, как и культурная рожь» [309].

Западная граница Пенсильвании, по-видимому, являлась пределом рас­пространения сосны, хотя к северо-западу отсюда, а также на Юге росли громадные сосновые боры. Серные источники Пенсильвании давали начало бесчисленным ручьям с соленой водой. Соленой часто оказывалась сама земля, и росшие вокруг кусты были покрыты плотной коркой кристаллов. Воду кипятили в огромных плоских чанах и получали неплохую столовую соль. Если воду кипятили один раз, то соль приобретала голубоватый отте­нок (так синеет осадок на дне соленых ручьев и речушек). В некоторых пото­ках и озерках даже сама вода была голубой, откуда и пошло название зна­менитых Блу-Ликс в Кентукки [Голубые Солонцы] или Блу-Ривер (Голубая река) в Индиане, чьи воды вплоть до впадения в Огайо сохраняли свой лазур­ный цвет.

Растворив голубые кристаллы в чистой, лишенной каких-либо примесей воде, и прокипятив воду вторично, получали «вполне чистую соль». Земля близ источников была перенасыщена солью. Здесь возникали так называемые «salt-lick» х. Соль выступала на поверхность, и лизать ее сюда собирались дикие животные. Со всей округи приходили олени, бизоны (такие же боль­шие любители соли, как и домашний скот) и жадно лизали соленую землю. Здесь всегда легко было подстрелить дичь — стоило только затаиться побли­зости и выждать некоторое время. И в наши дни оленей и американских лосей легко приманить, разбрасывая соль по земле, что, однако, обычно запрещается охотничьими законами ввиду опасности полного истребления животных.

Кое-где бизоны не просто лизали, но даже ели соленую землю. На зна­менитых Блу-Ликс огромные животные «выели» почву до такой глубины, что целиком помещались в образовавшихся ямах. Иногда громадные тран­шеи шли параллельными рядами, их разделяла лишь тонкая земляная стен­ка. Однажды знаменитый пенсильванский пионер голландец Михаэл Сто­нер, желая позабавиться, едва не погиб в одной из таких ям в Кентукки. Проходя вместе с Даниэлом Буном мимо Блу-Ликс, он заметил бизона, жад­но лизавшего землю в траншее. В тот момент охотники не испытывали ника­кой нужды в мясе, но Стонер решил потехи ради напугать животное. Он спустился в соседнюю траншею, «выеденную» прежде каким-то другим бизо­ном и шедшую параллельно первой, и крался по ней, пока не поравнялся со «своим» бизоном, который, ничего не замечая вокруг, лакомился солью. Здесь Стонер внезапно вскочил на ноги и швырнул шапку через тонкую земляную перегородку чуть ли не в самую морду бизона. Но вместо того, что­бы обратиться в бегство, громадный зверь ринулся вперед, ломая непроч­ную стенку. Исполинские рога, голова и грудь появились в проломе буквально над головой Стонера, и тому не оставалось иного выхода, как искать спасения в бегстве. При этом он вопил истошным голосом на своем

1 Salt (англ.) — соль, lick — лизать.— Прим. ред.

пенсильванском англо-голландском наречии: «Стреляй ее! Стреляй ее, гап- тайн [капитан ]!» Стонер не остановился и после того, как бизон прекратил преследование, а Бун, видя, что его приятель уже вне опасности, начал 2Исследователь Канады Александр Макензи наблюдал, как уголь горел в 1789 году, но пожар про­должался еще и в XX столетии 1.

Лесные пожары, как бы страшны они ни были, несомненно, имели одну положительную сторону. Огонь изреживал леса, они становились менее густыми, а это в свою очередь привлекало оленей. Поэтому, когда индейцам хотелось иметь побольше оленей (которые, как выразился один воин, «слу­жили им скотом»), им оставалось лишь поджечь лес и дать распространиться огню. В результате олени здесь встречались повсюду. Кристофер Джист, путешествуя по Среднему Западу, небрежно замечает: «Испытывая нужду в пище, я пошел и убил оленя». Сделать это было так же просто, как, ска­жем, нам позвонить в мясную лавку. Убив оленя, охотники обычно брали себе лишь заднюю часть а.

Почти так же легко было раздобыть в этих краях и прочую еду, составляв­шую основу питания индейцев. В долине Сайото водились медведи и дикие индейки. Там, где медлительные воды реки заливали равнинные берега (иногда на пространстве в две-три мили), формировались «невероятно плодо­родные» илистые пойменные почвы. Здесь лежали «бескрайние поля того риса, что родит сама природа» [317][318][319].

По направлению к озеру Эри раскинулись «прекрасные земли, обширные луга, величественные леса», а на заболоченных участках рос все тот же дикий рис. Сырые низины были излюбленным местом обитания бобров: за одну ночь траппер мог поймать здесь до 30 животных. Среди деревьев преоблада­ли дуб, тутовое дерево, орешник, каштан и тополь. Там, где ныне стоит город Кливленд, некогда были «прелестные возвышенности, широкие луга, росли дуб и тутовое дерево, годные для постройки кораблей, грецкий орех, каш­тан и тополь, который шел на домашние нужды». Близ устья Кайахоги выси­лись «знаменитые скалы, нависавшие над водами озера». «В длину они тянутся на несколько миль и встают из воды отвесной стеной высотой 40— 50 футов. Кое-где они состоят из нескольких горизонтально залегающих разноцветных слоев, которые располагаются такими идеально параллельными рядами, что кажутся созданными рукой искусного мастера». Даже в 1835 году устье Кайахоги оставалось еще не затронутым колонизацией: «Отсюда открывается изумительный вид на реку, петляющую среди роскошных лугов [ныне город Кливленд], а там, где Кайахога впадает в Эри, возвышенности отступают и возникает великолепная панорама уходящего вдаль озера» [320].

Леса Огайо были во многом схожи с лесами Пенсильвании, разве что сос­на и тсуга почти не росли в них. За Питтсбургом исчезала белая сосна, а ни­же Луисвилла не находила для себя подходящих местообитаний и желтая ломкая сосна. И действительно, майор Роберт Роджерс, путешествовавший по Огайо, в «местах ровных и приятных», нигде не видел «каких бы то ни бы­ло сосен», но зато в изобилии встречал всевозможные породы дуба, черный и «белый» орех, «кипарис», белую акацию и каштан. На пространстве между Питтсбургом и рекой Маскингем среди зеленых зарослей преобладали дуб и каштан [321].

Деревья, росшие в первобытных лесах, были, как правило, гораздо круп­нее нынешних. Ничто не тревожило их покоя в течение многих столетий — скольких именно, сказать очень трудно, потому что, когда они наконец пада­ли наземь, поверженные топором или пилой белого человека, мало кто удо­суживался подсчитать их возраст. И все же кое-какие данные на сей счет имеются. Около 1833 года [в низовье Западной Саскуиханны] были сруб­лены два дуба. Подсчет колец показал, что возраст деревьев составил 460 и 390 лет. Они были взрослыми уже тогда, когда Колумб высадился на берег Гаити, а поскольку выбор на эти деревья пал совершенно слу­чайно, то, вероятно, при желании здесь можно было бы найти дубы и постарше. Знаменитый «Вяз переговоров» в Филадельфии упал в 1810 го­ду — на пне оказалось 283 кольца. Следовательно, в ту пору, когда, сидя в тени его ветвей, Уильям Пенн вел переговоры с индейцами, дереву было 187 лет. Оно пустило ростки в год начала плавания Кавеса де Ваки. Однако по масштабам американского Дальнего Запада и эти деревья нельзя назвать старыми. Даже такой осторожный ботаник, как Аза Грей, выска­зывает убеждение, что некоторые секвойи в Скалистых горах появились на свет еще до начала новой эры.

Путешественники, проходившие по стране Огайо, проявляли иногда некоторую любознательность и брали на себя труд измерить деревья. Пла­тан достигал в поперечнике шести-семи футов. Близ Чилликоте (на реке Сайото) белые дубы, эта «гордость нагорных лесов», росли так густо, что их взметнувшиеся вверх к солнечному свету стволы иногда были полностью лишены ветвей до высоты 80 футов. По измерениям некоего пытливого англи­чанина, один такой дуб достигал в поперечнике шести футов у основания и трех на высоте 75 футов. Близ Гринфилда (штат Огайо) путешествен­ник видел, по его словам, «тысячи этих великолепных деревьев, на многие мили протянувшихся вдоль дороги. В обхвате они достигали 14—15 футов, а их прямые голые стволы уходили ввысь на 70—80 футов, и только там начи­нались ветви, и стволы эти отнюдь не сужались и не становились хрупкими к вершине, а, напротив, увенчивались роскошными пышными кронами».

Близкую картину можно было наблюдать тогда и в восточных лесах матери­ка. До 1790 года там не в диковинку были стволы, имевшие в поперечнике два-пять футов, и лишь деревья диаметром в шесть-восемь футов по-настоя­щему привлекали к себе внимание путешественников. В XX столетии в го­родской черте Нью-Йорка еще росло одно тюльпанное дерево, достигавшее в диаметре у основания десяти футов х.

Тополи и платаны росли по берегам рек, и их чаще, чем другие деревья, уносило водами во время разливов. Так возникали «коряги, топляки и мертвя­ки», доставлявшие столько неприятностей белым путешественникам, тогда как для легких берестянок индейцев они представляли гораздо меньшую опасность. Стволы громадных платанов неизменно оказывались полыми внутри. Иногда дупло достигало таких размеров, что фермеры, осторожно свалив дерево на землю, пользовались им в качестве свиного хлева или дела­ли из него колодезный сруб. Стволы поменьше приспосабливали под зерно­вые закрома и бочонки. В дупле особенно крупного дерева могло в случае необходимости укрыться одновременно большое число людей (по словам одного путешественника, не менее 20—30). Размеры тополей, росших вдоль Миссисипи и Огайо, вполне позволяли делать из стволов пироги (выдолблен­ные из дерева челны) футов в 60—70 длиной и нередко в четыре фута шири­ной. Две такие пироги, для устойчивости спаренные бортами, перевозили груз весом 10 и даже 15 тонн. Из цельного ствола тюльпанного дерева Даниэл Бун выдолбил челнок длиной 60 футов и грузоподъемностью 5 тонн (еще в 1851 году вам бы показали пень, оставшийся от этого дерева). Звучит неправ­доподобно, но похожий челнок и сейчас еще можно увидеть в Сент-Луисе-^»-

За сто лет до Даниэла Буна один белый человек пересек территорию Кентукки от реки Огайо до Теннесси и сам поведал миру о своем путешест­вии. Обрисовав выпавшие на его долю приключения, он, однако, не поза­ботился описать восхитительную девственную природу той страны, по кото­рой прошел. История сохранила имя этого человека. Его звали Габриэл Артур. Он был слугой (очевидно, невольником) полковника Авраама Вуда, владельца плантации в Виргинии. В 1671 году два малоизвестных виргинских авантюриста Томас Бате и Роберт Фаллам предприняли риско­ванное путешествие через Аппалачские горы в долину реки Кановы. Их восторженные рассказы заинтересовали полковника. Они открывали радуж­ные перспективы, и, пленившись ими, полковник Вуд в 1673 голу направил в ту страну собственный отряд, в состав которого входил и юный Габриэл. Последний попал в плен_к.чирокам, но сумел избежать пытки, сдружилея с индейцами и вскоре вместе со своими новыми хозяевами принял участие в сражении с шауни на реке Огайо. Здесь он был вторично захвачен в плен, однако убедил шауни отпустить его. Он объявил индейцам этого племени (которое «понятия не имело о железных инструментах»), что знает, где мож­но приобрести охотничьи ножи, в точности такие, как у него,— и всего за несколько бобровых шкурок. Придя в восторг от такого предложения, про­стодушные шауни тут же отпустили его восвояси. Артур пересек Кентукки, дошел до Теннесси, а оттуда направился на север и 18 июня 1674 года поя­вился в Виргинии. На этом его путешествие закончилось^

Миновало несколько десятилетий, и в Аппалачи, за которыми лежали неведомые земли, двинулись и другие искатели приключений. Виргинский губернатор Александр Спотсвуд в 1716 году во время самого знаменитого из своих походов провел отряд дворян в долину Шенандоа. Военный врачТомас Уокер в 1748 году вновь посетил «Виргинскую долину», а в 1750 году через Камберлендское ущелье вышел в Кентукки. Есть основания полагать, что французские исследователи, спускавшиеся вниз по Огайо, еще в 1739 году проникали на юг, на территорию Кентукки, но, как правило, они не отходили далеко от реки. Некий Джеймс Мак-Брайд, о котором больше почти ничего не известно, в 1754 году спустился по Огайо до устья реки Кентукки и «на дереве вырезал свои инициалы и дату» (30 лет спустя надпись была еще различима) х.

Лишь в конце 60-х годов XVIII столетия отряды так называемых долгих охотников и братья Бун (Даниэл и Сквайр) предприняли первые походы в «мрачные и кровавые земли», приведшие вскоре к основанию здесь посто­янных белых поселений. В 1767 году в Кентукки побывал белый торговец Джон Финли (или Финдли). Именно он пробудил в Даниэле Буне интерес к землям, с которыми теперь навеки связано его имя. О Финли мы ничего не знаем, за исключением того, что он торговал по рекам Огайо и Кентукки, доходил до порогов на Огайо, близ Луисвилла, и, повстречавшись с Буном на обратном пути, увлек его воображение рассказами о чудесах «Кейнтука».

Свое прозвище долгие охотники получили по той причине, что подолгу жили в землях, лежащих за Камберлендским проходом. Некоторые из них, как рассказывают, по два года не выходили из глухих лесов и возвращались с грузом оленьих шкур и ценных мехов. Но нередко охотники возвращались домой в расстроенных чувствах и с пустыми руками, ограбленные местными индейцами, которые с возмущением смотрели на них как на лесных бра­коньеров, кравших то, что по праву принадлежит краснокожим. Как пола­гают, между 1769 и 1774 годами в южном Кентукки и северном Теннесси, лежащих за Аппалачами, побывало в общей сложности около 80 долгих охотников.

/1Но еще в 1832 году прерия оставалась почти такою же, какой была в далекие первобытные времена. «С мая по октябрь они покрыты высокими травами и цветущим бурьяном,— писал автор небольшой книжки о Миссисипи Роберт Бэйрд. — В июне и июле прерии кажутся океаном цветов всевозможных оттенков, колы­шущихся от малейшего дуновения легкого ветерка. Гелиотроп, или солнеч­ный цветок, и другие яркие цветы придают облику прерии восхитительный оттенок» [326][327].

Своим возникновением прерии обязаны, по всей видимости, иссушению, иными словами пересыханию, древних озер. На их месте сформировались тучные черноземы, «которые мгновенно впитывали в себя дождевую влагу и потому никогда не заболачивались». В целом, как писал один поселенец, «прерия эта — чудесная, сухая и светлая страна» [328].

Местность, лежащая в штате Иллинойс [особенно на правых притоках реки Уобаш, системы Огайо], «была изборождена громадным количеством ручьев и речек, между которыми располагались естественные луга, занимав­шие пространства площадью от тысячи до ста тысяч акров. Очертания их на редкость неправильные, усеяны они отдельными деревцами и купами деревь­ев, что создает подобие английских парков. Участки поменьше — низмен­ные, плоские и болотистые, но по большей части прерии эти высокие, сухие и холмистые». Путь к озеру Пеория шел «поочередно то по прериям, то по густо заросшим лесом поймам. Озеро окаймляли буйные заросли, и сквозь прозрачные гирлянды виноградных лоз был виден отблеск его искрящихся вод». Ближе к Пеории река [Иллинойс] постепенно расширялась до двух и даже трех миль, а течение становилось едва заметным. До середины XIX столетия эти «тучные, залесенные речные земли» оставались нетронутыми: они казались слишком сырыми и болотистыми, слишком «нездоровыми и пол­ными лихорадки», чтобы у людей могло возникнуть желание заняться их освоением. «Эти места красивы первобытной дикой красотой,— писал о здешних ландшафтах один путешественник через полтора столетия после Ла Саля, — но каждый всплеск волны таит угрозу, под каждым лист­

ком прячется болезнь или смерть, и мысль об этом не позволяет думать о красоте» г.

Берега нижней Миссисипи, несомненно, часто заливались высокими вода­ми. В окрестностях деревни Чикаго, лежавшей севернее, на многие мили вокруг расстилалась лишь «безжизненная равнина», затопляемая почти каждую весну.

Первых белых пришельцев поразили количества и размеры местной рыбы (это позволяет предположить, что уже к началу войны за независимость восточные водоемы оказались частично опустошены). Харрис, путешествен­ник начала XIX столетия, упоминает черного сома, достигавшего веса 6— 110 фунтов, желтого сома весом от 6 до 50 фунтов, а также щуку, весившую от 8 до 35 фунтов [329][330].

В большинстве этих рассказов речь идет о верховьях Огайо, но можно не сомневаться в том, что по всей реке, до ее впадения в Миссисипи, рыба ловилась ничуть не хуже. Правда, в действительности она имела не такие уж фантастические размеры, как казалось пришельцам с востока материка,— далее к западу, в самой Миссисипи и Великих озерах попадались экземпля­ры куда крупнее. В частности, на первых рыболовов глубокое впечатление произвели сомы весом всего каких-нибудь 65 фунтов. Можно вообразить, что сказали бы они при виде гигантского миссисипского «кота» (тамош­ние сомы, казалось, специально «командировали» вверх по Огайо до Питтс­бурга лишь мелких представителей своего вида).

Рыба, водившаяся в озере Эри, а также в реках Аллегейни, Мононгахиле и Огайо, была достаточно крупной, и ловилась она в достаточно больших количествах, чтобы привести в изумление пришельцев с востока, которые уже успели накрепко забыть о богатейшей охоте и великолепной рыбалке, какими некогда славились приатлантические штаты, к тому времени густо заселенные. В 1823 году некий рыболов с Аллегейни горько сетовал на судь­бу: в его невод попало за ночь столько рыбы, что можно было бы заполнить ею 30 бочек, но, к несчастью, невод порвался и ему пришлось довольствовать­ся лишь 10 бочками! [331]

Однако далеко не всегда крупной рыбе удавалось уйти из сети. Генерал Хэрмер, этот «отважный»— хоть и не всегда удачливый — воитель, расска­зывает о щуке весом 21 фунт в таких восторженных тонах, что становится ясно: рыба, которую он привык ловить на востоке, была гораздо мельче. Местный осетр уступал по размерам наиболее крупным из тех экзем­пляров, какие видел в свое время в Виргинии капитан Джон Смит, и все же длина его составляла 4—5 футов, а вес — 50—60 фунтов. Правда, выгля­дели эти создания необычно, и привередливые выходцы с востока, не знако-

мне еще со вкусом осетра, отказывались его есть. Но зато всем без исклю­чения полюбился окунь. Весил он восемь фунтов, нередко — 20, а слу­чалось, и все 30. Даже полковник Джон Мей, этот вечно брюзжащий бостон­ский делец, отказавшийся отведать вареного осетра, и тот вынужден был признать, что западный окунь вкуснее пикши. Однажды он с большим удо­вольствием вкусил обед из «омаров и устриц». Но поскольку в глубине мате­рика до сих пор не обнаружено ни омаров, ни устриц, а доставить их с побе­режья в те времена было не на чем, то наш бостонский полковник, несомнен­но, ел — и ел с наслаждением — каких-то речных моллюсков и крупных речных раков, достигавших в длину шести дюймов («почти как омары у нас в Бостоне») Ч

Полковник Мей был сильно напуган видом «какой-то ужасной рыбы, если ее только можно так назвать, именуемой аллигатором. Длиной она примерно 18 дюймов, толщиной с человеческую руку и с большой плоской головой, наподобие головы лягушки-быка. У нее четыре лапы, толщиной с лапу серой белки, а хвост в пять дюймов длиной и почти в два дюйма шири­ной. Она отвратительного пепельно-серого цвета и злобная, как дьявол» Ч

Так полковник свел мимолетное знакомство с представителем одного из двух видов исполинской саламандры (и поныне еще обитающей в водое­мах на востоке материка), известной в обиходе под названием «болот­ный щенок», или «водяная собака» (Necturus maeulosus),а также hell-benders {Cryptobranchus alleganiensis). Ими кишмя кишели реки в окрестностях Питтсбурга. И хотя обычно мало кому удается видеть крупных саламандр, за исключением, разве любознательных зоологов да негодующих рыболовов, их и сейчас еще предостаточно водится в реках. Создания эти имеют защит­ную окраску, не бросаются в глаза и стараются держаться поближе ко дну потоков, поэтому большинство людей даже не подозревают об их существова­нии. Случается (особенно в сезон, когда мелеют реки), что какая-нибудь сала­мандра вдруг клюнет на крючок, и тогда внезапное появление извивающего­ся, бешено бьющегося, диковинного — да к тому же еще с четырьмя лапа­ми! — существа производит такой же эффект, как и во времена полковника Мея. Хотя животные эти совершенно безвредны, а отдельные наиболее отваж­ные представители рода человеческого даже употребляют их в пищу, облик саламандр настолько устрашающий, что современные рыболовы, напуган­ные не меньше полковника Мея, как правило, просто обрывают леску, лишь бы поскорее избавиться от неожиданного улова.

1 «Hist, and Phil. Soc. Ohio Pubis.», (NS), I, 1873. p. 69.

2 «Journal of Colonel John May, 1789», см.: «Pa. Mag.», 45, 1921, p. 32.

18.

<< | >>
Источник: Дж. Бейклесс. АМЕРИКА ГЛАЗАМИ ПЕРВООТКРЫВАТЕЛЕЙ. Перевод с английского 3.М. КАНЕВСКОГО. Редакция и предисловие. И.П. МАГИДОВИЧА МОСКВА 1969. 1969

Еще по теме Дикий Средний Запад:

  1. История России: Люди. Нравы. События: взгляды и оценки. 1881 - 2005 гг. -М.,2005. — 640 с., 2005
  2. 3.4.1. Образцы со структурными дефектами.
  3. 3.4.4 ИК-дефектоскопия и лазерная коноскопия светозвукопроводов включенных акустооптических устройств
  4. 4. Правовое положение обучающихся в образовательных учреждениях.
  5. ПРИЛОЖЕНИЯ
  6. 3. Правовое положение образовательных учреждений
  7. Шпаргалка по истории государства и права России [Текст]. —Новосибирск: Норматика,2017. — 186 с., 2017
  8. Иванова А.А.. Теория государства и права: учеб. пособие. Ижевск,2012. 300 с., 2012
  9. Выводы
  10. 3.4.2 ИК-дефектоскопия образцов германия.