<<
>>

Советы молодым

(Сумбурные заметки о доказывании и доказательствах)

Дабы защититься от возможных упреков должен сразу огово­риться — это ни в коем случае не учебное пособие и вообще не систематическое изложение теории и практики доказывания*.

Это именно то, что написано в подзаголовке — сумбурные за­метки. Заметки сугубо практического свойства. Более или ме­нее опытные прокуроры и адвокаты ничего нового для себя, скорее всего, здесь не найдут. Буду рад, если эти заметки ока­жутся полезны для начинающих.

Начинающие обвинители и защитники иногда весь свой пыл употребляют на то, чтобы убедить противника в своей правоте. Разумеется, это не верно. Доказывать надо не противной сторо­не, а суду. (Отсюда, кстати, следует и нелепость заявлений неко­торых обвиняемых: «А Вы мне докажите!»)

Известно, что доказывать надо обвинение, а невиновность доказывать не обязательно (хотя, как правило, и полезно). Меж тем чуть ли не 90% обвинительных заключений и обвинитель­ных речей основаны на простом рассуждении о том, что обви­няемый (подсудимый) не смог доказать своей невиновности, не сумел доказать своего алиби... и т.д., и т.п. А сколько из этого и судебных ошибок проистекает!

Ошибка противной стороны — еще не доказательство ее неправоты. Доказать слабость позиции противника — еще не значит доказать правильность своей позиции. Если прокурор утверждает (может быть и обоснованно), что защита не пра­ва, этого еще, как правило, недостаточно, чтобы утверждать, что прав обвинитель. Но обратное неверно. Если защитой до­казано, что обвинитель не прав, то этого теоретически дос­таточно, чтоб требовать оправдания. Практически же наш суд на 99% еще суд советский, в котором презумпция невинов­ности долгие годы считалась «факультетом ненужных ве­щей», и потому невиновность подсудимого доказывать все- таки приходится.

276

Речь должна быть понятна аудитории. Говорите проще, гово­рите яснее — вас легче поймут и с вами быстрее согласятся.

Се­годня произошла некоторая девальвация красноречия. Всеоб­щая спешка привела к тому, что мы перестали воспринимать красоты стиля. Мы привыкли к косноязычию политиков, косно­язычию журналистов, косноязычию чиновников. Мы (увы!) при­выкли к косноязычию нашей жизни. Поэтому гладкая, красивая речь воспринимается, как правило, хуже. Такому оратору сегод­ня, как правило, не доверяют, он — чужой. Отсюда и, самое мо­жет быть важное, правило — говорите проще. Не беда, если речь чуточку шероховата — гладкая речь усыпляет.

К тому же, сегодня, когда подавляющее большинство уголов­ных дел рассматривается судьей единолично (а из оставшейся толики — добрая половина коллегией из трех профессиональ­ных судей) и на присяжных остается уж совсем чуть-чуть, а в гражданском судопроизводстве вообще не участвуют заседате­ли, — главное в речи — это профессиональный анализ доказа­тельств и правового материала.

И, тем не менее, чтобы убедить, мало, чтоб тебя поняли, на­до еще, чтоб тебе сочувствовали. Судебная речь — не матема­тическое исследование, здесь речь не о числах, а о людях. В су­дебной речи необходим анализ мотивов людских поступков, психологической основы поведения, бытовой обстановки (бы­тового фона) часто задающего программу поведения человека. Именно этим и сильны речи русских юристов позапрошлого (и, отчасти, прошлого) века — А.Ф. Кони и всей плеяды его совре­менников. Особенно Кони. В его речах психология поведения становится сама доказательством.

Доказывание — не перечисление доказательств. Необходи­мо обосновать доброкачественность доказательства (процес­суальная допустимость, достоверность — внутренняя непро­тиворечивость, непротиворечивость внешняя (согласован­ность с другими доказательствами), соответствие месту и времени и т. п.). Необходимо показать взаимосвязь доказа­тельств («цепочку»).

Думайте над структурой (от частного к общему и наоборот: возведение здания по кирпичикам и «каркасное строитель­ство» — возведение каркаса, с последующим заполнением его деталями).

Совет, казалось бы, не о доказывании — об обращениях в Конституционный Суд Российской Федерации. Хотя, впрочем, как сказать. Если задача доказывания — убедить слушателя, то

приведение в поддержку своей позиции мнения Конституцион­ного Суда — это тоже средство доказывания.

Первое и главное, о чем следует сказать, это повод для обра­щения в Конституционный Суд. Вообще-то, каждый адвокат должен это знать и без моих советов. Однако пришлось мне встречать юристов — и адвокатов в том числе — которые прос­тодушно считают, что в Конституционный Суд следует обжало­вать нарушение конституционных прав, не исправленное Вер­ховным Судом. Они рассматривают Конституционный Суд как своего рода судебную инстанцию, находящуюся «над» Верхов­ным Судом Российской Федерации. Это не так. Жаловаться в Конституционный Суд на решения Верховного Суда бессмыс­ленно по той простой причине, что Конституционный Суд не пе­ресматривает никаких судебных решений. Это не входит в его компетенцию. Он не наделен такими правами.

В соответствии со статьей 96 Федерального Конституционно­го закона «О Конституционном Суде Российской Федерации» правом на обращение в Конституционный Суд Российской Фе­дерации с индивидуальной или коллективной жалобой на нару­шение конституционных прав и свобод обладают граждане, чьи права и свободы нарушаются законом, примененным или под­лежащим применению в конкретном деле, и объединения граж­дан, а также иные органы и лица, указанные в федеральном за­коне. Т.е. Конституционный Суд рассматривает жалобы не на Верховный Суд (или любой другой суд), применивший закон, из-за чего оказались ущемленными конституционные права. Конституционный Суд рассматривает жалобы на закон, приме­нение которого привело к нарушению конституционных прав.

Обращаясь в Конституционный Суд надо иметь в виду, что Конституционный Суд может, во-первых, признать закон не со­ответствующим Конституции (тогда дело, решенное на осно­вании неконституционного закона, подлежит пересмотру)*.

Конституционный Суд может, во-вторых, признать закон со­ответствующим Конституции, но изложить при этом свое толко­вание этого закона, которое является обязательным.

Так, при­знав соответствующей Конституции статью 15 УПК РФ, Конституционный Суд вместе с тем указал, что положения статьи 15 УПК РФ «не освобождают должностных лиц государственных органов — участников уголовного судопроизводства со сторо­ны обвинения от выполнения при расследовании преступлений и судебном разбирательстве уголовных дел конституционной обязанности по защите прав и свобод человека и гражданина, в том числе от незаконного и необоснованного обвинения, осуждения, иного ограничения прав и свобод»[***].

Наконец, Конституционный Суд может отказать в принятии жалобы к рассмотрению, указав, что поставленный в жалобе вопрос уже решен Конституционным Судом по ранее рассмот­ренному делу. При этом нередко излагается мнение Конститу­ционного суда по затронутому в жалобе вопросу — это так на­зываемые позитивные определения»[†††].

Во всех этих случаях решения Конституционного Суда могут помочь добиться пересмотра незаконных судебных актов.

Отдельные виды доказательств

Меньше всего это рассказ о том, как надо производить процес­суальные действия. Эти строки — для тех, кто выступает в суде и должен оценивать уже произведенные следственные действия. Но и следователю это может быть полезно — следо­ватель должен представлять себе достаточно ясно как собран­ные им доказательства будут выглядеть в судебном заседании Многие юристы (чаще всего, естественно, этим грешат пред­ставители т. н. «обвинительной власти»: оперработники, следо­ватели, прокуроры), а нередко и не юристы, совершенно искрен­не не могут понять, как можно сомневаться в доброкачествен­ности доказательств, представленных следователем, как можно усомниться в правдивости работников милиции, в достовернос­ти данных, полученных оперативным путем. Приходится иног­да слышать рассуждения о том, например, что показания одного работника милиции нужно приравнять к показаниям двух «про­чих» свидетелей, что вообще дело суда —только определить на­казание (как часто наша самая демократическая пресса вещает:

«...теперь меру наказания ему определит суд...» — как будто ни­чего иного суду уже и не надо делать). Я и сам, на заре своей юридической юности — будучи молодым следователем, горячо спорил с каждым, кто говорил о нарушениях законности на след­ствии. Рассуждения мои были просты: «Если я сам не нарушаю законов, то какое право я имею подозревать в этом своих кол­лег?». Однако же там, где речь идет о судьбе человека, не долж­но быть места никакому априорному доверию, и, вообще, здесь нет места вере, обвинительный вывод может основываться толь­ко на достоверном знании, а достоверное знание — только на ве­рифицируемых (т.е. доступных проверке) доказательствах (поче­му, в частности, и нельзя доверять собачке, которая облаяла за­подозренного; ведь, если специально обученный пес найдет в чьем-то багаже наркотики, доказательством будет служить не лай и виляние хвостом этого пса у чемодана, но факт обнаружения пакета с героином). Увы, но и сегодня все еще приходится возра­жать сторонникам использования доказательств, полученных с нарушением закона.

Вообще небрежение процедурными правилами стало уже нашей национальной чертой. Этим грешит и законодатель, и су­ды (включая даже и Верховный Суд РФ!). А уж о следователях и (пепел на мою седую голову — лучшие годы жизни отданы этому ведомству!) о прокурорах и говорить нечего.

Особого внимания заслуживают «признательные» показания обвиняемого (хотя кому и за что признателен этот человек? Но так, и уже давно причем, повелось называть показания челове­ка, признающего себя виновным.). Профессиональная слабость следователей и оперработников, помноженная на горячее стрем­ление раскрыть преступление во что бы то ни стало (иногда иду­щее от требований начальства и желания заслужить похвалу, иногда — от желания избавить свой район, город, поселок от оче­редного маньяка) приводят к распространению незаконных ме­тодов следствия, прежде всего — к «выколачиванию» показаний. В оправдание свое говорят: «Не виновен — не признается». Меж­ду тем, избиваемый может признаться во всем — вплоть до свя­зи с потусторонними силами. «Признавались», к примеру, и не­виновно расстрелянные жертвы «белорусского дела»* — приз-

навались в судебном заседании областного суда. Да, в суде их никто и пальцем не тронул, но процесс длился не один день и в конце каждого дня они возвращались в следственный изолятор. Что же, какой ужас, какие издевательства сокамерников (инспи­рированные следователем и оперработниками) их ожидали в ка­мере, если они перед реальной угрозой расстрела в суде продол­жали себя оговаривать?!

В силу части второй статьи 50 Конституции Российской Феде­рации при осуществлении правосудия не допускается исполь­зование доказательств, полученных с нарушением федераль­ного закона. В УПК РФ это положение сформулировано нес­колько иначе. Статья 75 УПК РФ называет недопустимыми доказательства, полученные с нарушением уже не всякого фе­дерального закона, а только самого УПК. Между тем, доказа­тельства могут появиться в деле в результате нарушения не УПК, а, например, Федерального закона «Об оперативно розы­скной деятельности».

Так, по делу Петрова и Голомидова (см. с. 165 настоящего сборника) к делу была приобщена магнитофонная кассета с за­писью телефонных переговоров Петрова с расшифровкой. Вся история с этими записями телефонных переговоров Петрова свидетельствует о грубейшем нарушении законности в деятель­ности занимавшихся этим спецслужб. Как отмечено в защити­тельной речи по этому делу (а суды — и Верховный Суд Респуб­лики Марий Эл, рассмотревший дело по первой инстанции, и Верховный Суд Российской Федерации, рассмотревший дело в кассационном порядке, согласились с защитой — Петров и Го­ломидов оправданы и приговор этот оставлен без изменения) прослушивание телефонных разговоров Петрова производи­лось с грубыми нарушениями Федерального закона «Об опера­тивно-розыскной деятельности».

Привожу раздел защитительной речи, посвященный анализу этого «доказательства».

«... определенную информацию из них (т.е. из телефонных переговоров) извлечь можно. Только информация эта не в поль­зу обвинения, а наоборот. Ведь если эти разговоры что-то до­казывают, то уголовное дело должно было быть возбуждено еще в 1999 году. Это оперативно-розыскное действие произво­дилось тогда, в 99-м, в результате него были получены сведения о якобы совершенном преступлении — вот и возбуждали бы де­ло. Есть, как известно, в УПК статья 108, в которой написано, что возбуждать уголовное дело органы дознания должны из непо­

средственного обнаружения признаков преступления. Если Вы считаете это доказательством, которое непосредственно указы­вает на получение взятки, извольте дело возбудить! Но нет, де­ло возбуждается вообще вне всякой связи с этими телефонны­ми разговорами. То есть сами органы дознания не признавали на тот момент доказательственного значения за этими телефон­ными переговорами. А вот когда появилась анонимка, когда все вплотную приблизилось к какой-то опасной дате для органов следствия, а еще вернее — для органов исполнительной власти, тогда вдруг и телефонные разговоры стали доказательством. А до тех пор те, кто слушал, и не думали, что это доказательство.

Любое доказательство может быть положено в основу обви­нения только если оно получено законным путем. Если дока­зательство получено с нарушением федерального закона, то оно в силу Конституции Российской Федерации, в силу требо­ваний уголовно-процессуального законодательства не может быть положено в основу обвинения. Оперативно-розыскные действия должны совершаться в соответствии с законом «Об оперативно-розыскной деятельности». В статье 7 закона «Об оперативно-розыскной деятельности» указаны основания, при наличии которых только и можно проводить оперативно-розы­скные действия, к числу которых относится и прослушивание телефонных переговоров.

Первое основание — возбужденное уголовное дело. Но нас­тоящее дело было возбуждено почти через год после прослу­шивания.

Второе основание — ставшие известными органам, осущес­твляющим оперативно-розыскную деятельность, сведения —

■ сведения о признаках подготавливаемого, совершаемого или совершенного преступления. Но на момент прослушивания — летом 99-го года не было еще никаких преступлений и никаких сведений, никаких признаков, ничто не готовилось, даже тех де­яний, которые потом стали считать преступными. Нет и здесь основания для прослушивания.

■ сведения о событиях или действиях, создающих угрозу госу­дарственной, военной, экологической или экономической безо­пасности Российской Федерации. — Но насколько я пониманию, Петров не готовился посягать на безопасность России или от­дельных ее частей.

■ сведения о лицах, скрывающихся от органов дознания, след­ствия и суда и уклоняющихся от уголовного наказания. — Ниче­го и этого здесь нет.

■ сведения о лицах, без вести пропавших, и об обнаружении неопознанных трупов. — И этого нет.

■ поручение следователей, органов дознания, указания проку­рора по уголовным делам, находящимся в их производстве. — И намека на это нет.

■ запросы других органов, осуществляющих оперативно-розы­скную деятельность. — Тоже не было никаких запросов по по­воду Петрова.

■постановление о применении мер безопасности в отношении защищаемых лиц. — Не относится Петров к защищаемым ли­цам, и никто не подозревал его в том, что он собирается напа­дать на защищаемых лиц.

■ запросы международных органов. — В черном сне ничего Ин­терпол о Петрове не знал, не знает, и не запрашивал.

Оперативно-розыскные действия могут проводиться также при собирании сведений для принятия решений о допуске к го­сударственной тайне, о допуске к работам, связанным с эксплу­атацией объектов, представляющих повышенную опасность для жизни и здоровья, и, наконец, о допуске к участию в опера­тивно-розыскной деятельности. Но если и надо было решать вопрос о допуске Петрова к государственным тайнам, то при назначении на должность, а не теперь — после почти десяти лет работы в этой должности. Никто Петрова не собирался приглашать для работы на атомной электростанции, никто его не приглашал работать в РУБОП или УБЭП.

Итак, ни одного из обстоятельств, которое в силу статьи 7 за­кона «Об оперативно-розыскной деятельности» могло бы слу­жить основанием для проведения оперативно-розыскных ме­роприятий, нет. А из этого следует, что ни один телефонный раз­говор из тех, на которые здесь ссылались, не может быть использован в качестве доказательства обвинения. Запрещает Конституция, запрещает закон. Если кто-то имеет горячее жела­ние кого-либо обвинить в чем-нибудь, то он сам обязан соблю­дать закон. Нарушения закона со стороны граждан гораздо ме­нее опасны, чем нарушения закона со стороны государства. Это непреложная истина. К сожалению, россияне имели возмож­ность в этом убедиться на практике. Эта атмосфера всеобщего простукивания, прослушивания, подслушивания, атмосфера чуть ли не 20-х годов! Должно же это когда-нибудь закончить­ся! Закон «Об оперативно-розыскной деятельности» направлен именно на пресечение, уничтожение пережитков тех трагичес­ких дет. Увидев преступление, надо искать преступника, а не на­

оборот — был бы человек, а статья найдется. Давайте его про­слушивать, авось что-нибудь и услышим, и посадим. Миллионы засадили, миллионы погибли — надо же когда-нибудь и остано­виться».

Итак, доказательство получено с нарушением не УПК, а Фе­дерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности». Значит ли это, что, основываясь на положениях статьи 75 УПК РФ его можно признать допустимым? Да нет, конечно. Консти­туция — закон высшей юридической силы и нельзя с помощью УПК ограничивать ее действие. Поскольку Конституция гласит о недопустимости доказательства, полученного с нарушением любого федерального закона, а не только УПК, а Конституция, как известно, закон прямого действия, из этого следует невоз­можность основывать обвинение на доказательствах, получен­ных с нарушением Федерального закона «Об оперативно-розы­скной деятельности». Кроме того, и УПК, признавая недопусти­мыми доказательства, полученные с нарушением норм УПК, не запрещает признавать недопустимыми доказательства, полу­ченные с нарушением других федеральных законов.

Приведенный пример характерен еще и тем, что обычно оценку законности проведения оперативно-розыскных действий ограничивают выяснением вопроса — было ли в не­обходимых случаях судебное разрешение на их проведение или нет. Между тем надо проверять еще и другое — а были ли у суда законные основания давать такое разрешение.

Протоколы

Протоколы — основа уголовного дела. Уголовное дело — это более или менее толстая пачка (а то и не одна, и даже не один десяток пачек) листов бумаги, исписанных, прошитых и прону­мерованных. На этих листах зафиксированы судьбы — судьбы обвиняемых и потерпевших, гражданских истцов и граждан­ских ответчиков. Непомерная жадность, стремление к наживе, злоба и похоть одних, боль и страдания других — истерзанных и обворованных. И вся людская грязь, людское простодушие и доверчивость, вся эта кровь, все эти слезы, — на листах бумаги, в сухих формулировках постановлений, заключений и протоко­лов, протоколов, протоколов...

Протоколы — это основа, становой хребет уголовного дела. Суд первой инстанции хотя и воспринимает доказательства «вживую» — слушает показания, оглашает (а значит, тоже слу­шает) документы, осматривает вещественные доказательства,

но о многом судит и по протоколам, составленным следовате­лем. Суды вышестоящих инстанций, как правило, составляют свое мнение о деле только по бумагам*. От того, насколько пол­но и точно составлен протокол процессуального действия, за­висит очень многое, если не все.

Протокол любого процессуального действия надо оценить с точки зрения соответствия закону и полноты, сравнить с дру­гими материалами дела. Законодатель постарался максималь­но упростить задачу правоприменителей, включив в Кодекс бланки процессуальных документов. Следователю остается только вставить нужные слова в соответствующие графы и строки и — «шаг вправо, шаг влево считается побег». Пробле­ма в том, однако, что, во-первых, сами эти бланки не всегда со­ответствуют требованиям соответствующих статей УПК, и, во- вторых, следователи и дознаватели не всегда понимают (или не всегда хотят понимать) какие именно слова и в какое место нужно вставить.

Думается, что если в бланке нет какой-то необходимой гра­фы, то дополнить протокол сообразно с текстом закона не воз­браняется. В то же время нельзя, чтоб следователь не произвел в протоколе записи, предусмотренной соответствующим блан­ком, тогда протокол становится недопустимым доказатель­ством.

Когда я работал следователем, довелось мне расследовать дело об убийстве. Смерть наступила от удара в висок тяжелой фарфоровой статуэткой. Признавшаяся в этом жена погибшего утверждала, что убивать мужа не хотела, бросив в него, лежав­шего в тот момент на кровати, статуэтку, нечаянно попала в го­лову. Труп лежал головой к окну, у которого стояла кровать, де­ло происходило на пятом этаже, напротив, метрах в десяти за окном находилась глухая стена (брандмауэр) соседнего здания. По форме раны было видно, что удар был нанесен со стороны окна. Снаружи бросить статуэтку таким образом не могли, оста­валось предположить, что разгневанная жена подошла и умышленно ударила мужа по голове. Именно на этом варианте настаивал прокурор, арестовавший ее, несмотря на мои воз­ражения. Для подтверждения (или опровержения) версии по­дозреваемой я произвел следственный эксперимент. Пригласил

не только понятых, но и — для придания научного антуража происходящему — судебных экспертов — медика и баллиста — обложил комнату матрасами и подушками (боялся разбить ста­туэтку, как единственное вещественное доказательство), поло­жил на кровати туго скрученный матрас (ему было доверено ис­полнять роль убиенного пьяницы мужа) и подозреваемая раз пятнадцать бросала злосчастную статуэтку в сторону кровати. Четырнадцать раз из пятнадцати (в силу принципа презумпции невиновности хватило бы и одного, но четырнадцать выгляде­ло гораздо убедительнее) статуэтка, кувыркаясь в воздухе, па­дала именно так, как говорила подозреваемая. Версия ее ока­залась не опровергнута и осуждена она было за неосторожное убийство. В протоколе следственного эксперимента необходи­мо было отразить подробно как статуэтка кувыркалась в возду­хе, какой стороной, как и в какое место нашего «манекена» по­пала. То есть описать ход проведения эксперимента. Дело про­исходило в далекие уже годы, никакими типовыми формами (бланками) я связан не был и не сомневался в своей правоте, записав в протоколе все, что считал нужным. УПК РФ (ч. 4 ст. 166) требует в протоколе описывать процессуальные действия в том порядке, в каком они производились. Бланк же протокола следственного эксперимента (Приложение 107 к ст. 476 УПК РФ) предусматривает лишь запись того, что «след­ственным экспериментом установлено» (т. е. результата), и не предусматривает записи хода эксперимента (т. е. описания процессуальных действий, в том порядке, в котором они про­изводились, как того требует статья 166 УПК). Очевидно, одна­ко, что такая запись была совершенно необходима. Без этого протокол становился бы бессмысленным. Ведь все протоколы и существуют для обеспечения верификации — т. е. возмож­ности проверить. Строго следуя «приложению № 107» я дол­жен был бы записать в протоколе «Экспериментом подтверж­дено, что статуэтка могла попасть в височную часть головы по­терпевшего именно таким образом, который описала обвиняемая в своих показаниях», — и все. Как и сколько раз статуэтку бросала обвиняемая, как она летела, в какую часть матраса, исполнявшего обязанности муляжа трупа, под каким углом попадала и т. п. — разве это не важно, разве это не должно интересовать прокурора и суд? Да и вообще возмож­но ли проверить достоверность результатов следственного эксперимента без описания в протоколе всех действий его участников?!

Иногда бывает важно перепроверить правильность записей в протоколе путем допроса в суде всех лиц, участвовавших в производстве того или иного процессуального действия. По од­ному из дел, в рассмотрении которого мне довелось участво­вать, едва ли не самым важным доказательством обвинения был протокол изъятия из автомобиля задержанного портфеля, в котором оказался пакет с кокаином. Сомнения начались с то­го, что в протоколе не были указаны фамилии всех участвовав­ших в этой акции сотрудников РУБОПа, составлял его не тот сотрудник, который изымал кейс из автомобиля. Читатель пом­нит, должно быть, что любой протокол начинается с фразы: «Следователь (дознаватель, оперуполномоченный и т. п.) имя­рек с участием... произвел...» Так вот, оперуполномоченный, составлявший протокол, ничего вообще кроме составления са­мого протокола не произвел, а те, кто «производил» вообще в протоколе не фигурировали. В протоколе было указано, что в ходе упомянутого процессуального действия применялась ви­деокамера (даже тип и модель были указаны). В результате доп­росов всех этих сыщиков выяснилось, что видеосъемка произ­водилась сотрудниками пресслужбы РУБОПа, приехавшими к месту событий позже, когда злополучный кейс из машины уже был извлечен. По крайней мере, именно это утверждали сами РУБОПовцы и сотрудники пресслужбы. По просьбе сотрудни­ков пресслужбы кейс водворили обратно, и они запечатлели на кассете волнующий момент его повторного извлечения из ма­шины. А по утверждению понятых кейс извлекался из машины всего один раз. Единственное (почти) доказательство обвине­ния оказалось не протоколом следственного действия, а прото­колом инсценировки этого самого процессуального действия. Художественная самодеятельность, да и только!

C протоколами могут случаться разные истории. Иногда сво­евременное вмешательство защитника позволяет пресечь не­завершенную фальсификацию протокола и уберечь клиента от необоснованного привлечения к уголовной ответственности.

Несколько лет тому назад ранним субботним декабрьским ут­ром до меня дозвонился один из сотрудников некоей крупной инофирмы и попросил срочно (!) принять на себя защиту шо­фера этой фирмы — назовем его условно Сидоровым, накану­не вечером раненого работниками милиции и взятого ими же под стражу в больнице, куда он был доставлен из-за ранения. В больнице я увидел молодого парня, лежащего на койке с под­

вешенной к специальному кронштейну ногой. Лицо его было не то чтобы бледно, оно было скорее даже зеленоватого цвета — от боли. В палате кроме него лежало еще восемь человек. Ря­дом сновала его жена: давала ему лекарства (анальгетики — чуть ли не горстями), ну и вообще ухаживала, исполняла обя­занности сиделки (коих, как известно, в наших больницах не хватает). Из его рассказа выходило, что вечером в пятницу он на служебном автомобиле обслуживал делегацию руководя­щих сотрудников фирмы, прибывших в Москву на презентацию нового предприятия фирмы. Были встречи с руководством страны и города (не как-нибудь: на уровне Черномырдина и Лужкова), поездки по городу кавалькады из десятка машин в сопровождении ГАИ. Члены делегации останавливались в пя­тизвездочном отеле «Балчуг — Кемпински». Так получилось, что, когда остальные водители их группы уже увезли своих пас­сажиров на очередное мероприятие, Сидоров все еще сидел в своем автомобиле недалеко от отеля, ожидая припозднивших­ся двух членов делегации. На улице был мороз и он, согревая салон, включил двигатель. Вдруг к машине подскочил какой-то мужчина в камуфляжном костюме и маске с пистолетом в ру­ке. Рванув дверь машины, он закричал: «Вылазь, сука!» (пусть читатель меня извинит, но из этой песни слова тоже не выки­нешь). Сидорову бы по повадкам и лексике догадаться, что пе­ред ним — работник милиции, но он почему-то решил, что это преступник, пытающийся захватить автомобиль. Сидоров рва­нул с места (благо машина была, что называется, «под пара­ми»), надеясь подскочить ближе ко входу в гостиницу, где ему могла помочь охрана. Нападавший дважды выстрелил — оба раза попал Сидорову в ногу: одна пуля прошла навылет через мягкие ткани, другая раздробила большую берцовую кость. Ус­пев рвануть ручник, Сидоров вывалился на асфальт, корчась от боли. Через некоторое время прибыла «скорая», доставившая его в ту самую больницу, в которой мы наутро и встретились. Ему уже успели сообщить, что столь вежливо выпроваживал его из машины сотрудник РУБОПа и что у него в машине обна­ружен пистолет. Слава Богу, сознания он не терял и никаких пистолетов ему в руку не вложили! Предупредив раненого о том, что ему не следует вступать ни в какие разговоры с сотруд­никами милиции и следователями без моего участия, мы (со мной были работники фирмы) удалились.

Когда мы с сотрудниками фирмы выходили из больницы, нам сообщили, что возле палаты появилась охрана (видимо во вре­

мя нашего визита охранники удалялись покурить). Надо было выяснить, в чьем производстве находится дело, и я вернулся к палате. Там было два молодых милиционера с автоматами. Мои заявления о том, что я адвокат и направляюсь к своему подза­щитному на них впечатления не произвели. «Туда нельзя, это приказ!» C трудом удалось установить, чей это приказ. Напом­ню — дело происходило в больнице, у дверей палаты, в кото­рой лежало восемь (!) больных.

Отправились в 47-е отделение милиции, по приказу началь­ника которого у дверей больничной палаты и было выставлено боевое охранение. Дежурный по отделению пояснил, что Сидо­ров, хоть он и лежит на больничной койке, числится задержан­ным и милиционеры с автоматами — не его охраняют, а смот­рят, чтоб он не сбежал из-под ареста. На мои требования предъ­явить протокол задержания, ответил отказом, мотивируя этот отказ тем, что протокол задержания находится в деле. Но неда­ром же я работал когда-то следователем. Дело в том, что прото­кол задержания составлялся в четырех экземплярах — один в дело, второй — администрации ИВС (или СИЗО), третий — для прокурора, и четвертый (он уже именовался корешком прото­кола, но кроме названия от самого протокола ничем не отли­чался)— оставался у дежурного. Вооруженный этими познани­ями милицейского документооборота я потребовал ознакомить меня с корешком протокола. Дежурный был явно смущен моей настойчивостью и это его смущение подогревало мои подозре­ния в незаконности задержания. Я потребовал проводить меня к начальнику отделения либо его заместителю (по существовавше­му тогда положению старшим дежурным по отделению должен был быть кто-либо из руководства). Тут мне, наконец, повезло — заместитель начальника отделения в этот момент как раз спус­тился в дежурную часть. Узнав в чем дело, он посоветовал мне отправиться в РУВД (районное управление внутренних дел), на­ходившееся в двух кварталах: «Они там сейчас собрали целый консилиум — никак не придумают, что делать с этим парнем».

Через несколько минут я был в РУВД и потребовал встречи с начальником следственного отдела (в отделении милиции удалось узнать, что задержанный числился за следователем). Опущу некоторые подробности. Протокол задержания мне да­ли. В протоколе, в графе, в которой следовало указать основа­ния и мотивы задержания, было записано: «В автомобиле «Вольво-940» гос. № знак *******». На цифрах номерного зна­ка запись была оборвана — не успели еще написать что он

там делал в этом автомобиле. На мой вопрос, что же случи­лось «в автомобиле «Вольво-940» гос. № знак «*******>>, что он там — изменил Родине, перевозил красную ртуть, изнаси­ловал кого-либо? Мне ответили —там обнаружен пистолет. Какой пистолет? Это в другом протоколе! Положено в этом, — возмутился я и написал прямо на протоколе: «С протоколом задержания ознакомлен. В протоколе не записано что именно Сидоров совершил в автомобиле «Вольво-940» и, таким обра­зом, в нарушение требований ст. 122 УПК РСФСР не указано, за что Сидоров задержан». Пока еще у меня не успели прото­кол отобрать, я сразу после роковой записи поставил большой «Z», чтоб никто ничего не дописал. На этом фактически дело было сделано. Оставив милиционеров в некотором смятении духа, я удалился.

Только приехал домой — звонок. Звонила жена Сидорова — ее выгнали из палаты и больше туда не пускали, в палату яви­лись какие-то сотрудники МУРа и стали Сидорова допрашивать. Понимая, что доехать до больницы просто не успею, я стал до­званиваться до знакомого теперь уже начальника следотдела. К счастью он еще не ушел. Диалог был достаточно резкий.

— Почему, не пригласив защитника, Ваши люди пытаются допрашивать Сидорова!?

— Это не мои люди, это МУР.

— Сидорова задержал не МУР, протокол 122-й* составлен Ва­шим следователем. Сидоров числится за следователем и без его разрешения никто, никакой опер не вправе с ним разговари­вать! И вообще вы что там все с ума посходили — какие допро­сы больного да еще ночью! Вы у врачей выяснили, можно ли его допрашивать, у него же тяжкие телесные повреждения! За­чем жену из палаты убрали!? Поставьте тогда сиделку — в боль­нице же сиделок нет. Кто ему будет таблетки давать и «утку» подносить?

— У нас нет людей для этого.

— Тогда незачем жену от раненого прогонять. Немедленно уберите от него оперов и верните к нему жену. Вы что, не пони­маете, какие последствия могут быть для Вас из этого всего? Из допросов тяжело раненого человека, лишенного по Вашей ви­не медицинской помощи прямо в больнице. Почему ваши опе­ры там хозяйничают!? Кто дал им право, не обеспечив Сидоро­ва сиделкой, убирать от него жену!?

— Он задержанный.

— Он прежде всего больной. Прекратите пытку!

В общем раскричался я. Огорошенный моим напором (и пре­дыдущим «проколом с протоколом») начальник следотдела да­же не пытался сопротивляться. На всякий случай я сам дозво­нился в больницу, вытребовал к телефону оперов МУРа, не стесняясь в выражениях, сказал им все, что о них думаю. Опе­ры ушли, жена вернулась в палату.

Наутро — в воскресенье — следователь (уже с моим участи­ем) допросил Сидорова. Опять шла речь о пистолете, который обнаружен был якобы в «бардачке» автомобиля. Накануне са­мому Сидорову говорили, что пистолет обнаружен в багажни­ке, а еще через пару дней отцу Сидорова сказали, что пистолет лежал на асфальте рядом с выпавшим из автомобиля его сы­ном. Нечего и говорить, что у прокурора я появился в понедель­ник раньше следователя и все ему изложил, оставив подробную жалобу. Прокурор выслушал меня внимательно, посетовав на милицейские повадки: «И наркотики подкладывают, и оружие. Одно могу сказать, санкции на арест я не дам». Санкции он не дал, охрану сняли. Потом вынесли постановление о прекраще­нии дела. Оказывается РУБОП перепутал — они там какую-то бандгруппу вылавливали. Думаю пока они стреляли в Сидоро­ва и выдумывали какой пистолет ему подбросить, бандгруппа благополучно исчезла во мраке ночи.

Повезло. Повезло в том, что я (моей заслуги в этом никакой — просто так получилось) оказался случайно в следотделе, когда они еще не успели довершить фальсификацию протокола.

Показания

Показания подсудимых, потерпевших и свидетелей —эта, по выражению П. Сергеича, «живая основа уголовного дела» — на­ибольшая и самая важная часть всего массива доказательств.

По сути своей показания — это не только допросы, это и оч­ные ставки, и опознания. Сюда следует отнести и проверку по­казаний на месте (преступления или каких-либо иных событий).

Проверяя в суде показания с точки зрения их допустимости, необходимо выяснить:

Были ли допрашиваемому разъяснены положения ст. 51 Конституции РФ.

Не был ли допрос произведен в ночное время и, если да, то были ли для этого законные основания.

Был ли допрашиваемый задержан и, если да, то было ли за­держание законным — и прежде всего имели ли место обстоя­тельства, перечисленные в ст. 91 УПК РФ. До сих пор еще в практике распространены случаи, когда в протоколе задержа­ния вместо указания этих обстоятельств в графе «Основания за­держания» пишут без затей: «За убийство» (или соответствен­но делу — «За кражу», «За изнасилование», «За хулиганство» и т. д.). Так Кислицина и Москвичева (см. с. 155 настоящего сбор­ника) задержали ночью дома — вытащили сонных из постелей, ни на них, ни на их одежде никаких следов преступления не бы­ло, потерпевший их ктому моменту не назвал*, бежать они ни­куда не пытались — мирно спали дома, упившись накануне.

Был ли арестован обвиняемый и насколько законным был арест (те же Кислицин и Москвичев, например, были арестова­ны с санкции Д-на — и. о. Зам. Прокурора Республики Марий Эл, назначенным на эту «и. о. должности» прокурором Респуб­лики Марий Эл, не имевшим права делегировать свои полно­мочия по даче санкций на арест)? Сегодня, когда решение об аресте принимает суд, необходимо уточнить, правомочен ли был именно данный суд рассматривать вопрос об аресте этого обвиняемого (в соответствии с частью первой статьи 47 Кон­ституции Российской Федерации никто не может быть лишен права на рассмотрение его дела в том суде и тем судьей, к под­судности которых оно отнесено законом — здесь это правило тоже применимо)? Из этого с непреложностью следует непра­вомочность суда района, соседнего с тем районом, на терри­тории которого совершено преступление.

Показания человека незаконно задержанного или незаконно арестованного должны быть признаны недопустимым доказа­тельством, как полученные в результате нарушения закона.

Не были ли при допросе (или перед ним) применены неза­конные методы воздействия, как-то: угрозы, побои, доставле­ние из изолятора в служебное помещение милиции и оставле­ние там без пищи (Так было, например, с йошкар-олинским биз­несменом Голомидовым: Для того, чтобы этапировать Голомидова из изолятора в РУБОП, его поднимали затемно, долго — пока не соберут всю группу конвоируемых в суды и к следователям арестантов — содержали в боксе, часам к 11-ти

привозили в РУБОП, откуда увозили по окончании рабочего дня. Потом все повторялось в обратном порядке. В камеру Го­ломидов возвращался часам к 9-ти вечера. Все это время Го­ломидова, как и других заключенных, не кормили, не давали пить и не выводили в туалет. По этому поводу я обратился к прокурору Нижегородской области с требованием привлечь ви­новных в этом безобразии к уголовной ответственности. Я счи­тал, что лишение человека пищи и воды, непредоставление ему возможности пользоваться туалетом следует квалифицировать как применение пыток. Прокуратура мне ответила, что это не пытки и в возбуждении уголовного дела было отказано. Тем не менее, прокурором области в РУБОП было внесено представ­ление. В результате арестантов в РУБОПе стали выводить в ту­алет. (Зачем? Ведь есть и пить им все равно не давали). Впро­чем, говорят, что и эту «льготу» уже отменили.

Участвовал ли при допросе адвокат, если нет — был ли отказ от адвоката добровольным (и вообще разъяснены ли допраши­ваемому его права и обязанности, в частности — право восполь­зоваться помощью адвоката — в том числе и свидетелю/потер- певшему). Нередко следователь предлагает обвиняемому воспользоваться услугами «своего» адвоката из-за того, что ад­вокат, с которым у обвиняемого заключено соглашение якобы не может во время прибыть на допрос. Здесь надо помнить, что силу ч. 3 ст. 50 УПК РФ следователь, дознаватель, прокурор либо суд вправе предложить обвиняемому (подозреваемому) пригласить другого защитника только в случае неявки защитни­ка, приглашенного самим обвиняемым (подозреваемым), не ра­нее пяти суток со дня заявления ходатайства о приглашении за­щитника. Только по истечении этого срока и только в случае от­каза обвиняемого (подозреваемого) пригласить другого защитника следователь может принять меры по назначению за­щитника. Если участвующий в уголовном деле защитник в тече­ние пяти суток не может принять участие в производстве кон­кретного следственного действия, а подозреваемый, обвиняе­мый не приглашает другого защитника и не ходатайствует о его назначении, то дознаватель, следователь вправе (точно также — не ранее истечения пятисуточного срока!) произвести данное следственное действие без участия защитника. В результате на­рушения упомянутых норм закона судом (как судом первой инстанции, так и Верховным Судом Российской Федерации, рас­смотревшим дело в кассационном порядке) были, в частности, признаны недопустимым доказательством показания на одном

из допросов уже упоминавшегося Голомидова (см. с. 174 насто­ящего сборника).

Предъявлялся ли протокол допроса допрашиваемому de facto имел ли он возможность внести в него свои замечания и дополнения

Если речь идет о показаниях, оглашенных в судебном засе­дании — соблюдены ли условия допустимости оглашения, пре­дусмотренные законом.

Достоверными могут быть признаны только непротиворе­чивые показания. Можно выделить непротиворечивость внешнюю (соответствие иным доказательствам) и внутреннюю (согласованность отдельных частей рассказа свидетеля между собой).

Так, вряд ли можно поверить свидетельнице, если она утве­рждала, что видела, как подсудимый не впускал свою сожитель­ницу в комнату, разговаривая с нею через узкую щель между дверью и косяком, ибо дверь была закрыта на цепочку, и в то же время в подробностях рассказывала, что она видела в ком­нате на кровати голую женщину — через узкую щель, да еще и прикрываемую изнутри самим подсудимым она умудрилась разглядеть даже прическу. Одно из двух — или дверь была поч­ти закрыта и поэтому нельзя было увидеть, что творится внут­ри комнаты, или разглядеть можно было все, но тогда дверь была распахнута.

Необходимо убедиться, что допрашиваемый мог видеть и слышать, то, о чем говорит, с того места, на котором по его сло­вам находился; мог вообще знать о тех обстоятельствах, о ко­торых говорит; соответствует ли обстановка помещения, места происшествия, обрисованная в показаниях, фактической обста­новке и т. п. (непротиворечивость объективная). Иногда для это­го необходимо бывает произвести довольно сложные прове­рочные действия.

Нельзя, например, верить свидетельнице, которая утвержда­ла, что, стоя у дверей своей квартиры на лестничной площад­ке шестого этажа, она видела как подсудимый у входа в подъ­езд во дворе наносил удары ее соседке. Для того, чтобы это проверить, нужно в ходе допроса выяснять подробности — кто где стоял, была ли открыта дверь, где расположены двери квар­тир и лифтов и т. п. Не грех провести следственный (судебный) эксперимент — видно ли с балкона то место, на котором проис­ходили описанные свидетелем события, различает ли свиде­тель детали обстановки с этого расстояния и т. п. (См. например

анализ показаний свидетельницы Крикуновой — с. 26-27 насто­ящего сборника).

Нельзя забывать и о непротиворечивости субъективной: мог ли глухой слышать, слепой видеть, не знающий языка — пони­мать речь на этом языке и т. п.

Достоверные показания не должны противоречить другим доказательствам и житейской обстановке. Нельзя верить чело­веку, который утверждал, что в середине дня автомобиль ушел от погони по встречной полосе Ленинградского проспекта в Москве — днем автомобильное движение на этом проспекте настолько плотное, что, даже если преследуемый автомобиль и выскочит на встречную полосу, то не то что уйти —уползти он никуда не сможет. Нельзя верить утверждению о том, что в смы­вах с рук обвиняемого (подсудимого) обнаружены следы кока­ина, если из других доказательств (показаний задержавших его работников милиции, протокола осмотра автомобиля и выемки пакета с кокаином) видно, что обвиняемый взял портфель (в ко­тором затем якобы и был обнаружен пакет с кокаином) у води­теля «скрывшегося потом по встречной полосе» автомобиля, но сам при этом портфель не открывал и пакета не трогал, а на внешней стороне портфеля (в том числе на его ручке) следов кокаина не обнаружено.

Оценкой содержательной стороны (если такое выражение во­обще допустимо — содержание не сторона) ограничиваться нельзя. Анализ мотивации показаний дает пищу для выводов о достоверности иногда даже больше, чем анализ содержания. Если, например, свидетель дает показания, полагая, что он за­щищает подсудимого от навета, а на самом деле его показания изобличают, то скорее всего его показания правдивы.

Вообще заинтересованность допрашиваемого — важней­ший критерий достоверности показаний. Наиболее достовер­ные показания, как правило, те, которые даны вопреки заинте­ресованности. Примером таких показаний служит рассказ сви­детельницы Крикуновой о том, как и когда ее сосед Савкин забивал гвозди в доски, на которые он сбросил потом потер­певшего*. Крикунова видела только то, что Савкин забивал гвозди в какие-то доски. Что это были за доски и что потом с

ними сделал Савкин, Крикунова не знала. Савкин пытался убе­дить суд, что он мастерил помост для гаража, чтоб легче бы­ло заводить туда мотоцикл. По версии обвинения именно в тот момент, когда Савкин во дворе забивал гвозди («мастерил по­мост» по его уверениям), у него в квартире сидел потерпев­ший, с которым они должны были ехать за мотоциклом, для покупки которого потерпевший и пришел к Савкину с большой суммой денег.

«О том, что она видела, как Савкин забивал гвозди, Крикуно­ва сказала впервые не тогда, когда ее позвали к следователю, не тогда, когда она успела переговорить с кем-нибудь из заинтере­сованных в этом происшествии лиц. Как только во двор к ним приехали работники милиции и по двору поползли слухи, что в гараже Савкина за полчаса до этого ранили Канунникова, Кри­кунова сказала собравшимся во дворе соседям: «Не может быть, чтоб это сделал Савкин». Не может быть потому, что она сама ви­дела его всего лишь за полчаса до этого. У нее ведь и мысли та­кой не было, что доски с гвоздями предназначены для преступ­ления. Она не знала, как эти гвозди вбиты и куда эти доски бу­дут положены! Она считала, что Савкин занимался хозяйством, и думала, что ее заявление об этом как раз и свидетельствует о невиновности Савкина. Так что и следа оговора в ее показани­ях нет».

Показания подсудимого нередко отличаются от его же по­казаний, данных на предварительном следствии либо на пре­дыдущих этапах судебного разбирательства. Важно выяснить мотивацию этих изменений. Нередко подсудимые заявляют, что на следствии они себя оговаривали из-за незаконного воздействия на них следователя и оперработников. Сейчас УПК признает недопустимыми показания обвиняемого на следствии, данные без адвоката, если в суде подсудимый от них отказался. Однако присутствие адвоката на допросе не всегда может служить гарантией добровольности показаний обвиняемого. Обвиняемый не все время в следственном изо­ляторе проводит с адвокатом. После допроса он возвращает­ся в камеру, где сокамерники по «просьбе» следователя или оперработников могут оказать на него давление, после до­проса тот же следователь или оперработники по его прось­бе (а нередко и без всяких просьб) тоже могут обвиняемого «обработать». Способов заставить человека оговорить себя и других человечество выработало достаточно. Надо оценивать изменения показаний подсудимого/обвиняемого исходя из

общих правил оценки достоверности и допустимости показа­ний.

Небезынтересны замечания по этому поводу Анатолия Федо­ровича Кони:

«Сначала заподозренный сознается совсем неправильно; по­том, когда улики группируются вокруг него, когда сила их растет с каждым днем, с каждым шагом следователя, обвиняемый подав­ляется этими уликами, ему кажется, что путь отступления для не­го отрезан, и он дает показания наиболее правдивые; но прохо­дит несколько времени, он начинает обдумывать все сказанное им, видит, что дело не так страшно, каким показалось сначала, что против некоторых улик можно придумать опровержение, и тогда у него является третье сознание — сознание деланное, в котором он признается лишь в том, в чем нельзя не признаться»*.

Цели подсудимого отличны от целей правосудия и даже ког­да он признает себя виновным, он вовсе не обязательно дела­ет это для установления истины. Поэтому основывать выводы на показаниях подсудимого — в том числе тех, в которых он признает справедливым предъявленное обвинение, было бы по меньшей мере неосторожным. Гораздо более правильным представляется другой путь, когда на первый план выдвигают­ся доказательства, добытые независимо от его разъяснений. Собственно говоря, именно этого требует и закон — в силу час­ти второй статьи 77 УПК РФ «признание обвиняемым своей ви­ны в совершении преступления может быть положено в осно­ву обвинения лишь при подтверждении его виновности сово­купностью имеющихся по уголовному делу доказательств».

Для оценки показаний, данных на очных ставках, сказанного, однако, недостаточно. Здесь надо добавить несколько простых правил.

Необходимо проверить были ли оба участника очной ставки допрошены до ее проведения и есть ли (и какие) противоречия между их показаниями, полученные на допросах, проведенных до очной ставки. Дело в том, что очные ставки нередко прово­дится без необходимости — для того, чтобы заставить челове­ка еще раз повторить свои показания. На этом основании в ре­чах обвинителей (а иногда, увы, и в приговорах) появляется фраза: «Эти показания NN повторил и на очной ставке». Тем са­мым создается видимость множественности доказательств. У следователей это называется «закрепить показания».

Опознание

Опознание почитают у нас едва ли не самым убедительным из доказательств. В самом деле, к признаниям (которые, несмотря на все филиппики против них произнесенные и писанные, счи­тают до сих пор «царицей доказательств») отношение несколь­ко настороженное — при горячей любви к ним дознавателей и следователей не исключена (и даже слишком часто «не исклю­чена») добровольность этих признаний по принципу «призна­вайся добром, не то еще хуже будет». Не то опознание. Опо­знает, как правило потерпевший, а у нас, слава Богу, не дошло еще до выбивания опознаний из потерпевшего (впрочем, впро­чем... сажали же в ИВС потерпевшего в Йошкар-Оле и держали там, покуда не признал в назначенных милицией виновными Кислицине и Москвичеве в нападении на него... — см. с. 155 настоящего сборника). Потому и опознанию веры едва ли не больше, чем «признательным» показаниям. (Не правда ли, слав­ный языковый эквилибр: от обозначения благодарности — «Я Вам признателен....» — до самооговора. Впрочем возможно в этом и заключается таинство русской души применительно к правосудию?)

Казалось бы, чего проще — предъяви, как расписано в УПК...

Но стремление во что бы то ни стало раскрыть преступление и как можно скорее (само по себе вовсе ведь не предосуди­тельное — кто будет спорить с тем, что преступления надо раскрывать и как можно быстрее?) усиленное желанием убла­жить начальство, которое всегда почти удовольствуется фор­мальными показателями и задается мыслями о наказании за беззакония только в тех редких случаях, когда либо выявляет­ся истинный виновник либо (что также редко) оправдают неви­новно привлеченного; да и наказания за беззакония несоизме­римы бывают с похвалой за «раскрытие» —это самое стрем­ление раскрыть во что бы то ни стало закрывает часто глаза «раскрывателей» и на опознание предъявляются люди на­столько непохожие на подозреваемого (да еще если на подо­зреваемом явные следы «прикосновений» тех, кто его задержи­вал и допрашивал), что результат опознания бывает предрешен. И вообще, думает оперработник, убежденный в виновности за­держанного даже еще до того, как ему стало известно о преступ­лении,: «А если не опознает? Видел-то в темноте, обстановка нервная была» и т. д. и т. п. Проще, чтоб застраховаться от слу­чайностей, заранее показать подозреваемого потерпевшему (или свидетелю — тому, кто опознавать будет). Провести, на­

пример, его в наручниках мимо потерпевшего, ожидающего в коридоре.

В бытность мою следователем довелось мне расследовать одно дело об изнасиловании. Насильника задержали «по горя­чим следам» и я предъявил его на опознание потерпевшей. Она опознала его сразу, все приметы, названные ею на допросе, совпали с приметами задержанного. Казалось бы, надо успоко­иться — преступник пойман, дело раскрыто. Что-то, все-таки, меня беспокоило. Уж слишком сразу, слишком безоговорочно, слишком категорично она его узнала (потом выяснилось, что, сидя в коридоре отдела милиции, она видела, как подозревае­мого конвоировали в кабинет, в котором производилось опо­знание, так что мои опасения не были напрасными). К счастью, подозреваемый во время опознания не произнес ни единого слова. Я решил произвести опознание по голосу: в ходе пер­воначального допроса потерпевшая утверждала, что у преступ­ника был характерный голос с хрипотцой. Потерпевшую выпро­водили из кабинета. По моей просьбе кабинет перегородили шкафом, за которым усадили подозреваемого и двоих мужчин, подвергавшихся вместе с ним этой процедуре; понятых посади­ли так, чтоб им было видно и этих троих и стоящий с другой сто­роны шкафа стул, предназначенный для потерпевшей. Вновь пригласили потерпевшую. Подозреваемый и сидевшие рядом с ним страдальцы за правосудие по очереди произнесли те нес­колько фраз, которые по заявлению потерпевшей произнес на­сильник во время изнасилования. Она узнала этот голос. Сом­нений больше не было.

Говорят, что описать внешность даже хорошо знакомого че­ловека затруднится и грамотный человек. Чего же, мол, ожи­дать от очевидца событий — человека, как правило, среднего интеллекта? Вспоминают эксперименты, проводимые многими преподавателями, которые предлагали своим студентам опи­сать внешность заглянувшего в аудиторию человека — описа­ния весьма разнились одно от другого. Отсюда и вывод, напра­шивающийся чуть ли не сам собой: опознал — и ладно, нечего ворошить подробности, незачем вообще спрашивать о приме­тах. Но на то и учат юристов пять (и более) лет, чтоб умели доп­рашивать, умели помочь свидетелю вспомнить детали внеш­ности, помогли правильно описать эти детали. На то и расска­зывают студентам до сих пор (казалось бы, зачем — в век фотографии и видеозаписи?) о словесном портрете — изоб­ретении позапрошлого века. Сам человек затрудняется опи­

сать лицо виденного им преступника нередко не потому, что плохо разглядел или плохо запомнил, а потому, что не умеет сказать, не знает, как сделать это. В этом и состоит задача сле­дователя: объяснить, какие бывают лица, какие бывают отдельные черты лица, помощью «фоторобота», наконец, воспользоваться.

В суде необходимо проверить был ли вообще опознающий допрошен до опознания, называл ли он приметы опознаваемо­го человека (предмета), соответствуют ли эти приметы тем, по которым он опознал этого человека (этот предмет), мог ли он эти приметы разглядеть в момент, о котором говорит (видны ли они были по условиям освещенности либо с того места, с кото­рого якобы наблюдались опознающим), имеются ли названные признаки у опознаваемого человека (предмета), являются ли указанные опознающим признаки специфическими, постоянны­ми или ситуативными, насколько подробно описаны эти при­знаки в протоколе («по росту и телосложению», «по походке», «по одежде», и т. д. — без расшифровки).

При допросе опознающего в судебном заседании необходи­мо выяснять условия, при которых он наблюдал касающиеся дела обстоятельства (видел ли он опознанного им на следствии человека в лицо или со спины, при дневном свете или искус­ственном освещении, в теплое время года или зимой, в движе­нии или в покое и кто, собственно говоря, двигался — опозна­ющий гнался за обидчиком или наоборот и т.п.), выяснять под­робности — во что одет и обут был опознаваемый, держал ли что-либо в руках или нет, были ли у него татуировки на руках или еще где-нибудь; что говорил и какой у него был голос (низ­кий — высокий, хриплый, манера говорить — скороговоркой, на распев и т. п.), подробно выяснять иные приметы, по кото­рым опознающий, как он считает, мог бы опознать виновного. Показания этого свидетеля (потерпевшего, подсудимого) надо сравнить с записями в протоколе опознания — если в прото­коле указано, что опознан человек по росту, то указано ли какой рост имеется в виду — низкий, средний или высокий (а в ходе допроса опознающего полезно выяснить, какой рост он счита­ет низким, а какой высоким — на примере его знакомых и родственников, на примере известных лиц — спортсменов, ки­ноактеров), если упоминается походка, то какая походка имеет­ся в виду (четкий строевой шаг или вразвалочку), если «по ли­

цу», то какое лицо — узкое и худощавое, широкое и полное, одутловатое, морщинистое, круглое, продолговатое и т. д.).

Памятуя о стремлении ретивых оперативников поскорее раскрыть преступление (см. выше), при оценке достоверности опознания необходимы осторожность и осмотрительность. Помнить надо и о том, что потерпевший или свидетель зачас­тую не очень хорошо запоминает внешность преступника — ус­ловия для запоминания, прямо скажем, далеки от идеальных — темные дела зачастую и делаются в темноте, да еще добавьте фактор неожиданности и быстротечность события, вызванное нападением возбуждение, и т. п., и т. д.).

Дело это попало ко мне, когда я работал в прокуратуре Со­юза ССР. Осужденный NN был приговорен к восьми годам ли­шения свободы за разбойное нападение, совершенное, как ут­верждалось в приговоре, при следующих обстоятельствах. Ян­варским поздним вечером на не очень шумной улице одного из сибирских городов потерпевшую кто-то ударил сзади по голо­ве, отчего она потеряла сознание — всего на несколько секунд, но и этого оказалось достаточно, чтобы злоумышленник зата­щил ее с тротуара в палисадник. На шум открылась дверь вы­ходящего в палисадник учреждения (это была больница, и пер­сонал там бодрствовал круглосуточно), оттуда выскочили люди. Злоумышленник бежал. Никто, кроме очнувшейся потерпевшей его не увидел. Да и она увидела его лишь в спину. Запомнила его рыжую дубленку, длинные волосы и синие джинсы. Немези­да непоспешна — подозреваемого задержали через полгода. Опознание производилось в июле. Потерпевшая «узнала» его: по лицу (как обычно, в протоколе следователь «забыл» указать, что это значит, а лица есть у каждого и подозреваемый не сос­тавлял исключения) и походке. Излишне добавлять, что приве­ли его на опознание не в джинсах, а в легких летних брючках, дубленки и в помине не было (июль все-таки), да и пострижен он был коротко. (Ретивый следователь в обвинительном заклю­чении, а вслед за ним и суд в приговоре, указал, что короткая стрижка изобличает подозреваемого, т. к. он специально пост­ригся, чтоб не быть опознанным!).

Весьма характерными являются опознания, проведенные по делу Малышкина, которого мне довелось защищать. Из матери­алов дела можно было уразуметь, что 18 июля 1996 года вече­ром некто на «Джипе» врезался в «шестерку», которой управ­

лял Махалаев. «Шестерка» была разбита, что называется, вдре­безги. Виновник попытался, было, скрыться, но был перехвачен инспекторами ГАИ на следующем перекрестке. Поскольку «шес­терка» заведомо не могла быть восстановлена, договорились о том, что виновник на следующий день отдаст Махалаеву день­ги — 6000 долларов, для чего они встретятся днем возле Теат­ра на Таганке. Встреча произошла, но передача денег не сос­тоялась. Оба — и Махалаев и его обидчик — явились с друзья­ми. Можно только гадать, что за разговор произошел между ними, но очень быстро слова сменились выстрелами. Через несколько минут на месте происшествия остался труп Махала- ева с лежащей рядом с ним на асфальте гранатой, остались его друзья — Габиев и Данаури, оба раненые, а также раненый в пятку случайный прохожий Крошкин. Стрелявшие скрылись. Уже через несколько дней Габиеву, еще одному приятелю по­гибшего Бароеву, инспекторам ГАИ Кармашову и Палкину, ви­девшим виновника накануне, сотрудники милиции предъявили на опознание фотографии Малышкина (как положено в числе двух других фотографий). Фотографии были черно-белые пас­портного формата, что не помешало всем четверым опознать Малышкина по росту, телосложению и светлым волосам — и это на черно-белых снимках паспортного формата, где он вы­глядел жгучим брюнетом и где ни роста ни телосложения раз­глядеть невозможно! Ни в одном из протоколов не было указа­но, что имелось в виду под ростом и телосложением: высокий и коренастый или, к примеру, низкий и щуплый. Угрозыск ока­зался выше этих «мелочей». Но этого мало: в протоколах опо­знания было указано, что Габиев и Бароев якобы опознали Ма­лышкина также и «по внешнему виду, форме и выражению ли­ца», а Кармашов и Палкин — также и «по внешности лица, под­бородку, расположению губ». Естественно и этого не расшиф­ровали: то ли по звериному оскалу, то ли по благостной улыбке, то ли губы оказались за ухом. Почему из более чем полутора десятков очевидцев для опознания выбрали только этих четве­рых не знает никто.

Во всех протоколах опознания приметы опознаваемого лица указаны неконкретно, в формулировках, не отражающих осо­бенностей внешности: «выражение лица» — понятие ситуатив­ное, не содержащее характеризующих опознаваемого особен­ностей; «расположение губ» не позволяет понять почему имен­но Малышкин опознан по этому признаку: у Малышкина на фотографии губы расположены там же, где и у всех остальных

людей — в нижней части лица между носом и подбородком; чем отличаются «внешний вид и форма лица» или «внешность лица» Малышкина от внешнего вида и формы лица других лю­дей (т.е. примет Малышкина) в протоколах не указано (см. с. 186настоящего сборника).

Произошло убийство. Соседка убитого, услышав какой-то шум, выглянула на лестничную площадку и увидела спускавше­гося по лестнице молодого человека. Впоследствии решили, что это, по-видимому, и был убийца. Подозреваемого соседке пока­зали, но она его не опознала. Тем не менее, в обвинительном заключении это опознание было упомянуто в числе доказа­тельств, изобличающих обвиняемого. Нимало не смутившись тем, что свидетельница обвиняемого не опознала, следователь в обвинительном заключении указал: «Несмотря на то, что NN не опознала обвиняемого, это не умаляет доказательственного значения опознания, поскольку у нее слабое зрение». Из об­винительного заключения эта милая фраза, немного погостив в речи прокурора, перекочевала в приговор и (о боги!) в кассаци­онное определение Верховного Суда России.

Осмотр

Если в протоколе осмотра записано, что на месте происшествия что-то обнаружено, то скорее всего так оно и есть. Но если в протоколе о чем-то не упомянуто, это вовсе не означает, что этого не было. Ну, забыл следователь, что с него взять — даже если ему выговор объявят, «поезд уже ушел». Так что, если в протоколе осмотра написано, что на месте происшествия обна­ружен пистолет, то может быть этот пистолет там в действитель­ности и находился, а если такой записи нет, это вовсе не значит, что пистолета там не было.

В 1983 году на киноэкраны был выпущен фильм «Грачи» с Леонидом Филатовым в главной роли. В основе сценария — ре­альное уголовное дело по обвинению братьев Билыков в бан­дитизме. Самым кровавым эпизодом (вернее эпизодами) бы­ло убийство односельчанина по дороге из кубанской станицы Медведовской на север (чтобы завладеть его автомобилем и, добравшись на этом автомобиле до Куйбышева — ныне Сама­ра — совершать там бандитские нападения с использованием украденных в поезде у солдат автоматов Калашникова) и убий­ство двух сотрудников ГАИ на шоссе Ростов — Новочеркасск.

В протоколе осмотра места убийства сотрудников ГАИ было указано, что место это представляет собой участок шоссе Рос­тов — Новочеркасск на таком-то километре, что стоит у обочи­ны автомобиль «Жигули» ВАЗ-2101 желтого цвета с синей по­лосой вдоль бортов, с надписью «ГАИ» белого цвета в синем круге на крышке багажника, с изображением на левой и правой передних дверцах государственного герба СССР (причем на ле­вой дверце изображение герба было сильно исцарапано). Боль­ше ничего в описательной части протокола записано не было. В конце протокола было написано, что на месте происшествия обнаружены и изъяты «автоматные гильзы в местах, указанных в описательной части протокола». И все бы было хорошо, если бы в описательной части было хоть что-нибудь кроме описания изображений государственного герба на дверцах автомобиля. Ни о каких пулях и гильзах там не было ни слова!

Протокол осмотра должен фиксировать те или иные объектив­но существующие обстоятельства, те или иные объективно суще­ствующие особенности осматриваемого предмета, обстановку на местности или в помещении. Иногда, однако, в протоколе пыта­ются отметить не объективно существующее нечто, а субъектив­ные впечатления осматривающего либо сведения, сообщаемые потерпевшим свидетелем, обвиняемым) Мне довелось читать в одном протоколе такую фразу: «В северо-восточном углу комна­ты стоит стол, на котором стоит графин с водой и место, на ко­тором со слов потерпевшего стоял радиоприемник».

В обвинительных заключениях сегодня доказательства прос­то перечисляются. Нередко то же самое делает и суд в пригово­ре. Но если в обвинительном заключении так и может быть, то в приговоре уже доказательства не просто должны быть пере­числены — здесь должно быть объяснено, как эти доказатель­ства изобличают (или, наоборот, почему суд считает, что они не изобличают) подсудимого. Тем более недопустимо просто пе­речислять доказательства в судебной речи. Простое упомина­ние о протоколе осмотра и даже подробное его цитирование в судебной речи неуместны. Обвинитель, равно как и защитник должен показать связь обнаруженных (или не обнаруженных) при осмотре обстоятельств с главным тезисом дела — утверж­дением о виновности либо невиновности подсудимого.

«Протокол осмотра места происшествия зафиксировал об­становку в доме Пиголкиной на момент появления там работ­

ников милиции, местонахождение и позу трупа. Но никаких данных, изобличающих Пилипенко, протокол не содержит. Те следы Пилипенко, которые и могли бы быть обнаружены в до­ме, легко были бы объяснимы: Пилипенко там жил, Пилипенко вместе с Ларкиной был в доме, когда Пиголкина уже была мерт­ва, подходил к кровати и касался трупа. Но нет — не зафикси­ровано в протоколе никаких следов его там пребывания. Нет в протоколе упоминаний и об обнаружении при осмотре орудия убийства —да еще и со следами рук Пилипенко» (см. с. 35 на­стоящего сборника).

При осмотре гаража обвиняемого в убийстве Савкина было обнаружено, что все мелкие отверстия в стенах и дверях, даже отверстия для электропроводки — заткнуты бумагой. Даже вен­тиляционные отверстия были заложены кирпичом, причем при осмотре было установлено, что кладка свежая. Свидетель Xa- бургаян, владелец гаража, смежного с гаражом Савкина, пока­зал, что вентиляционные отверстия Савкин заложил вечером накануне того дня, когда по версии следствия в этом гараже Савкин пытался убить потерпевшего Котельникова (см. с. 13—34 настоящего сборника).

По-видимому, Савкин сделал все это не для того, чтоб, как он утверждал, неведомые злоумышленники с улицы не увидели его мотоцикла: заложены даже те отверстия, сквозь которые все равно мотоцикла не было видно. Вот как эти данные осмотра были интерпретированы в обвинительной речи:

«Действительная цель закладывания отверстий в гараже ста­новится ясной, если сопоставить три обстоятельства:

■ во-первых, заложены отверстия, через которые снаружи ни­чего разглядеть нельзя, но через которые в закрытый гараж проникает немного света;

■ во-вторых, заложив вентиляционные отверстия, Савкин с по­мощью Малинина, допрошенного в судебном заседании, про­верил — слышны ли снаружи крики из запертого гаража;

■ в-третьих, как мы знаем из протокола осмотра, бумажные за­тычки не пожелтели от времени и не отсырели, что неминуемо должно было случиться, если бы они лежали достаточно долго; значит, затычки заложены накануне преступления и должны были ввиду недолговечности материала прослужить очень недолго, буквально 1-2 дня, т.е. именно то время, в тече­ние которого Савкин намеревался осуществить свой пре­ступный замысел.

Следовательно, закладывание отверстий в гараже сделано для того, чтобы во время совершения преступления ни один луч света не проник внутрь и ни один крик не вырвался наружу».

Обыск и выемка

Доказательственное значение предметов и документов, обна­руженных у человека — в карманах его одежды, в его жилье, на рабочем месте — чрезвычайно велико. Иногда одного этого достаточно для вывода о виновности: обнаружили в кармане наркотики — и вот уже их владелец обвиняется в хранении (а раз хранил, раз белый порошок или зеленая травка у него бы­ли — значит приобрел где-то, «в не установленном месте у не­установленных лиц, в неустановленное время и при неустанов­ленных обстоятельствах», но ведь приобрел же! Вот уже и ви­новат в незаконном приобретении и незаконном хранении! Надо ли объяснять российскому гражданину какой простор от­крывается здесь для борьбы с неприятными людьми, для демо­нстрации активности в борьбе с распространением зелья, для любых злоупотреблений! Да и почему только наркотики? А ору­жие?! Вот и подкидывают, подкладывают и обнаруживают по­том подкинутое и подложенное. Для проверки достоверности такого доказательства надо изучать подробности «обнаруже­ния» — допрашивать понятых, допрашивать экспертов, иссле­довавших все эти порошки и травки, проверять как осматрива­лась одежда, как и кем транспортировались наркотики на экс­пертизу, осматривались ли пакеты с ними перед экспертным исследованием, во что и как это все было упаковано.

При обыске на квартире Б., обвиняемого в незаконном приоб­ретении с целью сбыта большого количества кокаина, был изъят пиджак, в карманах которого эксперты обнаружили следы этого наркотика. В суде жена обвиняемого показала, что пиджак этот она сдавала в химчистку и получила обратно только за день до обыска. Показания эти подтвердились — на пиджаке отсут­ствовали пуговицы, споротые при сдаче в химчистку и не при­шитые еще обратно. Из этого непреложно следовало, что свой пиджак после получения его из химчистки подсудимый не наде­вал, а следы наркотика в карманах появились без его участия — скорее всего стараниями оперработников и следователей.

Особое внимание надо обращать на то, где находились поня­тые в момент обнаружения изъятых при осмотре предметов и

могли ли они видеть как этот предмет был обнаружен. Верхов­ный Суд не признал доказанным факт обнаружения при осмот­ре патронов (человек был осужден за хранение боеприпасов) в случае, когда патроны нашел в ящике гардероба один из участ­ников осмотра, при этом рядом с ним находился один понятой (второй был в это время в другой комнате) а нашедший патро­ны оперработник заслонял от понятого своей могучей спиной ящик, в котором он нашел патроны.

По УПК РФ при обыске «вправе присутствовать защитник, а также адвокат того лица, в помещении которого производится обыск». Если грамотно толковать закон, то это означает однов­ременно обязанность следователя уведомить защитника (адво­ката) о производстве обыска, есть право — значит есть и обя­занность соответствующих должностных лиц это право обеспе­чить. Однако же наши следователи почти всегда это положение толкуют иначе: поскольку адвокат не сообщил о своем желании присутствовать при обыске, постольку уведомлять его об обыс­ке нет необходимости. Обжалование действий следователя в суд в этих случаях, как правило, успеха не имеет. Для того, что­бы обезопасить своего подзащитного (или доверителя — если речь идет не об обвиняемом либо потерпевшем) в ордерах ад­воката полезно указывать, что в объем поручения входит не просто защита либо участие в допросах, но и участие во всех следственных действиях, проводимых с участием подзащитно­го (доверителя), включая обыски и выемки в его служебных и жилых помещениях.

В последние годы обыски нередко стали проводить с участи­ем спецназа и ОМОНа. В народе эти действа получили название «Маски-шоу». Доказательственное значение добытого при таких «обысках» чаще всего не слишком велико. Язык не поворачи­вается назвать эти массовидные устрашительные представления процессуальными действиями. Выемка документов (а, как пра­вило, такие «обыски» производятся в офисах юридических лиц и изымаются именно документы) производится чуть ли не по ве­су. Понять что изъято часто не может и сам следователь.

Ведь протоколы обыска и выемки составляются по одинако­вым правилам. И там, и там не только должны быть перечис­лены все изъятые предметы, но и должны быть описаны инди­видуальные признаки изъятых предметов, их упаковка (прило­жение 80 к ст. 476 УПК РФ). Но эти премудрости по-видимому не

доступны людям, являющимся в бухгалтерию в бронежилетах и с автоматами на перевес, в масках, закрывающих лица. Изы­маемые предметы и документы подробно не описываются, а иногда и вовсе не перечисляются. Так, в протоколе обыска по делу уже упоминавшегося Голомидова (с. 174 настоящего сбор­ника) в графе «в ходе обыска обнаружено и изъято» было ука­зано: «Документы в зеленой папке на 12 листах», «Бухгалтер­ские документы за 1-4 кварталы 1999 года на 298 листах». Что это были за документы оставалось только догадываться. Вмес­те с документами были изъяты и печати фирмы. После моей жа­лобы в прокуратуру все изъятое было возвращено в бухгалте­рию, а через день изъято вновь. Надо ли говорить, что при возвращении документы были переписаны столь же «подроб­но» сколь и при их выемке, а протокол повторной выемки ни­чем не отличался от первого. Все эти действия по поручению следователя произвели сотрудники РУБОПа. На мой скромный вопрос по поводу выемки следователь гордо заявил: «Вот Вы пожаловались прокурору и мы свою ошибку исправили!» Он был несколько обескуражен, когда я ему объяснил, что испра­вить эту «ошибку» вообще невозможно, да еще повторив ее в деталях. К сожалению, для многих следственных и оператив­ных работников осталось тайной за семью печатями то простое соображение, что закон не позволяет описывать в протоколах изъятые предметы и документы «гамузом» именно потому, что такой протокол не позволяет проверить: а не было ли что-либо, потом названное изъятым при выемке, привнесено самими изымателями. А уж если эти килограммы бумаги побывали в РУБОПе, да еще при том, что и печати изымались, — сомнения могут только усилиться. Могут ли работники бухгалтерии подт­вердить, что среди изъятых, возвращенных и изъятых вновь «бухгалтерских документов за 1-4 кварталы 1999 года на 298 листах» не попалось ни одного лишнего, которого там ранее не было?! Могут ли представленные суду при таком протоколе до­кументы служить доказательством хоть чего бы то ни было?! Голомидов судом был оправдан и Верховный Суд Российской Федерации с оправдательным приговором согласился.

В протоколах обысков за редчайшими исключениями не ука­зывают почему-то, в каком месте обнаружено то, что бывает (хо­тя и чрезвычайно редко) обнаружено. А нередко ведь имеет зна­чение не только что именно, но и где именно было что-то найде­но. Вообще протокол обыска чаще напоминает опись изъятых

вещей (а еще чаще — в соответствующих строках содержит лишь одну фразу: «ничего не обнаружено и не изъято»). Бланк обыска (приложение 80 к ст. 476 УПК РФ) и не требует указывать в каком именно месте обнаружены искомые предметы или доку­менты. Этого, однако, требует норма процессуального закона о производстве обыска (ч. 13 ст. 182 УПК РФ) и потому указывать в протоколе место, в котором обнаружено искомое, нужно, и, ес­ли в протоколе обыска не указано место, в котором обнаружено изъятое, нужно настаивать на признании такого протокола обыска недопустимым доказательством (равно как и изъятого неизвестно откуда предмета либо документа).

<< | >>
Источник: Костанов Ю.А.. Слово и «Дело» M.: Р.Валент,2006. — 328 с.. 2006

Еще по теме Советы молодым:

  1. Приложение 4.
  2. Приложение 3.
  3. 2. Органы исполнительной власти в области безопасности
  4. Библиография
  5. 3. Правовое положение образовательных учреждений
  6. Зин Н. В., Чирикин В. А., Шаханов В. В., Жамбровский В. М.. История отечественного государства и права. Часть I: учебное пособие. - Владимир : Владимирский филиал РАНХиГС,2018. - 218 с., 2018
  7. СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
  8. Основные нерешенные проблемы в развитии МИКФ Цели и задачи диссертационной работы
  9. 2. Виды контроля и надзора за законностью в деятельности органов исполнительной власти
  10. Библиография
  11. 2. Административно-правовой порядок рассмотрения обращений граждан
  12. 4. Особенности прохождения службы в органах внутренних дел
  13. 61. Понятие и виды страхования.
  14. 2.4 Сегментация и построение контуров изображений объектов
  15. СУБЪЕКТЫ АДМИНИСТРАТИВНОГО ПРАВА
  16. 1. Содержание (функции) государственного управления