<<
>>

Англичане в Виргинии

Просто поразительно, сколько евро­пейцев бродило в конце первой поло­вины XVI столетия по огромным безлюдным пространствам Северной Америки! Почти одновременно начали исследования: Сото — на юге, Коро­надо — на юго-западе, Аларкон — в Калифорнийском заливе, другие испан­цы — на Калифорнийском побережье.

Картье своими плаваниями в заливе Св. Лаврентия прокладывал путь французским исследователям, которые в конце концов добрались до самого сердца континента. Правда, пожелай в свое время Кавеса де Вака возглавить экспедицию в те края, испанцы успели бы опередить французов и первыми побывали бы на берегах реки Св. Лаврентия. Но Кавеса де Вака счел всю затею «весьма сомнительным дельцем» и взамен этого отправился в Южную Америку.

Англичане оказались более медлительными, чем их конкуренты, хотя именно [итальянцы! на британской службе Джон и Себастьян Каботы одними из первых приступили к исследованию Северной Америки. И лишь на исходе XVI столетия Англия сделала первую серьезную попытку коло­низовать вновь открытые земли. Два блестящих и отважных елизаветин­ских вельможи взялись за разработку проекта расширения владений своей королевы.

Когда в 1565 году жестокосердый испанец [Педро! Менендес учинил кровавую резню колонистов-гугенотов во Флориде, горсточке французов посчастливилось бежать и остаться в живых, а позже — неслыханная удача! — их подобрало проходившее мимо английское судно.

Среди спасенных был художник по имени Жак Ле-Муан. В Лондоне, куда доставили французов, его рисунками, изображавшими диковинные растения и животных и — диковину из диковин — индейцев, заинтере­совались единоутробные братья Хемфри Гилберт и Уолтер Роли (уже знаменитый, но пока еще не пожалованный рыцарским званием), а также Филипп Сидней, доблестный воин и поэт. Все подлинники зарисовок Ле-Муана (кроме одной) давно утеряны, но в свое время они сразу же привлекли к себе внимание фламандского живописца Теодора де Бри.

Он создал по ним гравюры. Они вошли затем в любопытную книжечку, которую написал Никола Ле-Шаллё, экспедиционный плотник, один из тех

немногих, кому также удалось избежать смерти от рук испанцев. Рисунки Ле-Муана, даже судя по уцелевшим копиям, были необыкновенно красоч­ны. Можно представить себе, как разыгралось при виде их жадное воображение Елизаветы. Вдобавок ко всему примерно в это же время начальник королевской тайной полиции Фрэнсис Уолсингем случайно наткнулся на некоего, по-своему талантливого враля. Где-то в основе рассказанных им невероятных историй, несомненно, лежала чистейшая правда, но у нас теперь почти нет надежды установить истину.

Речь идет о моряке Дэвиде Ингрэме, которого в числе других 114 чело­век [пират] Джон Хокинс высадил в 1568 году на берег [Мексики] в окрестностях Тампико. Из рассказов самого Ингрэма можно предполо­жить, что это произошло где-то близ «реки Камина» или «Рио-де-Минас», примерно в 140 лигах к северо-северо-западу от мыса Флориды. Но даже если это было вовсе и не Тампико, все же, несомненно, дело происходило в западной части Мексиканского залива.

Убедившись в том, что они находятся в опасной близости от испанцев, а на появление спасательной партии рассчитывать не приходится, те, что посмелее духом, двинулись пешком через Североамериканский континент в отчаянной надежде, что на Атлантическом побережье их подберет какое- нибудь случайно зашедшее в эти воды английское судно. Большинство, разумеется, погибло во время похода: одних перебили индейцы, другие умерли от страшных лишений, голода и полного упадка сил, а некоторые, возможно, осели среди местных племен и остались жить здесь как дико­винные чужестранцы, слишком необыкновенные, чтобы их убивать. Очень может быть, что именно эти англичане «повинны» в возникновении легенд о белых индейцах, об индейцах с голубыми глазами, белокурыми и каш­тановыми волосами, — легенд, имевших в Америке широкое хождение еще в начале XIX столетия, во времена Льюиса и Кларка.

Лишь Ингрэму и двум его спутникам удалось благополучно проделать весь долгий путь на северо-восток.

По словам Ингрэма, они вышли на Атлантический берег у мыса «Бриттон», что обычно интерпретируют как остров Кейп-Бретон в Новой Шотландии. Поскольку его подобрало и лю­безно доставило на родину французское судно под командой некоего М. Шампена (разумеется, не Шамплена, который был тогда ребенком), то, вполне естественно, Ингрэм запомнил французские географические назва­ния. Очень может быть, что Кейп-Бретон был вообще тем единственным местом на безымянном берегу, название которого знал Ингрэм, и он заго­ворил о нем только для того, чтобы Фрэнсис [Уолсингем] понял его. В конце концов Ингрэм был всего лишь простым моряком, волей-неволей вынужденным рассказывать всесильному государственному министру именно то, что тот хотел от него услышать.

В 1582 году после смерти обоих спутников Ингрэм поведал Уолсинге- му, что весь поход они завершили за 11 месяцев. И хотя этого не могло

быть, слова моряка не насторожили елизаветинского министра, понятия не имевшего о размерах американского материка. Собственно говоря, и сам Ингрэм, вероятно, верил в то, что говорил. Каждый, кто путеше­ствовал в диких краях, знает, как обманчивы там расстояния, как быстро теряет человек счет дням, как время утрачивает свой смысл и исчисляется лишь часами ходьбы, отделяющими путника от очередного лагеря, где его ждут ужин и ночлег. Быть может, Ингрэм, говоря об И месяцах, под­разумевал под этим только то время, которое он и его товарищи затратили непосредственно на сам переход, не считая длительных остановок на отдых и охоту. Принимая во внимание, что им приходилось искать дорогу, про­бираться сквозь труднопроходимые дебри, добывать себе пропитание охо­той, подвергаясь при этом всевозможным опасностям, становится ясным, что либо И месяцев [для такого путешествия] — это ничтожно малый срок, либо странники преодолели меньшее расстояние, чем думали. Однако почти не остается сомнений, что Ингрэм действительно вышел из какого-то пункта на побережье Мексиканского залива и пешком пришел в какой-то пункт на восточном берегу материка.

Досадно, что эти трое были всего лишь невежественными искателями приключений. Несомненно, они болтались по тавернам и с готовностью плели небылицы всякому, кто угостит их вином. К тому моменту, когда Фрэнсис Уолсингем заполучил Ингрэма, бравый морячок успел так рас­цветить рассказ о своих геройских похождениях (который без прикрас только выиграл бы), что уже и сам не мог теперь отличить правду от вымысла.

Как бы там ни было, в рассказе Ингрэма, несмотря на дикое нагромож­дение самых невероятных «фактов», можно усмотреть кое-какие — и под­час довольно яркие — проблески истины. Исповедь Ингрэма — это по мень­шей мере любопытное повествование о том, что могло представиться стран­нику (или тем, кто наслушался его историй), пешком пересекшему в сере­дине XVI столетия по диагонали чуть ли не всю восточную половину Севе­роамериканского континента.

Ингрэм утверждает, будто прошел путь «от самой оконечности терра Флорида до мыса Бриттон в общем примерно за И месяцев». В его описа­нии резко проступает контраст между природой полуострова Флорида и североамериканских прерий: «Земля и сама страна эта — исключительно плодородны и приятны, а особенно по реке Майи [в нынешней Флориде); в иных же местах трава не столь свежая и зеленая, поскольку ее выжгло солнцем. И вся страна хороша и весьма обильна, а великие ее равнины до того обширны и так прекрасны, что и вообразить невозможно, и ровные словно доска. А к тому же растут здесь огромные леса, и деревья в них всевозможных пород». Далее Ингрэм рассказывает, что «трава на низких землях столь буйная, что вырастает быстрее, чем ее поедают [животные], и потому старая трава, увянув, лежит густым покровом, а новая проби­

вается сквозь нее». Примерно так и должны были выглядеть в те давние времена южные прерии, особенно если предположить, что под «травой» Ингрэм в некоторых случаях подразумевал заросли тростника, пышно росшего вдоль всех южных речек.

Ингрэм дает довольно точное описание бизона, хотя и преувеличивает его размеры: «Здесь великое множество буйволов, и звери те в длину дости­гают 20 футов, то есть как два наших быка, и уши имеют длинные, словно у гончей, и поросшие длинными волосами, рога у них изогнутые, будто у барана, глаза черные, а волосы длинные, черные, жесткие и косматые, словно у козла, а шкуры тех зверей продаются по высокой цене». Вряд ли описание такого рода удовлетворит ученого-зоолога. Бизоньи уши вовсе непохожи на уши гончей, но вот шерсть у этих огромных животных дей­ствительно косматая, и человеку, находящемуся на почтительном расстоя­нии от бизона, легко может показаться, что его уши гораздо длиннее, чем на самом деле. Да и сам бизон в тот момент, когда тебе приходится проби­раться без оружия сквозь стадо, вероятно, и впрямь покажется 20-футовым!

Ингрэм более точен, когда говорит об «оленях, красных, белых и в кра­пинку», иными словами о благородном олене, в его белом, с сероватым оттенком зимнем наряде, а также о молодых (до года) оленятах.

«Медведи черные и белые» описаны Ингрэмом очень верно. Он, воз­можно, видел. полярного медведя, спускавшегося в те времена далеко на юг, вплоть до острова Кейп-Бретон, но, скорее всего, просто Ингрэм первым из европейцев описал облик гризли, чью седоватую шерсть многие путешественники гораздо более позднего периода (даже после Льюиса и Кларка) называли «белой». Наше предположение почти переходит в уве­ренность, когда читаем далее у Ингрэма об «одном странном звере, поболь­ше медведя»— ведь и в самом деле гризли крупнее любого медведя, когда- либо виденного до того белым человеком: И дальше: «У этого зверя нет ни головы, ни шеи, глаза и пасть находятся у него прямо на груди», а само существо «густо покрыто серебристыми волосами». Иными словами, Ингрэм, находясь на безопасном от медведя расстоянии, что свидетельствует о его благоразумии, видел большого «седого зверя» с разинутой в реве пастью и глубоко втянутой в плечи головой, отчего и казалось, будто она растет на груди.

Определенно именно на территории нынешнего штата Флорида либо на берегу Мексиканского залива Ингрэм видел «птицу под названием фламин­го, чьи перья ярко-красного цвета». Находясь, должно быть, много севернее, он встретился еще с одной птицей, судя по всему бескрылой гагаркой: «Водит­ся в той стране и иной породы птица, которая населяет реки близ островов, по виду и [размерам] походит на гуся, только крылья ее покрыты маленьки­ми, недоразвитыми перьями и летать она не может. Тех белоголовых птиц можно гнать перед собой, словно овец, они на редкость жирные, а мясо у них удивительно нежное». Тем, кто подвергает сомнению каждое слово Ингрэма,

следует обратить внимание на точность, с какой он описывает двух этих птиц: одну — обитательницу крайнего юга, другую — севера страны.

К сожалению, одновременно он говорит также, будто видел «слонов и ююн- сов» *. Поскольку ни единая душа понятия не имеет о том, что означают эти «ююнсы», опровергнуть утверждение Ингрэма невозможно. Вероятно, он имел в виду «аунс» [рысь], то есть пуму, которую можно было встретить тогда буквально на каждом шагу. Слонов Ингрэм, разумеется, видеть не мог, но зато существует вероятность, хотя и очень слабая, что он был единствен­ным белым человеком, которому удалось увидеть воочию живого американ­ского мамонта. В конце концов уверяли же индейцы президента Томаса Джеф­ферсона 200 лет спустя, будто в глубине страны еще обитают мамонты.

А если вспомнить, что река, через которую предстоит переправится в хрупком челне, всегда выглядит достаточно широкой, то рассказ Ингрэма об исполинских реках вполне можно отнести к Миссисипи и Гудзону, а также к вершинам заливов Делавэрского и Чесапикского — местам, которые он, быть может, и вправду повидал.

Если же Ингрэм кое-где откровенно ошибается, то это вовсе не означает, что он обязательно лжет. Разумеется, что бы он там ни говорил, он не ви­дел у индейцев железных предметов[150][151], хотя мог обратить внимание на кусочки метеоритного железа. Он мог также видеть изделия из меди — этот металл был в ходу на всем пространстве от Верхнего озера, с его крупными залежами меди, до побережья Новой Англии и Нью-Йорка, где в 1609 году Генри Гуд­зон повсюду встречал медные курительные трубки. Большой «рубин», кото­рый, по словам Ингрэма, носил один индейский «король», в действительно­сти, конечно же, не рубин. Но замените «рубин» крупным осколком бирюзы (украшения такого рода имелись у индейцев пуэбло, через чьи владения или в непосредственной близости от которых проходил, вероятно, Ингрэм) либо красного агата — и все станет на свое место. Ведь моряк вовсе не мнил себя минералогом, а кроме того, он, наверное, в жизни своей никогда не видел настоящего рубина.

Можно верить или не верить рассказам Ингрэма, но, какими бы невероят­ными они иногда ни казались, они имели одно достоинство: именно их-то и желали услышать елизаветинские предприниматели, готовые вложить деньги в заморские исследования. Лучшего средства возбудить у англичан интерес к Северной Америке, нечего было и желать, тем более что успех в этом деле означал бы еще одну победу над ненавистной Испанией. Короче

говоря, это была неоценимая информация для Хемфри Гилберта, одного из тех, кто присутствовал при допросе Ингрэма

Гилберт утонул в море в 1583 году вместе со своим кораблем. Когда судно уже погружалось в пучину, он весело прокричал на соседний корабль, что «и мо­ре, и суша одинаково ведут на небо». Так, Гилберту не пришлось восполь­зоваться пожалованным ему королевским патентом на колонизацию амери­канских территорий, но само предприятие не заглохло: патент был передан Уолтеру Роли, который уже на следующий год снарядил свою первую экспе­дицию. За плаванием 1584 года последовали настойчивые попытки заселить Виргинию. Экспедиции за море возглавляли грамотные начальники, имев­шие приказ отсылать добытые сведения в Лондон Уолтеру Роли, который проявлял немалый интерес к научным открытиям (не говоря уже о коммер­ческой стороне дела). Потому-то деяния тех дней нашли куда лучшее отра­жение, чем история большинства предыдущих экспедиций. Они увековече­ны и в официальных письменных донесениях, и в красочных изображениях рыб, насекомых, растений, туземцев, выполненных на месте Джоном Уай­том, одним из руководителей первых поселенцев и одновременно искусным рисовальщиком.

В июле 1584 года два снаряженных Уолтером Роли судна под командой Филиппа Амидаса и Артура Барлоу достигли берегов Северной Каролины близ мыса Лукаут. Плывя на север вдоль побережья, корабли через Нью- Инлет [за 35° с. ш. 1 проскочили в залив Памлико, и здесь, на одном из остро­вов в южной части залива, состоялась первая высадка на берег. Природа острова восхитила команду. Моряки торжественно отметили свое прибытие салютом из мушкетов. Едва прозвучал залп, как «стая журавлей, совершенно белых, взмыла вверх прямо из-под ног с криком, словно исторгнутым целой армией людей». Белые «журавли»— это, разумеется, либо белая цапля, которую можно встретить довольно далеко на севере, либо совсем юная малая голубая цапля, чьи птенцы имеют белоснежное оперение. Таково было первое мимолетное знакомство будущих колонистов с богатейшим царством пернатых, заполнявших реки, ручьи и болота на всем пространстве Север­ной Америки. В заболоченных низинах в изобилии водились вальдшнепы, ржанки, бекасы, а по рекам, как вскоре обнаружили пришельцы, жили бобры, выдры, ондатры и норки [152][153].

В наши дни нечто подобное можно увидеть лишь в одном-двух заповедных уголках. В те времена ничто не тревожило покоя цапель, уток, диких гусей; они вольготно гнездились, где хотели, плавали и плескались в потоках (чьи

берега теперь густо заселены), лакомились лягушками, головастиками и ры­бой (которая давно уже изгнана из некогда светлых вод ядовитыми промыш­ленными стоками). Местные жители, несомненно, привольно охотились здесь, но индейцы никогда не бьют дичь понапрасну, да и много ли птиц могли они истребить своими стрелами? Такая охота никак не сказывалась на громадных птичьих стаях, какие прилетали сюда каждую весну, а осенью вновь улетали.

Привыкшие к давно обжитым аккуратным ландшафтам «доброй старой Англии» моряки с восторгом взирали теперь на первозданное великолепие девственного североамериканского леса. «Прекрасные высокие кедры» каза­лись им «самыми величественными и самыми красными кедрами на свете, лучше ассирийского, индийского и ливанского». Ныне рощи «красного кед­ра» [можжевельник виргинский] почти полностью вырублены. Дерево без­временно погибло во славу карандашей и столбов для оград... Но те гигант­ские экземпляры, о которых упоминают все первооткрыватели, сумели на сто с лишним лет пережить своих сородичей и достичь, несмотря на очень мед­ленный рост, таких размеров, какие и не снятся современному американцу, знакомому с «кедром» лишь по тем небольшим деревцам, какие растут на заброшенных выгонах. Упоминаемый англичанами «кипарис», очевидно, южный белый кипарисовик; он имел в обхвате 18 футов, а его стройный ствол уходил далеко ввысь, и ветви начинались лишь на высоте 50—80 футов над землей х.

Местность (кроме речных долин, где пришельцы еще не побывали) предста­вляла собой сплошной густой лес — здесь росли сосна, дуб, «кипарис» и сас­сафрас. Последний неизменно вызывал у ранних путешественников особый интерес: в них еще сильна была тяга к пряностям, которая влекла на запад первых отважных мореплавателей. К тому же в Лондоне сассафрас шел по цене 20 шиллингов за фунт.

По ночам легкий бриз приносил на берег ароматы леса. Деревья были «отличного качества и превосходно пахли». В общей сложности в Виргинии произрастало «примерно 14 сладко пахнущих пород деревьев». Северо­американский лес тех дней был, вероятно, гораздо благоуханнее, чем сейчас[154][155].

Хотя главное внимание виргинских поселенцев было приковано к полез­ным растениям, вскоре они стали замечать и наиболее яркие из местных ди­ких цветов. Один из первых виргинских историков Роберт Беверли запи­сал: «Цветок-кардинал [лобелия], столь много превозносимый за его алый цвет, имеется едва ли не в каждом ручье, а мокасиновый цветок и тысячи других — даже не известны английским знатокам трав» [156].

В чем секрет благоухания виргинского леса? Возможный ответ на этот вопрос дает Роберт Беверли, когда говорит о «прекрасном рождающем тюль­паны лавровом дереве, которое имеет наиприятнейший аромат на свете и ко­торое цветет и роняет семена несколько месяцев подряд». По-видимому, Беверли имел в виду магнолию.

Моряки-профессионалы не могли не заметить дубов, которые были «куда выше и прекраснее», чем у них на родине, и это вполне естественно, так как деревья росли здесь в течение многих столетий, и топор лесоруба еще никог­да не звучал в этих лесах. Несколько лет спустя капитан Джон Смит подсчи­тал, что из одного виргинского дуба можно вырезать квадратный брус со стороной 2,5 фута и 60 футов длиной! Сосны, плотной стеной стоявшие вдоль берега моря, были так высоки, что приходилось специально укорачивать спиленные стволы, иначе они могли бы не поместиться на судне грузоподъем­ностью 300 тонн.

Здесь, как и почти всюду в Северной Америке, куда ни глянь, можно бы­ло видеть лозы дикого винограда. Лозы густо обвивали стволы деревьев до самой вершины, а когда им уже не за что было зацепиться, стлались пря­мо по земле х.

Продвинувшись немного севернее, англичане обосновались на острове Роанок [залив Албемарл], где гостеприимные индейцы попотчевали их чаем из дикого имбиря и сассафраса, а также «вином» из местного винограда. Это одно из редких упоминаний о виноделии у индейцев: полагают даже, что напиток этот представлял собой не что иное, как всего лишь слегка забродив­ший натуральный виноградный сок. Радушие индейцев не ограничивалось напитками: они принесли гостям оленину, жареную рыбу, дыни, вареные коренья и всевозможные плоды.

Кто-то спросил, как называется эта страна. Поскольку переводчика не было и весь разговор велся при помощи жестов, воин, к которому обрати­лись англичане, не понял вопроса. Но, чувствуя, что он должен что-то ска­зать, этот чрезвычайно вежливый краснокожий счел своим долгом заме­тить: «Вингандакоа!», что означало: «Какие на вас чудесные одежды!» А в результате новым землям было дано официальное название Вингандакоа, о чем и сообщили в Лондон. Так этот штат звался бы и по сей день, не при­кажи тщеславная королева Елизавета назвать в свою честь новые владения Виргинией («девственница»).

По возвращении первой экспедиции в Англию Роли, выслушав красочные рассказы ее участников обо всем, что им удалось увидеть (а путешественни­ки обычно не любят умалять своих заслуг), немедленно снарядил в даль­ний путь другой корабль под командованием Ричарда Гринвилла, одного из наиболее выдающихся мореплавателей времен Елизаветы, вскоре про­славившего свое имя в битве с испанцами, в которой он пал геройской смертью. Этим рейсом в Америку отправились также поселенцы, а с ними и знаменитый ученый Томас Хэриот (друг Роли и поэта Кристофера Марло), которому, по всей вероятности, было поручено составить достоверный научный отчет о незнакомой стране и ее богатствах.

На сей раз индейцы были не столь дружелюбны. По-видимому, они уже начали понимать, что белые чужеземцы явились в их страну, чтобы навсегда остаться в ней. Произошло несколько стычек, и англичанам стоило огромного труда заставить местных жителей поделиться с ними пищей.

Белые люди не могли приспособиться к жизни в этой стране, как бы изо­бильна она ни была. Запасы провизии подходили к концу. Несколько англи­чан, отправившихся на разведку в глубь страны, съели двух мастифов Іанглийские доги], «сварив их с листьями сассафраса». Впоследствии им пришлось питаться «супом из листьев сассафраса — блюдом, которое никто не пробовал прежде» (и добавим, не пожелал отведать позже). Время от времени англичане отдельными группами покидали остров Роанок и пере­правлялись на виргинский берег, где можно было «првжить, питаясь корень­ями и устрицами». Хотя здешние устрицы превосходны, и англичане слывут большими их любителями, первые колонисты, судя по всему, рассматривали это, скорее, как тяжкое испытание, ниспосланное им судьбой, но местные индейцы в пору созревания урожая жили почти исключительно на моллюс­ках и крабах.

Когда положение колонистов стало уже просто отчаянным, во главе флоти­лии из 23 кораблей неожиданно появился Френсис Дрейк. При денежной поддержке Филиппа Сиднея он намеревался основать еще одну колонию в Америке, но из-за все возраставшей угрозы испанского вторжения в Англию Дрейку пришлось отказаться от своей затеи. Тот факт, что люди Роли могут оказаться его конкурентами, ни в малейшей степени не смутил эту благород­ную душу. Дрейк сначала предложил им часть своего провианта, а затем и корабль грузоподъемностью 170 тонн, который доставил бы их на родину. (Незадолго до того он захватил 20 испанских судов и, право же, был в состоя­нии выделить одно из них.) В июле 1586 года колонисты благополучно воз­вратились в Англию х.

Едва лишь судно скрылось за горизонтом, в залив Памлико прибыл из Англии Гринвилл, доставивший продовольствие. Весьма обескураженный тем, что не обнаружил никаких следов оставленных им здесь людей, он тем не менее приказал разгрузить суда. Одновременно на берег сошла небольшая партия новых колонистов, ибо Гринвилл полагал, что люди, прибывшие сюда в 1585 году, находятся где-то поблизости. Ведь, насколько он знал, у них не было возможности уехать отсюда, а между тем ничто вокруг не свидетельствовало о нападении индейцев.

Но когда в следующем, 1587 году здесь появились еще три английских суд­на, оказалось, что и вторая колония бесследно исчезла. Запустением веяло от заросших сорными травами хижин; видимо, прошло немало времени с то­го момента, как их покинули люди. Гринвилл вновь оставил на берегу груп­пу поселенцев, но уже в 1589 году небольшая английская флотилия, став­шая на якорь у Роанока, обнаружила, что и эти колонисты пропали без следа. Вокруг брошенных массивных кованых сундуков шумели высокие травы. Различные вещи, в свое время зарытые в землю, были кем-то извлече­ны оттуда. Джон Уайт, руководивший некогда первыми поселенцами, нашел свои книжки, карты, рисунки, беспорядочно раскиданными по земле х.

Отправившимся на розыски людей англичанам попалось по дороге дерево, на обнаженном от коры стволе которого было вырезано слово «Кроатоан». Позже, на другом дереве они увидели три буквы: «Кро». Ни там, ни здесь не было обнаружено креста — условного знака бедствия. Суда направились к острову Кроатоан, расположенному милях в 20 к югу, но скоро были застигнуты бурей. Никакие уговоры не помогли Джону Уайту склонить моряков продолжать путь. «И потому мы прекратили поиски наших коло­нистов, и по сей день 1622 года о них ни слуху ни духу».

Много лет спустя индейцы рассказали белым обитателям Джемстауна, что виргинские колонисты жили в туземных деревнях, пока их всех не перебили индейцы, подстрекаемые шаманами. В живых остались лишь четверо мужчин, два мальчика и «молодая девушка» (быть может Вирджиния Дэйр — первый белый ребенок, рожденный в Соединенных Штатах).

Тайна просуществовала до 1937 года. В тот год на восточном берегу одной речки в Северной Каролине был обнаружен камень с выбитым на нем обращением: «К каждому англичанину, который может указать путь губер­натору Джону Уайту». Далее камень скупо повествовал о судьбе колонис­тов. Но по-видимому, и в данном случае мы снова (в который раз!) имеем дело с искусной подделкой. Подобными памятниками предприимчивые «шут­ники», не щадя ни времени, ни сил, буквально усеяли территорию Север­ной Америки.

Невзирая на все беды, англичане продолжали посылать в Виргинию посе­ленцев. Прошло совсем немного времени, и вот, прочно обосновавшись на самом материке, они начали продвигаться в глубь страны, вверх по ре­ке Джемс, вплоть до «этого порога или водопада, который индейцы именуют Пакуачоунг» (речь идет о водопаде близ Ричмонда, в ПО милях от устья реки). Преодолев виргинскую Линию водопадов, англичане, «ведомые рекой», продвинулись еще примерно на 40—50 миль дальше, достигнув при­близительно 78° з. д.

Они рассчитывали, пройдя еще немного, выйти на берег Тихого океана. В первой книге «Истории путешествий по Британской Виргинии» Уильям Стрэчи писал, что один из притоков реки Джемс берет начало в «далеких высоких холмах, лежащих в глубине суши» х. Он полагал, что от Ричмонда до этих гор примерно 10 дней пути и не больше 160 миль, «а с вершины тех холмов, люди говорят, видно другое море, и вода в нем соленая». В 1651 го­ду Джон Стивенсон был также уверен в том, будто «Новый Альбион» на Ти­хом океане (эту местность в 1577 году присоединил к английским владениям Дрейк) находится всего лишь в десяти днях пути «от истоков реки Джемс, и дорога туда ведет через холмы и через лежащие по соседству богатые доли­ны, украшенные не менее достойными реками; и реки те непременно должны впадать в спокойное Индийское море». (Одно плохо: на этом пути лежит еще Миссисипи и высятся Скалистые горы!)

Выше Линии водопадов страна была сплошь лесной, за исключением, разве, топких мест и редких открытых пространств. Леса были такими густы­ми, что многие из них оставались нераскорчеванными вплоть до революции [война за независимость]. Даже на тех прогалинах, какие уже обрабатыва­лись фермерами-колонистами, нередко еще торчали засохшие мертвые стволы деревьев, с которых обдирали кору и оставляли медленно умирать на корню. Меж деревьев пробивались злаки.

Продвигаясь в глубь Виргинии, английские первопоселенцы заметили, что водо плавающая дичь попадается все реже и реже, но там, где были водоемы, она появлялась вновь. Зато здесь водилась дикая индейка «совершенно неправдоподобной величины, куропатки, голуби, олени, кролики, лисы, еноты, медведи, пумы, лоси, дикие кошки, бизоны, опоссумы, дикие свиньи». Индейку англичане встречали и раньше, близ морского побережья; в одном из отчетов, относящихся к событиям 1605 года, упоминается об «изобилии гнезд индейки и множестве яиц». По мнению Рафа Хэймора, мясо енота «все равно что мясо молодого барашка» [157][158].

Кое-где дожди обнажили по берегам рек блестящие камешки. Земля «в таких местах казалась позолоченной». Один поток близ Джемстауна «размыл слой желтого минерала, похожего на слюдяной песок, и теперь, омываемый струями проточной воды, он лежал, поблескивая, на дне прозрач­ного водоема». Надежды колонистов найти золото или другие драгоценные металлы, естественно, возросли, но все эти встречавшиеся по берегам рек сверкающие камешки на самом деле были лишь кусочками обыкновенного кварца, слюды или пирита, что, однако, не помешало жителям Джемстауна

отправить в Англию два корабля, груженных «позолоченной землей», преж­де чем они убедились в своей ошибке *.

В своих заблуждениях они небыли одиноки. Бартоломью Госнолд, иссле­дователь побережья Новой Англии, высадившись на островке близ Кейп- Код, жадно разглядывал не стоящие и ломаного гроша, но «сверкающие ярким блеском каменные минералы». Тяжелый груз «руды» проделал дли­тельный путь в Англию лишь для того, чтобы там убедились в ее никчем­ности. В свою очередь первые французы, плававшие по реке Св. Лаврентия, привезли на родину столько блестящих камешков, не имеющих совершенно никакой ценности, что с тех пор выражение «канадский алмаз» стало сино­нимом всего ненастоящего [159][160].

В заболоченных низинах, лежавших ниже виргинской Линии водопадов, рыбы и дичи — во всяком случае водоплавающей — было, разумеется, больше, чем в гористой части страны, где, наоборот, водилось «больше зверья». Правда, что касается черного медведя [барибала], то он преиму­щественно обитал по Атлантическому побережью, где индейцы «охотились на него необычайно усердно: ведь они предпочитали медвежатину всякому другому мясу». К глубокому негодованию английских поселенцев (которым медвежатина тоже пришлась по вкусу), индейцы чаще всего отказывались продавать им мясо медведя. Они берегли его для себя —«необычайно прият­ное, слаще оленины, не уступающее по вкусу мясу двухгодовалой телки». Джон Джосселин, составивший в XVII столетии описание Новой Англии, замечает: «Животные в период опадания листвы жиреют, поскольку кормят­ся в эту пору желудями, и мясо их становится отличным на вкус». Пока старая граница поселений не продвинулась [далеко на запад], мясо жирно­го, отъевшегося перед зимней спячкой черного медведя продолжало оставать­ся излюбленным кушаньем колонистов [161].

Открытые, свободные от леса пространства обычно располагались вдоль рек. Болота иногда занимали площадь от 20 до 200 акров. На топях рос дикий лук, образуя зеленые лужайки размерами в акр и более. «Лук-по- рей», о котором время от времени упоминают поселенцы, по всей вероятно­сти, не что иное, как все тот же дикий лук. Индейцы с презрением отвора­чивались от него, но белые пришельцы, хотя и разочарованные мелкими раз­мерами луковиц («не крупнее ногтя большого пальца»), считали все же, что «на вкус они неплохи как в вареном виде, так и в салате, и в жарком» [162].

«Травы здесь мало либо нет совсем,— говорится в одном из ранних опи­саний,— а та, что есть, растет лишь в сырых низинах, потому что вся страна покрыта лесами». Южная часть побережья была, несмотря на песчаные поч-

вы, «густо усеяна деревьями разных пород», а «слой почвы и дерна» дости­гал толщины 2 футов х.

Здесь, казалось, могла бы приняться любая культура. Колонисты завез­ли на материк с островов Вест-Индии «саженцы апельсиновых деревьев». Небрежно высаженные в землю и оставленные без всякого ухода, они тем не менее благоденствовали. То же самое произошло с привезенными из Англии садовыми семенами. Англичане дивились размерам индейского «картофеля». Они уже знали английский, или ирландский, картофель, но эти красные и белые клубни были «толщиной с голень ноги ребенка, а дли­ной иногда — с целую ногу, от бедра до ступни, и притом весьма походили на нее формой». Описание достаточно правдоподобно и образно, только во всем этом нет ничего удивительного: даже на севере можно выращивать сладкий картофель описанных размеров [163][164].

В противоположность могучим западным потокам типа Миссисипи и Мис­сури виргинские реки ниже Линии водопадов не обладали бурным течением, и весенние разливы не приносили с верховьев большие деревья. Их русла не были загромождены корягами и запрудами из поваленных стволов, сце­пившихся своими ветвями и полностью перегораживавших течение, как это наблюдалось на западных реках. Поэтому колонисты с самого начала имели возможность проникать по рекам далеко в глубь страны.

Не имея представления о том, что большинство здешних рек подвержено действию морских приливов, колонисты были немало удивлены, когда обна­ружили «по берегам рек сплошные валы устриц и раковин, лежавших с за­хлопнутыми створками плотной массой, как будто они всегда были здесь, прежде чем море оставило их». Англичан, привыкших к мелким европей­ским моллюскам, неизменно поражали размеры американских устриц. Вспомните Теккерея, который, впервые отведав кейп-кодских устриц, испы­тал такое ощущение, словно «проглотил младенца». И действительно, устри­цы достигали прямо-таки невероятных размеров. «Я видел раковины чуть ли не 13 дюймов длиной»,— говорит Уильям Стрэчи. «Виргинские устри­цы плодились на всех мелях и были наилучшего качества». По словам Джо­на Пори, массачусетские устрицы —«толщиной с бочонок», а Джон Джоссе- лин рассказывает, что «длина их составляла не менее 9 дюймов и что про­глотить такую устрицу можно лишь в три приема, и при всем том моллюски эти весьма жирны и вкусны, а их нежное мясо хорошо на завтрак» [165].

Индейцы варили устриц с мидиями, приправляя похлебку маисовой мукой, и в результате получалась «неплохая жидкая кашица». Древним

индейским блюдом слывут копченые устрицы. С недавних пор они стали популярны и у белых — их подают к коктейлю.

Стрэчи заметил, что местные приливы поднимаются «почти до верховьев всех здешних рек (я имею в виду водопады в горной местности)», и потому совершенно естественно, что вода в реках на большом расстоянии вверх по течению была достаточно соленой для устриц. Виргинское побережье, по всей вероятности, испытало незадолго до прибытия первых английских поселенцев довольно энергичное поднятие — обширные пространства по речным берегам были усеяны раковинами устриц (в одном месте — на про­тяжении почти 3 миль). Колонисты обнаружили, что из раковин моллюсков получается неплохой материал для побелки строений. И в последующие два столетия по всему Атлантическому побережью Америки вместо известняка колонисты использовали для штукатурки толченые раковины. Такую шту­катурку и сейчас еще можно видеть в наиболее старых американских домах.

Виргинские колонисты были, пожалуй, единственными, кто обратил вни­мание на местных насекомых, хотя кое-кто из французов уже всерьез подумы­вал о возможностях разведения в Америке шелковичных червей. В какой-то мере это объясняется тем счастливым обстоятельством, что Джон Уайт был по-настоящему искусным художником, проявлявшим одновременно острый интерес к ботанике и зоологии. Отчасти же это произошло потому, что коло­нисты наткнулись здесь на деревья, листвой которых лакомились жирные зеленые личинки нескольких видов крупной американской глазчаткоподоб- ной бабочки. Хэриот называет их «чудесными крупными шелковичными червями величиной с грецкий орех». Но он был разочарован, не обнаружив их в таком же изобилии, в каком они, как он слыхал, водятся в других час­тях страны. «Однако размножаются они быстро, и можно успешно осно­вать здесь шелководство». Хэриот в первую очередь был математиком и астрономом, а никак не энтомологом, и тем не менее он оказался не слиш­ком далек от истины. Получать шелк из коконов этой бабочки и в самом деле можно, но шелководство в Соединенных Штатах вообще никогда не было коммерчески выгодно \

Примерно в это же время и в самой Англии начал пробуждаться интерес к разведению шелковичных червей, и Джемс [Якові I всячески поощрял эту идею. Виргинские колонисты, обрадованные обилием тутовых деревьев, росших «прелестными рощицами и лесами», завезли сюда «семена», то есть яички, червей. Была «сделана попытка начать изготовление шелка, и чер­ви прилежно работали до тех пор, пока не занемог старший рабочий, при­сматривавший за ними, и за то время их пожрали крысы» [166][167].

Джон Уайт не мог не обратить внимания также на крупную желтую бабочку — парусника светлого, которая и в наши дни грациозно порхает

над цветочными клумбами. Он сделал цветной набросок этого изумительно красивого создания в натуральную величину. Бабочка, по-видимому, силь­но поразила его воображение, ибо мир английских чешуекрылых не знает ничего подобного. Рисунок Уайта выполнен с поразительной точностью и весьма скрупулезно, отлично выписаны даже жилки на крыльях. И пусть художнику не удалось уловить некоторые особенности формы и расцветки насекомого, зато сочетание черных и желтых тонов, а также своеобразие «раздвоенного хвоста» (давшего бабочке ее народное название) переданы им безукоризненно. Эту быстро порхающую с цветка на цветок бабочку с крыльями, отливающими матовым блеском, можно видеть в любом восточ­ном штате Америки. В западной половине материка так же часто встречается еще один близкий паруснику вид, отличить который, правда, в состоянии лишь опытный глаз. И все-таки Джон Уайт до начала XVIII столетия оста­вался единственным человеком, полагавшим, что парусник светлый заслу­живает упоминания.

Он зарисовал в красках еще одно насекомое, на сей раз обыкновенного слепня, которого просто не мог не заметить, поскольку уж очень яростны и часты были его укусы. Однако куда больший интерес вызывают четыре цветных рисунка жуков-светляков, «мушек, которые ночью кажутся вспыш­ками огня». Джон Джосселин, также обративший на них внимание, воскли­цает: «Эти создания имеют здесь крылья, и такое их тут множество, что в первый же вечер по приезде в эту страну мне начало казаться, будто все небо объято пожаром — столько искр летало в воздухе!» 1

Трудности и лишения не мешали, однако, виргинским колонистам вос­хищаться «мягким здешним климатом, плодородием почв и речной сетью». Проведя нечто вроде научного обследования страны, Хэриот детально перечислил ее природные богатства: травы, орехи, рыб, птиц, деревья, из которых можно получить красители (например, сумах). Большую часть местных растений и животных он не сумел распознать, но все же заимствовал у туземцев названия 86 различных птиц. Не забывал Хэриот и о спасении заблудших индейских душ и, не жалея сил, старался узнать мифы и рели­гиозные верования индейцев [168][169].

Местные плоды и растения, за малым исключением, пленили колонистов. Они нашли здесь «вишню, очень похожую на терн, но за цвет и вкус прозван­ную вишней» (несомненно, вид сливы). «Здешняя земляника,— по словам колонистов,— оказалась великолепной нежной ягодой, в четыре раза боль­ше и вкуснее английской». Ягоды вездесущего дикого винограда были подчас размерами почти с английскую вишню, и в это можно поверить, если вспом­нить, что садовая вишня тех дней была мельче своих потомков — продук­тов высокоразвитого садоводства XX столетия.

Уильям Стрэчи пишет о том изумлении, с каким он «созерцал чудесные виноградные лозы, отягощающие буквально каждый куст и обвивающие вершины высочайших деревьев, и лозы те полны тяжелых гроздей винограда, хотя и полностью скрыты от солнца». И далее: «Могу сказать, что мы лакомились столь же сочным, ароматным и сладким виноградом, как если бы находились в какой-нибудь деревушке между Парижем и Амьеном, и я не раз пробовал здесь раннее [молодое] вино... и оно не хуже того французского вина, какое пьют в Англии» 1.

Однако далеко не все плоды были так хороши. Один из отчетов повествует о том, что дикие яблоки оказались «очень мелкими и горькими», но Хэймор изрекает: «Здесь великое множество диких яблок, они помельче, но не столь кислые, как наши» [170][171].

Росла также в сырых низинах Виргинии одна ягода, «весьма похожая на каперсы», должно быть клюква. По мнению поселенцев, в сыром виде «это подлинная отрава», но несколько позже клюква настолько пришлась по вку­су массачусетским колонистам, что они отправили на родину 10 бочонков ягоды специально для короля Карла II [172].

Из других дикорастущих ягод англичан заинтересовала «малина» (то есть дикая ежевика нескольких видов и, вероятно, некоторые местные сорта американской малины), «hurts» (очевидно, черника) и «marecocks», который они характеризуют как «приятный и полезный для здоровья плод, сильно напоминающий лимон» (можно предположить, что речь идет о плодах стра­стоцвета, но, быть может, и о подофил л уме) [173].

Сильнейший «ботанический шок» виргинские поселенцы получили при первом знакомстве с хурмой. Неискушенные англичане по ошибке приняли ее за сливу (примерно то же самое, если мы вспомним, случилось и с испан­цами) и отведали плодов до того, как их тронул первый морозец. Они тот­час же пожалели об этом! Как вспоминает Уильям Стрэчи, «плоды эти, пока полностью не созреют, терпкие, от них першит в горле и ощущается неприят­ный осадок во рту». А вот какую характеристику дает хурме другой англи­чанин. «От незрелых плодов мучительно сводит скулы, но спелые — они восхитительны на вкус, словно абрикос» [174].

Виргинские поселенцы упоминают также о фиалках, портулаке и щаве­ле. Ныне на эти- съедобные растения смотрят обычно как на сорняки, но

колонисты находили их «годными для супов и салатов» (а портулак и ща­вель кое-где и сейчас еще идут в пищу).

Опыты с незнакомыми американскими растениями не всегда заканчива­лись благополучно. Несколько лет спустя английские солдаты в Виргинии, набравшие молодого дурмана «на салат», опасно заболели. В одном тогдаш­нем отчете говорится, что в течение 11 дней они страдали беспамятством и временной потерей рассудка. Пусть рассказ несколько и преувеличен, дурман, несомненно, обладает (об этом пишет в своей «Ботанике» Аза Грей) «наркотическими и отравляющими» свойствами. Поскольку уже в те дале­кие времена здесь росло достаточно много дурмана, можно предположить, что растение — уроженец Америки, а вовсе не завезено сюда из Азии, как предполагали некоторые исследователи х.

И все же для виргинских колонистов знакомство с неизвестными расте­ниями и плодами оказалось не таким болезненным, как для Джона Джоссе- лина. Однажды (это случилось примерно в 1638 году) он совершал прогулку по глухой чаще близ Скарборо (штат Мэн), как вдруг на ближайшем дереве «неожиданно заметил неизвестный плод пепельного цвета, похожий с виду на сосновую шишку». И впрямь, это был довольно необычный и удивительно крупный плод, но Джосселин и прежде встречал в этой новообретенной стра­не столько диковин, что не слишком поразился. Он смело схватил его — и в то же мгновение в лицо ему впились жала появившихся невесть откуда многочисленных рассерженных шмелей. Насекомые жестоко искусали Джос - селина, и, когда он возвратился в лагерь, товарищи едва узнали его — так чудовищно распухло его лицо. Немного придя в себя, Джосселин тща­тельно изучил незнакомый ему серый материал, из которого было слепле­но большое шмелиное гнездо. Несомненно, то была бумага, но Джосселин не мог знать этого. «Никто не сказал мне, из какого вещества оно было сде­лано. Это не воск, ибо оно не тает и не плавится, а вспыхивает в одно мгно­вение, словно трут» [175][176].

Американские орехи пришлись по вкусу колонистам. Как и испанцы, французы и англичане быстро и по достоинству оценили удивительно приятный вкус дикого американского каштана, «чьи плоды ничем не усту­пают наилучшим плодам Франции, Испании, Германии и Италии». Орехи карликового каштана особенно заинтересовали англичан, когда те узнали, что индейцы считают их отменным лакомством. «Грецкие орехи», обнару­женные поселенцами,— это, по-видимому, гикори, потому что далее они описывают «pawhiccora», или «молоко гикори», которое виргинские индей­цы, так же как и южные племена, употребляли в пищу. Для этого они толк­ли орехи вместе со скорлупой, а затем давали ее осколкам осесть в воде.

Как ни странно, ни один из первых путешественников не упоминает о сума­хе ядоносном, хотя кое-кто, по-видимому, немало претерпел в свое время от этого растения. Среди тех всевозможных напастей, которые подстерегали людей в лесной глуши, вероятно, трудно было выделить ту, что была причиной мучительного зуда, покалывания и обильной сыпи, покрывавшей все тело. Можно предположить, что с тех пор как поселенцы раскорчевали тенистые леса и проложили дороги, это зловещее боящееся мрака растение быстро распространилось по всей стране. Самое раннее упоминание о сума­хе содержится в журнале приходского священника Джереми Белкнэпа. Путешествуя в 1796 году из Бостона в Онайду, он не раз встречал в пути «ядовитые растения и кустарники, которые чаще всего поражают кожу» Ч Противоядием в те времена служил корень триллиума, растолченный в мо­локе.

Виргинские поселенцы оказались удивительно наблюдательными орнито­логами (возможно, благодаря пылким увлечениям Хэриота и Уайта, о чьих великолепных рисунках мы уже говорили). Англичане обнаружили здесь дикую индейку, «куропатку» (по всей видимости, воротничкового рябчика, или виргинскую куропатку), которая была «несколько больше нашего пере­пела», а также дрозда и «всяких мелких пташек, красных и голубых» (веро­ятно, это были кардиналы и славки). В 1605 году Джордж Перси наблюдал «черных птиц с розовыми крыльями и разную другую дичь и птиц всевоз­можных оттенков: розового, бледно-голубого, желтого, зеленого, темно­красного и всяких иных». За исключением этого единственного упоминания о «желтых» птицах, мы больше не находим у виргинских поселенцев ссылок на американского чижа, хотя в Массачусетсе спутникам Госнолда доводи­лось видеть «похожих на канареек» птиц. Современный американец, при­выкший к тому, что ныне в лесу можно встретить лишь стайку пугливых лесных голубей, а попугаи вообще не водятся, немало удивился бы, узнай он о том, что люди Госнолда наблюдали этих птиц буквально повсюду. Но в те времена в Виргинии обитал ныне исчезнувший каролинский попугай­чик, его можно было увидеть даже далеко на севере, в Канаде [177][178].

Каролинские попугайчики были прелестными маленькими птахами: «А еще есть здесь птица, удивительно быстрая в полете, крылья и грудка у нее зеленоватого цвета, а хвостик раздвоен, головка у нее розовато-желтень­кая либо рыжевато-коричневая, и птицы эти очень красивы».

Виргинские реки изобиловали рыбой. Индейцы ловили ее сетями, крюч­ками, били острогой и даже стреляли по ней из луков, привязав к стреле длинную веревку. Сельдь водилась «в большом количестве, она в целый ярд длиной, а что до аромата и жирности — то эти качества ее отменны». Но пос­кольку в те времена еще не был открыт своеобразный американский способ

разделки сельди, английский автор с сожалением заканчивает: «Вот только мелких костей в ней полным-полно». По словам преподобного Эндрью Бёр- неби, даже в XVIII столетии можно было одной сетью выловить за раз 5000 рыбин, а кто осмелится обвинить духовное лицо в сочинении «охотничьих рассказов»? 1

Капитан Джон Смит говорит: «Мы наловили осетров больше, чем в состоя­нии были съесть и люди, и собаки». Один из его спутников, Джордж Перси, написавший впоследствии небольшой «Трактат о Виргинии» (1606 год), вос­клицает: «Во всем белом свете ничто не может уподобиться вкусу осет­ра!» Смит утверждает, будто однажды вытащил сетью сразу 52 осетра, а в другой раз — 62. Это, разумеется, грандиозный улов, но отнюдь не редки были случаи, когда за четыре-пять часов в сеть попадало только по 7—8 огромных рыбин. Индейцы не всегда прибегали к сетям. По-настоящему храброму краснокожему рыболову ровным счетом ничего не стоило накинуть петлю на хвост какого-нибудь крупного осетра и уж не выпускать веревки из рук. Индеец лишь время от времени высовывал голову из воды, чтобы глотнуть воздуха. Он.не обращал ни малейшего внимания на рывки рыбы. В конце концов осетр выбивался из сил, и победитель — сам нередко полу- захлебнувшийся в процессе борьбы — вытягивал жертву на берег. Случа­лось, осетры впрыгивали прямо в челнок.

Хэймор вспоминает, как однажды с друзьями он наловил за раз сетью «целую шлюпку осетра, окуня и иной крупной рыбы», и добавляет; «Будь только у нас соль, мы могли бы выловить и засолить впрок такое количество рыбы, что ее хватило бы нам на целый год».

Сама рыба была исполинских размеров, гораздо крупнее той, какую ловят сейчас. С конца мая до конца июня вверх по рекам поднимались молодые осетры длиной не более 3 футов, но в период между началом июля и середи­ной сентября попадались экземпляры от 6 до 9 футов в длину. Поэтому не при­ходится сомневаться в достоверности рассказов Джона Смита. И в наши дни в штате Миннесота еще можно встретить шестифутовых осетров, но даже эти огромные рыбины, судя по всему, меньше своих предшественников. С тех пор как плотины отрезали ему выход к морю, пресноводный осетр, обитающий в озерах Среднего Запада и Канады, неуклонно уменьшался в размерах. В XVI и XVII столетиях рыба, безусловно, достигала большей величины, чем рыба, живущая в наших водоемах, где она не может нор­мально развиваться из-за интенсивного лова. Джон Джосселин рассказы­вает об осетрах до 16 футов длиной! [179][180]

Рассказ Джона Смита совпадает с одним любопытным устным преданием, которое и сейчас еще живо среди индейцев племени оджибуэ, обитающего

в глубине материка, по берегам реки Сейн. Как свидетельствуют оджибуэ, их праотцы в далекие времена боялись плавать по озеру Маниту (лежащему примерно в 50 милях к северу от границы между Канадой и США), потому что водившаяся в озере громадная рыба опрокидывала их челны. В солнеч­ные дни осетр обычно дремлет у поверхности воды, и, конечно же, налетев на исполинскую рыбину, легкий берестяной челн легко может перевер­нуться. Джосселин со своей стороны подтверждает этот интересный факт. «Осетры,— говорит он,— в некоторых реках столь многочисленны, что челнам и другим подобным мелким судам плавать по ним небезопасно».

Там, где водилось столько рыбы, непременно должна была гнездиться скопа. Английские колонисты с изумлением следили за тем, как крупная птица ныряет в воду за рыбой, но еще больше их поражал азарт, с каким белоголовый орлан, этот дерзкий разбойник, налетает на несчастную скопу, чтобы отнять у нее добычу.

Время шло, в Виргинию прибывали все новые и новые колонисты, и посте­пенно она сделалась процветающей, густонаселенной страной. К середине XVIII столетия Виргиния была заселена вплоть до восточных подножий Голубого хребта. Индейцы в большинстве своем мало-помалу покинули обжитые места (хотя их еще можно встретить здесь и по сей день). Отваж­ные, пытливые, любознательные и алчные поселенцы, провожая глазами садящееся на западе солнце, теперь все чаще и чаще задавались вопросом: «А что лежит там, за Голубым хребтом?»

12.

<< | >>
Источник: Дж. Бейклесс. АМЕРИКА ГЛАЗАМИ ПЕРВООТКРЫВАТЕЛЕЙ. Перевод с английского 3.М. КАНЕВСКОГО. Редакция и предисловие. И.П. МАГИДОВИЧА МОСКВА 1969. 1969

Еще по теме Англичане в Виргинии:

  1. Тема 16. Производство по делам об административных правонарушениях
  2. 3.1. Формирование стратегии развития системы персональных финансов
  3. ГЛОССАРИЙ
  4. Анализ содержания учебного материала школьных учебников с позиции их ориентации на достижение личностных результатов обучения
  5. Введение
  6. Глава I. ОПТИЧЕСКИЕ АНОМАЛИИ В КРИСТАЛЛАХ.
  7. 2. Права и обязанности сторон по договору купли-продажи.
  8. ГЛАВА 2. ИССЛЕДОВАНИЕ СОДЕРЖАНИЯ И СТРУКТУРЫ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ДЕФОРМАЦИИ ЛИЧНОСТИ СУБЪЕКТА ТРУДА (МЕНЕДЖЕРА КОММЕРЧЕСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ)
  9. 34. Наем жилого помещения на коммерческой основе: юридическая характеристика, элементы, срок, отличие от договора социального найма.
  10. Приложение 17.
  11. Антонов Ярослав Валерьевич. Электронное голосование в системе электронной демократии: конституционно-правовое исследование. Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Москва - 2015, 2015
  12. Рентгенофазовый анализ
  13. З.ИСЛАМОВ. ОБЩЕСТВО. ГОСУДАРСТВО. ПРАВО. (Вопросы теории) Ташкент, «Адолат» - 2001, 2001
  14. Фигуры, промежуточные между кругом и правильными многоугольниками
  15. Графическое представление решений для пластинок в виде треугольников