<<
>>

Является ли Обращение «проявлением отсутствия заботы об авторитете адвокатуры»?

Авторитет адвокатуры, как было установлено ранее, представляет собой общепри­знанное влияние адвокатуры как института гражданского общества, публичной кор­порации профессиональных юристов, призванной участвовать в отправлении право­

судия и оказывать на профессиональной основе квалифицированную юридическую помощь на все сферы общественной жизни.

Касаясь введения VIII Всероссийским съездом адвокатов термина «авторитет» ад­вокатуры в положения КПЭА и установления в его нормах ответственности за совер­шение действий, посягающих на него, даже в случае если эти действия не связаны с осуществлением адвокатской деятельности, Ю. С. Пилипенко отмечет, что авторитет адвокатуры необходимо защитить от посягательств. «К сожалению, так получилось, что на 15 году существования нашего закона, некоторые наши коллеги, которые по­зволяли себе недопустимое, стали героями, о них говорили, как о людях, готовых по­страдать за свободу слова. Недоверие к адвокатуре связано с тем, что сами адвокаты негативно говорят о своей профессии, пора обозначить, что можно членам нашей кор­порации, а что - нет. При этом критика в допустимых формах, направленная на защи­ту интересов и развитие адвокатуры, должна существовать[449].

Г. М. Резник отмечал, что «авторитет адвокатуры» - оценочная норма, поэтому риск злоупотребления ею существует, при этом указав, что он уверен, что применяться новое ограничение будет только в ситуации «огульного охаивания» института адвокатуры в целом, иного применения ФПА не допустит, даже если на местах кто-то попытается[450].

Также он отмечает, что если предложенные в КПЭА поправки будут интерпрети­рованы как зажим свободы критики, это вызовет резкое осуждение со стороны ФПА, но при этом отметил, что ограничения должны быть. «Если человек считает, что адвока­тура в целом прогнила, что она коррумпирована, то зачем он в ней остается и зарабаты­вает?» - объяснил он свою позицию.

По его словам, такого же мнения придерживались и предшественники адвокатов - московские присяжные поверенные: если ты критику­ешь корпорацию, тебе нечего в ней делать. По мнению Г. М. Резника, критика руковод­ства адвокатских палат, работы комиссий должна быть не «обобщенной», а конкретной[451].

«Охаивание» представляет собой действие по значению глагола «охаивать», дискредитирование, опорочивание, неодобрение[452].

Термин «огульный», согласно толковым словарям, следует интерпретировать как основанный на поверхностном ознакомлении, а синонимами этому термину являются такие слова, как неосновательный, беспочвенный, произвольный, неоправданный, не­

правомерный, несостоятельный, бездоказательный, взятый с потолка, малодоказатель­ный, малосостоятельный, притянутый за уши, недоказательный, неаргументирован­ный, голословный, безосновательный[453].

Таким образом, положения КПЭА относительно защиты «авторитета адвокату­ры» по мнению Г. М. Резника могут применяться к адвокатам лишь в случае распро­странения основанных на поверхностном ознакомлении с обстоятельствами дела не­основательных, голословных, неаргументированных дискредитирующих адвокатуру (в целом как социальный институт) сведений.

Основываясь на изучении дисциплинарной практики АП г. Москвы следует отме­тить, что квалификационная комиссия АП г. Москвы в качестве критерия для опре­деления того, порочит ли поступок авторитет адвокатуры или нет, использует обще­правовой принцип законности. Законность действий предполагает, что авторитет адвокатуры такими действиями не нарушается.

Так, в Заключении квалификационной комиссии адвокатской палаты г. Москвы № 28 по дисциплинарному производству в отношении адвоката А. указано, в частно­сти, следующее: «Относительно первой записи «К. повторно ждет адвоката С.», сде­ланной адвокатом А. на листе «Задание для защиты», Квалификационная комиссия отмечает, что действительно эта запись не связана с осуществлением защиты Х.

М. Б., что подтвердила и сама адвокат, пояснив, что на листе среди пометок была записана и просьба сокамерника Х. М. Б. некоего К., просившего через Х. М. Б., чтобы к нему пришел его адвокат С.; данную просьбу Х. М. Б. передал ей на предыдущей встрече, но она ее не выполнила. Квалификационная комиссия не может расценить ни сам факт фиксации в адвокатском досье подобной просьбы, ни даже передачу этой прось­бы адресату, если бы таковая состоялась, как совершение поступка, порочащего честь и достоинство адвоката или умаляющего авторитет адвокатуры, поскольку эти действия законом не запрещены»[454].

Аналогичный подход продемонстрирован в Решении совета Адвокатской палаты г. Москвы, в котором указано: «Таким образом, исходя из отсутствия законодательно­го запрета защитнику применять технические средства при проведении следственных действий и отсутствия полномочий следователя по даче разрешения на применение защитником технических средств при проведении следственных действий или отка­зу в этом, Совет приходит к выводу о необоснованности дисциплинарных обвинений,

выдвинутых в отношении адвоката Б. Ограничение права защитника использовать технические средства при проведении следственного действия не имеет разумного основания, не может быть оправдано законными интересами следствия или иными конституционно значимыми целями, допускающими соразмерные ограничения прав и свобод»[455].

Интересные примеры выявлены и в ходе изучения судебной практики по оспарива­нию решений АП субъектов РФ о прекращении статуса адвоката по основанию паде­ния «авторитета адвокатуры». В решениях судов, которыми отменяются акты адвокат­ских палат, отмечается, следующее: «По мнению ответчика (АП субъекта РФ) любое неисполнение решения Адвокатской палаты так или иначе наносит вред адвокатуре. В городе начал падать авторитет адвокатуры, развелись «карманные адвокаты», которые начали напрямую общаться со следователями. Введение Положения было направлено на повышение авторитета адвокатуры, оказание квалифицированной юридической по­мощи.

М. проигнорировал решение палаты, считает возможным ходить напрямую на следственные действия. Такие жесткие решения показывают, что палата заботится об авторитете адвокатуры.

Ответчик надлежащим образом не мотивировал причины применения такого вида дисциплинарной ответственности, как прекращение статуса адвоката, не установил, равно, как и не представил суду доказательств того, что совершенное адвокатом М. на­рушение порочит честь и достоинство адвоката, умаляет авторитет адвокатуры, причи­нилосущественный вред адвокатской палате»[456].

В другом случае, суд указал: «При решении вопроса о прекращении его статуса Совет Адвокатской палаты Иркутской области не установил доказательства того, что совершенное им нарушение порочит честь и достоинство адвоката, умаляет авторитет адвокатуры, а равно причинило существенный вред адвокатской палате. Совет Адво­катской палаты Иркутской области не установил, равно, как и не представил суду, до­казательств того, что совершенное адвокатом нарушение порочит честь и достоинство адвоката, умаляет авторитет адвокатуры, причинило существенный вред адвокатской палате»[457].

Еще в одном судебном решении, связанном с рассматриваемой проблематикой указано: «Ссылка истца на то, что внесенные ответчиком изменения в п. 1 ч. 2 ст. 15 КПЭА не соответствуют принципу правовой определенности и препятству­ют конструктивной критике признается судом несостоятельной, поскольку дан­ные положения соответствуют ФЗ от 31.05.2002 N 63-ФЗ «Об адвокатской де­ятельности и адвокатуре в Российской Федерации», имеют недвусмысленную формулировку и допускают конструктивную критику без использования выраже­ний, необоснованно умаляющих честь, достоинство или деловую репутацию дру­гого адвоката либо авторитет адвокатуры»[458].

Вывод суда подтверждает, что конструктивная критика без использования выраже­ний, необоснованно умаляющих честь, достоинство и деловую репутацию другого ад­воката либо авторитет адвокатуры является допустимой.

В связи с этим еще раз приведем некоторые выдержки из ранее упомянутого судеб­ного решения: «В силу ст. 150 ГК РФ деловая репутация является нематериальным благом, защищаемым в соответствии с Гражданским кодексом РФ и другими закона­ми в случаях и в порядке, ими предусмотренных. В соответствии с п. 1 ст. 152 ГК РФ гражданин вправе требовать по суду опровержения порочащих его честь, достоинство или деловую репутацию сведений, если распространивший такие сведения не докажет, что они соответствуют действительности. В силу п. 7 ст. 152 ГК РФ правила насто­ящей статьи о защите деловой репутации гражданина соответственно применяются к защите деловой репутации юридического лица»[459].

Из этого следует, что для того чтобы можно было утверждать, что критика, содер­жащаяся в т.ч. в Обращении осуществлена с использованием выражений, умаляющих честь, достоинство и деловую репутацию другого адвоката либо авторитет адвокатуры, необходимо установить этот факт в рамках гражданского производства.

Пунктом 7 Постановления Пленума ВС РФ от 24.02.2005 г. N 3 «О судебной прак­тике по делам о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граж­дан и юридических лиц» предусмотрено, что обстоятельствами, имеющими в силу ст. 152 ГК РФ значение для дела, являются: факт распространения ответчиком сведе­ний об истце, порочащий характер этих сведений и несоответствие их действительно­

сти. При отсутствии хотя бы одного из указанных обстоятельств иск не может быть удовлетворен судом.

Не соответствующими действительности сведениями являются утверждения о фак­тах или событиях, которые не имели места в реальности во время, к которому относятся оспариваемые сведения. Как следует из текста Обращения, сведения, на которые ссыла­лись заявители, подтверждаются материалами, исследованными при его подписании.

В то же время в решении отмечается, что пунктом 10 Постановления Пленума ВС РФ от 24.02.2005 г. N 3 «О судебной практике по делам о защите чести и достоин­ства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц» предусмотрено, что ст. 33 Конституции Российской Федерации закреплено право граждан направлять личные обращения в государственные органы и органы местного самоуправления, ко­торые в пределах своей компетенции обязаны рассматривать эти обращения, прини­мать по ним решения и давать мотивированный ответ в установленный законом срок.

Судам необходимо иметь в виду, что в случае, когда гражданин обращается в названные органы с заявлением, в котором приводит те или иные сведения, но эти сведения в ходе их проверки не нашли подтверждения, данное обстоятельство само по себе не может служить основанием для привлечения этого лица к гражданско- правовой ответственности, предусмотренной ст. 152 ГК РФ, поскольку в указанном случае имела место реализация гражданином конституционного права на обраще­ние в органы, которые в силу закона обязаны проверять поступившую информацию, а не распространение не соответствующих действительности порочащих сведений.

Такие требования могут быть удовлетворены лишь в случае, если при рассмотрении дела суд установит, что обращение в указанные органы не имело под собой никаких ос­нований и продиктовано не намерением исполнить свой гражданский долг или защи­тить права и охраняемые законом интересы, а исключительно намерением причинить вред другому лицу, то есть имело место злоупотребление правом (п. 1, 2 ст. 10 ГК РФ).

Само по себе направление жалоб в адрес органов государственной власти и органов местного самоуправления, которые в силу закона уполномочены на проверку изложен­ных в ней сведений, то есть наделены контрольными функциями, и опубликование по­добных жалоб в виде открытых писем в средствах массовой информации, не образует состава гражданско-правового правонарушения, предусмотренного ст. 152 ГК РФ[460].

Также обратим внимание на положения Обращения VIII Всероссийского о соблю­дении норм Кодекса профессиональной этики адвоката и Стандарта осуществления

адвокатом защиты в уголовном судопроизводстве, в котором отмечено: «Целью попра­вок в Кодекс этики, продиктованных заботой адвокатского сообщества об авторитете адвокатуры, является не ограничение адвоката в свободе выражения мнения, включая критическое мнение, а недопустимость злонамеренной лжи, распространения сведе­ний, не соответствующих действительности, и употребления выражений, умаляющих авторитет адвокатуры, защита и поддержание которого является обязанностью каждо­го члена корпорации.

По поведению одного представителя нашей профессии судят обо всем адвокатском сообществе. Поддержание высоких нравственных принципов, самоуважения, уваже­ния друг к другу и к адвокатуре в целом является традицией российской адвокатуры и позволит укрепить и поднять ее престиж».[461]

Московский городской суд в одном из своих апелляционных определений ука­зал: «Из высказываний и публикаций истца не усматривается, что Т.И.Л. действовал с нарушением требований Кодекса профессиональной этики адвоката, злоупотребил доверием граждан к адвокатуре; доказательств того, что оценочные суждения каким- либо негативным образом повлияли на адвокатское сообщество, нанесли ему вред, не представлено, а субъективное восприятие отдельно взятых фрагментов выступле­ний не может служить основанием для возбуждения дисциплинарного производства за нарушение адвокатской этики.

При этом доводы ответчика, что оценка действиям истца в части установления соответствия (несоответствия) действий адвоката внутрикорпоративному кодексу профессиональной этики является прерогативой органов профессионального сообще­ства (квалификационной комиссии и совета адвокатской палаты), а не суда, не могут быть приняты во внимание.

В соответствии со ст.118, ч.3 ст.123 Конституции Российской Федерации, суд, рассматривая гражданские дела, осуществляет исключительную функцию правосудия и не должен подменять собой иные органы. Согласно же конституционному положе­нию о том, что судопроизводство в Российской Федерации осуществляется на основе состязательности и равноправия сторон, в данном случае обязанность по доказыванию правильности лишения адвокатского статуса лежит на ответчике - Адвокатской пала­те Московской области.

Также не могут быть приняты во внимание доводы ответчика, что суд неправомерно применил нормы о защите чести и достоинства, деловой репутации.

Учитывая специфику спора, а именно то, что поводом к лишению истца статуса ад­воката послужили его высказывания, суд первой инстанции правомерно дал оценку этим высказываниям, посчитав их выражением его субъективного мнения, оценочным суждением.

В соответствии с ч.1 ст.29 Конституции Российской Федерации каждому гаранти­руется свобода мысли и слова.

В силу положений ст.10 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (заключена в городе Риме 04 ноября 1950 года), являющейся согласно ч.4 ст.15 Кон­ституции Российской Федерации частью правовой системы Российской Федерации, каждый имеет право свободно выражать свое мнение. Это право включает свободу придерживаться своего мнения и свободу получать и распространять информацию и идеи без какого-либо вмешательства со стороны публичных властей и независимо от государственных границ»[462].

Данные тезисы еще раз подтверждают, что авторитет адвокатуры применительно к реализации права на свободу выражения мнения, может быть умален лишь посред­ством злонамеренной лжи, распространения сведений, не соответствующих действи­тельности и употребления выражений, умаляющих авторитет адвокатуры, то есть не­законными действиями, или действиями, входящими именно в прямое противоречие с нормами КПЭА.

При этом, необходимо учитывать, что субъективное восприятие отдельно взятых фрагментов выступлений не может служить основанием для возбуждения дисципли­нарного производства за нарушение адвокатской этики, а президент адвокатской пала­ты является публичным лицом, в связи с чем к критике его деятельности применяются более широкие пределы, чем в отношении частных лиц[463].

Интересными в связи с рассматриваемой ситуацией являются выводы, изложен­ные в Решении Совета АП г. Москвы: «Совет соглашается с выводами Комиссии о том, что сами по себе употреблённые адвокатом п. слова «олигофрен», «имбецил» и «дебил» к обсценной лексике не относятся, поскольку олигофрения означает умствен­ную отсталость, характеризующуюся недоразвитием психики и интеллекта, проявля­ющуюся в следующих видах: дебильность, имбецильность и идиотия. Вместе с тем, яв­ляется очевидным, что употребление указанных слов и приведенных выше выражений

в официальном письменном обращении адвоката, применительно к оценке действий (бездействия) должностных лиц - сотрудников ФССП России, является недопусти­мым, как несоответствующее деловой манере общения, поскольку обращение адвоката, содержащее приведенные высказывания, является уничижительным по отношению к лицам, чьи действия (бездействие) им фактически обжалуются в обращении.

Согласно ч. 1 ст. 10 Конвенции о защите прав человека и основных свобод каж­дый человек имеет право свободно выражать свое мнение. Вместе с тем в ч. 2 ст. 10 Конвенции указано, что осуществление этих свобод, налагающее обязанности и от­ветственность, может быть сопряжено с определенными формальностями, условиями, ограничениями или санкциями, которые предусмотрены законом и необходимы в де­мократическом обществе в интересах национальной безопасности, территориальной целостности или общественного порядка, в целях предотвращения беспорядков или преступлений, для охраны здоровья и нравственности, защиты репутации или прав других лиц, предотвращения разглашения информации, полученной конфиденциаль­но, или обеспечения авторитета и беспристрастности правосудия.

При этом положения данной нормы должны толковаться в соответствии с правовой позицией Европейского Суда по правам человека, выраженной в его постановлениях.

Европейский Суд по правам человека неоднократно отмечал, что исходя из тре­бований ст. 10 Конвенции о защите прав человека и основных свобод, защищающей не только содержание выраженных идей и информации, но также форму, в которую они облечены, при оценке корректности заявлений, сделанных адвокатом в судеб­ном заседании в процессе исполнения профессиональных обязанностей, следует исхо­дить из принципа пропорциональности и недопущения «замораживающего эффекта» по отношению к исполнению адвокатом своих обязанностей по делу и защите интересов доверителей в будущем (см. Постановление Европейского Суда по правам человека от 3 февраля 2011 года по делу «Игорь Кабанов (Igor Kabanov) против Российской Федера­ции» (жалоба № 8921/05) // Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2011. № 9); Постановление Европейского Суда по правам человека от 15 декабря 2005 года по делу «Киприану (Kyprianou) против Кипра» (жалоба № 73797/01) // Бюллетень Ев­ропейского Суда по правам человека. 2006. № 7); Постановление Европейского Суда по правам человека от 28 октября 2003 г. по делу «П.С. (P.S.) против Нидерландов» (жало­ба № 39657/98) // Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2004. № 2).

Вместе с тем, поскольку адвокат п. формулировал свои доводы письменно, у него имелась возможность переиначить и облагородить фразы, содержащиеся в обращении, направленном в ФССП России, или вовсе опустить их до того, как употребленные им выражения станут достоянием публики (см., mutatis mutandis, постановление Евро­

пейского Суда по правам человека от 4 декабря 2003 года по делу «Гюндюз (Gunduz) против Турции» (Жалоба № 35071/97) // Бюллетень Европейского Суда по правам человека. Российское издание. 2004. № 4. С. 20-21).

Приведенные в обращении адвоката п. в ФССП России высказывания о слабоумии должностных лиц ФССП России не преследовали в качестве своей цели защиту инте­ресов доверителя, являющегося должником в исполнительном производстве, посколь­ку каких-либо доводов о нарушении прав последнего в ходе исполнительного про­изводства обращение не содержало, а были направлены исключительно на умаление чести и достоинства тех должностных лиц, которые своими действиями (бездействи­ем) создали препятствия для прохода адвоката п. в здание Подольского районного отдела судебных приставов Управления федеральной службы судебных приставов по Московской области. Написание же данного обращения было продиктовано исключи­тельно досадой адвоката п. на то, что ему не удалось пройти в Отдел, поскольку у него при себе не имелось паспорта гражданина Российской Федерации.

Доводы адвоката п. о том, что обращение в Главное управление Министерства юстиции Российской Федерации по Москве фактически поступило от начальника По­дольского районного отдела судебных приставов УФССП по Московской области Н., который не является субъектом, правомочным приносить жалобу на адвокатов, равно как и о том, что сам судебный пристав не обратился с жалобой, Совет отклоняет как несостоятельные. В соответствии с подп. 3 п. 1 ст. 20 Кодекса профессиональной эти­ки адвоката одним из поводов для возбуждения дисциплинарного производства явля­ется представление, внесенное в адвокатскую палату органом государственной власти, уполномоченным в области адвокатуры, каковым является Главное управление Мини­стерства юстиции Российской Федерации по городу Москве.

При этом ни Федеральный закон «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерации», ни Кодекс профессиональной этики адвоката не содержат положений, ограничивающих полномочия указанного органа государственной власти на внесение представлений в зависимости от первоначального источника получения информации.

Совет также отклоняет как несостоятельный довод адвоката П., содержащийся в представленном им в Совет адвокатской палаты города Москвы «Объяснении» (без даты и номера), о том что «квалификационная комиссия проигнорировала право­вую позицию ЕСПЧ, изложенную в Постановлении от 25.06.1997 г. по делу «Оберш- лик (Oberschlick) против Австрии (№2)» (жалоба № 47/1996/666/852), тогда как обстоятельства данного дела полностью соответствуют обстоятельствам настоящего дисциплинарного производства.

Так, гражданин Австрии публично (в средстве массовой информации) поименовал австрийского государственного деятеля «ИДИОТОМ». Национальный суд первой ин­станции признал заявителя виновным в преступлении, предусмотренном статьей 115 УК Австрийской Республики, а именно, в нанесении оскорбления, и назначил наказа­ние в виде штрафа, указав, что слово «идиот» (Trottel) носило оскорбительный харак­тер (Schimpfwort) и могло быть использовано только с дискредитирующим смыслом (Herabsetzung). Следовательно, данное слово никогда не может быть использовано при высказывании объективной критики (sachliche Kritik).

Национальный суд второй инстанции решение изменил в части снижения суммы штрафа, в остальной части оставил без изменения, указав, что данное слово (Trottel) послужило оскорблением, переступившим границы допустимой объективной критики (die Grenze sachlich zul∕ι,ssiger Kritik), и г-н Обершлик должен был понимать это. По большому счету, он мог бы охарактеризовать высказывания г-на Хайдера как глупые (vertrottelt).

Европейский суд по правам человека постановил, что в данном случае имеет место нарушение статьи 10 Конвенции, и присудил заявителю денежную компенсацию, ука­зав следующее:

- Суд вновь повторяет, что согласно п.2 Статьи 10 Конвенции свобода выражения мнения распространяется не только на «информацию» или «идеи», которые благо­склонно принимаются или расцениваются как безобидные или нейтральные, но также и на те, которые оскорбляют, шокируют или внушают беспокойство.

Что касается границ приемлемой критики, то они шире по отношению к поли­тическому деятелю, действующему в качестве общественной фигуры, чем просто по отношению к частному лицу. Политический деятель неизбежно и сознательно выставляет свои действия и поведение под пристальный контроль как журнали­стов, так и общества, и поэтому должен проявлять большую степень терпимости, главным образом, когда он сам делает публичные заявления, которые могут под­вергнутьсякритике. Политический деятель, безусловно, имеет право защищать свою репутацию даже вне рамок частной жизни, но требованиям такой защиты должны быть противопоставлены интересы свободного обсуждения политических вопросов, с учетом ограничений свободы слова, которые должны иметь узкую ин­терпретацию (см., в частности, решение Обершлик против Австрии (Oberschlick v. Austria) (№ 1) от 23 мая 1991 года, Series A № 204, стр. 25-26, §§ 57-59, и ре­шение Верайнигунг демократишер Зольдатен Остеррайх и Губи против Австрии (Vereinigung demokratischer Soldaten ∏sterreichs and Gubi v. Austria) от 19 декабря 1994 года, Series A № 302, стр. 17, § 37).

По мнению Суда, статья заявителя и, в частности, слово «идиот» (Trottel), могут расцениваться как вполне спорные, тем не менее, они не являются личным и неумест­ным выпадом, поскольку автор дал объективно понятные разъяснения (здесь и далее в цитате фрагменты текста выделены адвокатом П. - примечание Совета), вытекающие из выступления г-на Хайдера, которое само по себе носило провокационный характер.

Следовательно, они были частью политической дискуссии, вызванной речью г-на Хайдера, и сводились к выражению определенного мнения, правдивость которого не требует доказательств.

Подобное мнение может быть, однако, чрезмерным, если не имеет под собой факти­ческой основы.

Но в свете вышеизложенных размышлений это не так в настоящем деле (см. недавнее решение по делу «Де Хаес и Гийселс против Бельгии» (De Haes and Gijsels v. Belgium) от 24 февраля 1997 года, Reports of Judgments and Decisions 1997-I, стр. 236, § 47).

Конечно верно, что публичное обращение к политику «идиот» (Trottel) может оскорбить его. Однако в данном случае использование этого слова кажется вполне про­порциональным тому негодованию, которое осознанно было вызвано г-ном Хайдером.

Что касается спорного тона статьи, который Суд не одобряет, то следует напомнить, что Статья 10 предусматривает защиту не только содержания идей и информации, но и способа их передачи (см. среди других, приведенное выше решение Обершлик (Oberschlick) (№ 1), стр. 25, § 57).

Учитывая, что слова «ИДИОТ» и «ОЛИГОФРЕН» являются синонимами, пола­гаю, что выводы Европейского суда полностью применимы и к настоящему дисципли­нарному производству.

Федеральным законом «О судебных приставах» на судебных приставов возложены задачи по обеспечению установленного порядка деятельности судов, осуществлению принудительного исполнения судебных актов, т.е. выполнение публично-значимых го­сударственных функций.

Безымянный судебный пристав, начальника которого обидело слово «ОЛИГОФ­РЕН», исполняет публично-значимые государственные функции, что предполага­ет расширение по отношению к нему границ приемлемой критики, то есть они шире по отношению к деятелю, действующему в качестве общественной фигуры, чем просто по отношению к частному лицу.

Совет полагает необоснованной попытку адвоката п. распространить понятие «по­литический деятель» на судебного пристава, на которого возложена обязанность обе­спечения пропускного режима в здание подразделения ФССП. При этом адвокат п. не учитывает позицию ЕСПЧ в приведённом им деле о том, что спорное выражение

было применено в ходе дискуссии в качестве противовеса иным рассматриваемым ва­риантам, а также о том, что критикуемое лицо само в значительной степени спрово­цировало резкие выпады в свой адрес: «Г-н Хайдер четко осознавал, что данные сло­ва носят провокационный характер и, впоследствии, могут вызвать острую реакцию». «В данном случае использование этого слова кажется вполне пропорциональным тому негодованию, которое осознанно было вызвано г-ном Хайдером».

Одновременно Совет обращает внимание адвоката П., что в значительной части случаев, ставших предметом рассмотрения ЕСПЧ, Суд не высказывал одобрений ис­пользования заявителями тех или иных высказываний, а указывал лишь на несораз­мерность содеянного примененным санкциям (см., например, дело «Игорь Кабанов (Igor Kabanov) против Российской Федерации» (жалоба № 8921/05)).

При таких обстоятельствах Совет признаёт презумпцию добросовестности адвока­та п. опровергнутой, а его вину в нарушении положений п. 1 ст. 4 Кодекса профес­сиональной этики адвоката («Адвокат при всех обстоятельствах должен сохранять честь и достоинство, присущие его профессии») и п. 2 ст. 8 Кодекса профессиональ­ной этики адвоката («При осуществлении профессиональной деятельности адвокат обязан придерживаться манеры поведения соответствующих деловому общению») установленной»[464].

Таким образом, необходимо подчеркнуть следующее:

1. Критика в допустимых, то есть в соответствующих закону формах, направленная на защиту интересов и развитие адвокатуры не только не запрещена, но и должна су­ществовать.

2. Положения норм КПЭА, устанавливающие ответственность за посягательства на «авторитет адвокатуры» представляют собой оценочные нормы, которые могут приме­няться к адвокату только в ситуации «огульного охаивания» института адвокатуры в целом.

3. Субъективное восприятие Обращения как наносящего вред авторитету адвокату­ры, сделанное без каких-либо доказательств этого факта, не может служить основанием для возбуждения дисциплинарного производства за нарушение адвокатской этики.

4. Президент адвокатской палаты является публичным лицом, в связи с чем к кри­тике его деятельности применяются более широкие пределы, чем в отношении част­ных лиц.

Как следует из текста Обращения, его подписантам были предоставлены материалы доследственной проверки, из содержания которых действительно усматривается, что

управленцами Адвокатской палаты РБ, бюджет которой формируется за счет обяза­тельных взносов адвокатов республики, исполняются подозрительные сделки, заклю­ченные при наличии конфликта интересов. В связи с этим действительно имеются ос­нования для подозрения ответственных за организацию работы в Адвокатской палате РБ лиц в том, что в палате разработана и в настоящее время реализуется схема полу­чения денежных средств путем заключения и исполнения притворных сделок купли- продажи и аренды недвижимости с участием близкого родственника.

Также в Обращении отмечено: «В СМИ активно освещается тема выявления в Ре­спублике Башкортостан многочисленных фактов присвоения статуса адвоката лицам, не имевшим права быть допущенными к сдаче квалификационного экзамена, а также возбуждение уголовного дела в отношении члена Квалификационной комиссии Адво­катской палаты РБ в связи с незаконным получением им денежного вознаграждения за содействие в сдаче квалификационного экзамена»[465].

Из этого следует однозначный вывод о том, что при подписании Обращения его подписанты располагали надлежащей доказательственной базой для того, чтобы иметь возможность в полной мере оценить сложившуюся в АП РБ ситуацию как имеющую признаки нарушений норм права, в связи с чем, у них имелись основания для форму­лирования тезиса о том, что «непринятие мер по тщательному расследованию прояв­лений финансовой нечистоплотности представителей органов адвокатского управле­ния и иных должностных злоупотреблений, безусловно наносит существенный удар по авторитету российской адвокатуры, развращает правосознание членов адвокатского сообщества и всей юридической общественности страны».

При таких обстоятельствах Обращение не может быть признано основанным на поверхностном ознакомлении с обстоятельствами, поскольку оно не содержит неар­гументированных дискредитирующих адвокатуру сведений. И по этому признаку оно не может быть отнесено к актам, подрывающим авторитет адвокатуры.

Наряду с этим, небезынтересными выглядят выводы суда, изложенные в решении по иску адвоката И. Л. Трунова. «В высказываниях истца не распространены какие- либо фактические утверждения, нуждающиеся в доказывании и объективно поддаю­щиеся доказыванию, поскольку деятельность руководства адвокатуры является об­щественно открытой и системно освещаемой в средствах массовой информации, что предопределяет возможность любого лица сформировать определенное внутреннее представление о данной деятельности путем ознакомления с ее процессом и результа­тами в различных информационных источниках.

С учетом того, что истец входит в профессиональное сообщество адвокатов, подоб­ное личное мнение не может сформироваться абсолютно абстрактно и не оперировать какими-либо более конкретными сведениями, при этом выражение личного мнения в публичной дискуссии по любому значимому для общества вопросу всегда сопряжено с некоторым преувеличением и эмоциональностью и изначально не может быть ней­тральным.

Подобная дискуссия является неотъемлемым элементом демократического обще­ства, где допускается критика любого лица, решившего выйти на арену публично ос­вещаемой деятельности. Прецедентной практикой Европейского Суда по правам человека выработаны основополагающие принципы такой дискуссии, запрещающие пе­реступать определенные барьеры - использовать оскорбительный либо невоздержан­ный язык и выходить за пределы общепризнанной степени преувеличения или прово­кации, однако в целом определен устоявшийся подход, устанавливающий значительно более широкие пределы допустимой критики в отношении публичных фигур, посколь­ку они изначально и осознано оставляют открытым для пристального анализа каждое свое слово и действие, в связи с чем должны проявлять большую степень терпимости.

Высказывания и публикации истца, являвшиеся предметом оценки в ходе дисци­плинарного производства, полностью соответствуют выработанным Европейским Су­дом по правам человека широким стандартам для обсуждения в публичной обстанов­ке общественно значимых вопросов, которые предусматривают возможность ведения дебатов в эпатажном стиле с использованием преувеличений, не выходящих за рамки публичной дозволенности в демократическом обществе.

Истцом высказаны оценочные суждения, которые являются субъективными и основаны на его внутреннем представлении, высказаны в рамках освещения обще­ственно важных вопросов в рамках публичной дискуссии, освещаемой средствами массовой информации, и являются частью политической дискуссии на тему общего формирования и развития правоохранительных институтов государства. В случае не­согласия с данными высказываниями определенных публичных лиц, данное несогла­сие может быть реализовано путем продолжения политической дискуссии с предо­ставлением своих доводов, опровергающих критические публичные замечания истца и подтверждающих их ошибочность.

Кроме того, учитывая формат и характер публичной дискуссии, в рамках которой истцом были высказаны спорные суждения, положенные впоследствии в основу дис­циплинарного производства, а также принимая во внимание стилистику, содержание и смысловую направленность данных суждений, суд приходит к выводу о том, что они были высказаны истцом не как адвокатом, а как известным широкому кругу лиц обще­

ственным деятелем, приглашенным для публичного обсуждения вопросов, входящих в тематику дискуссии, то есть не были связаны с исполнением им профессиональных обязанностей и в силу п. 4 ст. 20 Кодекса профессиональной этики адвоката не могли составлять фактическую основу для возбуждения дисциплинарного производства»[466].

Следует отметить, что решение суда по делу И. Л. Трунова в полной мере соответ­ствует практике ЕСПЧ относительно высказанных общих критических замечаний.

Применительно к высказыванию адвокатами конкретных критических замечаний ЕСПЧ указывает, что адвокаты не могут позволить себе высказывания, которые на­столько серьезны, что выходят за пределы допустимых комментариев без надежного фактического обоснования. (Постановления от 20 октября 2012 г. по делу «Карпетас против Греции», жалоба № 6086/10; от 8 января 2004 г. по делу «А. против Финлян­дии», жалоба № 44998/98; «Морис против Франции»), и адвокаты не могут высказы­вать оскорблений. (Решение от 24 января 2008 г. по делу «Кутан против Франции», жалоба № 17155/03).

В то же время ЕСПЧ отмечает, что попытка установить справедливый баланс между правом на свободу выражения мнения и профессиональной этикой адвоката не должна препятствовать осуществлению такой свободы адвокатами, которые из- за страха дисциплинарных санкций могут опасаться выражать свои убеждения. (По­становление от 26 апреля 1991 г. по делу «Эзелин (Ezelin) против Франции», жалоба № 11800/85, §§ 52-53).

Применительно к вопросу о публичном интересе к деятельности руководства адво­катской палаты РБ, следует отметить, что под данным термином в публичном праве понимается признанный государством и обеспеченный правом интерес социальной общности, удовлетворение которого служит условием и гарантией ее существования и развития[467].

При этом в литературе со ссылкой на ранее проведенные исследования[468]отмечает­ся, что публичный интерес не сводится к государственному интересу. Принципиаль­но важно в публичном интересе видеть интерес гражданского общества, который под­

держивается и защищается не только государством, но и гражданским обществом. Публичный интерес нельзя понимать только как интерес государства, отделенный от интересов граждан, общества. Публичный интерес есть общесоциальный интерес, от­ражающий в концентрированной форме весь спектр интересов в обществе. Публичные интересы включают в себя: 1) государственные интересы в той их части, которая отра­жает интересы общества в целом; 2) общественные интересы, понимаемые как интере­сы гражданского общества, в той степени, которая соответствует уровню их познания и которая может быть обеспечена правовой защитой.

Понятие «публичный интерес» выражает потребности или государственно оформ­ленного общества (народа, нации), или достаточно больших частей его, а также по­требности гражданского общества, конституционно оформленные и имеющие установ­ленные формы правового признания. Причем для его формирования количественная сторона не всегда является главной. Активное меньшинство вполне может добиться признания своего интереса общим или публичным. Агентами публичного интереса могут выступать все общество, например на выборах, государство как представитель общества, общественные объединения как представители больших социальных групп.

Поскольку публичный интерес связан с политико-правовой сферой, то всякий пу­бличный интерес является в то же время законным интересом. Наличие в обществе власти и норм поведения (права) является его конституирующими признаками. По­этому никакой публичный интерес уже по определению не может быть противоправ­ным. Конечно, он может выступать против конкретных государственно-правовых форм и норм, однако это не делает его незаконным в принципе. Здесь имеется в виду обязанность власти привести состояние системы управления и права в соответствие с публичными интересами, а не наоборот[469].

В то же время, следует подчеркнуть, что в законодательстве Российской Федерации отсутствует легальное понятие «публичный интерес». В постановлении Пленума Вер­ховного Суда Российской Федерации от 23.06.2015 №25 «О применении судами неко­торых положений раздела 1 части Гражданского кодекса Российской Федерации» по поводу содержания публичного интереса касательно сделок указано, что применитель­но к статьям 166 и 168 ГК РФ под публичными интересами, в частности, следует пони­мать интересы неопределенного круга лиц, обеспечения безопасности жизни и здоровья граждан, а также обороны и безопасности государства, охраны окружающей природной среды. Верховный суд Российской Федерации разъяснил, что под неопределенным кру­

гом лиц понимается такой круг лиц, который невозможно индивидуализировать (опре­делить), привлечь в процессе в качестве истцов, указать в решении, а также решить вопрос о правах и обязанностях каждого их них при разрешении дела. Кроме того, к на­рушению публичного интереса Пленум ВС РФ от 23.06.2015 № 25 также отнес и совер­шение сделки вопреки явно выраженному запрету, установленному законом (п.76)[470].

Также в литературе отмечается, что сущность публичного интереса состоит не в том, чтобы действие (бездействие) отдельно взятого лица соответствовало зако­нодательству, а в том, чтобы не нарушались явно выраженные запреты; публичный интерес также не связан с правами самого публично-правового образования. Публич­ные интересы (для целей ГК РФ) - это интересы неопределенного круга лиц; обеспе­чение безопасности жизни и здоровья граждан, обороны и безопасности государства; охраны окружающей природной среды. Все это важнейшие составляющие консти­туционного строя государства, его основы», при этом подчеркивается, что «поня­тие «публичный интерес» шире по объему, чем понятия «государственный интерес» и «общественный интерес». Последние включаются в него[471].

При этом, АП субъекта РФ - это созданная во исполнение ФЗ «Об адвокатской де­ятельности...» публичная, негосударственная, некоммерческая, корпоративная органи­зация, а ФПА РФ - публичная, общероссийская негосударственная, некоммерческая, корпоративная организация. При таких обстоятельствах, публичный интерес к деятель­ности данных организаций, как и к деятельности их руководства, вполне объясним, по­скольку эти организации выполняют возложенные на них государством функции.

Вышеприведенные положения в своей совокупности подтверждают тезис о том, что авторитет адвокатуры от действий подписантов Обращения не пострадал, и не мог пострадать.

2.6.

<< | >>
Источник: Рагулин А.В.. Трактат об Обращении 32-х, принципах, дискриминации и демократии в российской адвокатуре: монография. (пре- дисл.: Г.Б. Мирзоев, послесл.: А.В. Воробьев) - Москва.: Российская академия адвокатуры и нотариата, Евразийский научно-исследовательский институт проблем права,2019. - 584 с.. 2019

Еще по теме Является ли Обращение «проявлением отсутствия заботы об авторитете адвокатуры»?:

  1. Рагулин А.В.. Трактат об Обращении 32-х, принципах, дискриминации и демократии в российской адвокатуре: монография. (пре- дисл.: Г.Б. Мирзоев, послесл.: А.В. Воробьев) - Москва.: Российская академия адвокатуры и нотариата, Евразийский научно-исследовательский институт проблем права,2019. - 584 с., 2019
  2. Определение секущих модулей и коэффициентов поперечных деформаций при отсутствии трещин
  3. 2. Административно-правовой порядок рассмотрения обращений граждан
  4. 3. Судебный порядок рассмотрения обращений граждан
  5. Жестко защемленные пластинки, форма которых является промежуточной между кругом и правильными многоугольниками
  6. Шарнирно опертые пластинки, форма которых является промежуточной между кругом и правильными многоугольниками
  7. §2.2 Значимые проявления профессиональной деформации личности менеджера коммерческой организации
  8. §2.3 Особенности профилактики и преодоления проявлений профессиональной деформации личности субъекта труда
  9. ГЛАВА 3. РЕЗУЛЬТАТЫ И АНАЛИЗ РАБОТЫ ПО ПРОФИЛАКТИКЕ ПРОЯВЛЕНИЙ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ДЕФОРМАЦИИ ЛИЧНОСТИ МЕНЕДЖЕРА КОММЕРЧЕСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ ПОСРЕДСТВОМ РАЗВИТИЯ ПРОФЕССИОНАЛЬНО-ЛИЧНОСТНОЙ КОМПЕТЕНТОСТИ
  10. §3.4 Анализ результатов работы по профилактике проявлений профессиональной деформации личности менеджера коммерческой организации через развитие профессионально-личностной компетентности
  11. §3.1 Результаты исследования уровней выраженности проявлений профессиональной деформации личности менеджера коммерческих организаций