<<
>>

«Опознание» по выражению лица

Дело Малышкина свидетельствует о необоснованности время от времени появляющихся в прессе утверждений о том, что, дескать, адвокаты «разваливают» уголовные дела, из-за чего якобы и «пробуксовывают» героические усилия милиционеров и следователей, пытающихся побороть преступность.

Думает­ся, что «разваливают» уголовные дела все же сами оперработ­ники, следователи и прокуроры. Да и чего стоит тот следова­тель, который позволяет адвокату «разваливать» дело?!

По степени доказанности обвинения дело Малышкина вполне сравнимо с делом Пилипенко*. Я принял на себя защиту Малыш­кина, когда дело по его обвинению уже было в суде. Из материа­лов дела можно было уразуметь, что 19 июля 1993 года вечером некто на «Джипе» врезался в «шестерку», которой управлял Ma- халаев. «Шестерка» была разбита, что называется вдребезги. Ви­новник попытался было скрыться, но был перехвачен инспекто­рами ГАИ на следующем перекрестке. Поскольку «шестерка» за­ведомо не могла быть восстановлена, договорились о том, что виновник на следующий день отдаст Махалаеву деньги — 6000 долларов, для чего они встретятся днем возле театра на Та­ганке. Встреча произошла, но передача денег не состоялась. Оба — и Махалаев и его обидчик — явились с друзьями. Можно только гадать, что за разговор произошел между ними, но очень быстро слова сменились выстрелами. Через несколько минут на месте происшествия остался труп Махалаева с лежащей рядом с ним на асфальте гранатой, остались его друзья — Габиев и Дана- ури, оба раненые, а также раненый в пятку случайный прохожий Крошкин. Стрелявшие скрылись. Уже через несколько дней со­трудники милиции предъявили на опознание фотографии Ма­лышкина (как положено в числе двух других фотографий) Габие- ву, приятелю погибшего Бароеву, сотрудникам ГАИ Кармашову и Палкину, видевшим виновника накануне. Фотографии были чер­но-белые паспортного формата, что не помешало всем четверым опознать Малышкина по росту, телосложению и светлым (это на черно-белых снимках, где он выглядел жгучим брюнетом!) воло­сам.

Ни в одном из протоколов не было указано, что имелось в ви­ду под ростом и телосложением: высокий и коренастый или, к

примеру, низкий и щуплый. Угрозыск оказался выше этих «мело­чей». Но этого мало: в протоколах опознания было указано, что Габиев и Бароев якобы опознали Малышкина также и «по внеш­нему виду, форме и выражению лица», а Кармашов и Палкин — также и «по внешности лица, подбородку, расположению губ». Ес­тественно и этого не расшифровали: то ли по звериному оскалу, то ли по благостной улыбке, то ли губы оказались за ухом. Поче­му из более чем полутора десятков очевидцев для опознания выбрали только этих четверых не знает никто. Никто — ни те же сотрудники угрозыска, ни принявший дело к производству следо­ватель прокуратуры, никто не попытался сосчитать количество выстрелов, произведенных якобы Малышкиным и его спутника­ми. Поскольку на месте происшествия были обнаружены гильзы, стреляные из двух разных пистолетов, сразу решили, что стреляв­ших было двое. К моему удивлению, я оказался первым, кто со­считал количество выстрелов (их оказалось не менее 28 без учета промахов; выстрелы подсчитывались по числу ранений и попада­ний в одежду за минусом выходных отверстий и дублирующих отверстий на верхней и нижней одежде). Как читатель и сам по­нимает, эти данные не согласовывались с выводами следствия о числе стрелявших. Не было выяснено еще очень много важных вопросов. Пожалуй, единственное, что следствием было установ­лено достоверно, так это то, что лежавшая рядом с трупом на ас­фальте граната принадлежала убитому. Так как Малышкина по месту прописки дома не оказалось, сочли, что он скрывается от следствия, и дело через положенное время приостановили. Через два года — в августе 1995 года Малышкин был задержан, а затем и арестован. Следствие шло весьма вяло, но в январе 1996 года дело все же было направлено в суд. Я попал в этот процесс еще через два месяца — в марте. Дело фактически еще не было наз­начено к слушанию. Хотя шансы на оправдательный приговор и были достаточно высоки, я понимал, что приговор может быть очень не скоро — дело судом будет рассматриваться долго с не­однократными откладываниями ввиду неявки свидетелей и по­терпевших (а где и как этих потерпевших — жителей Г розного — разыскивать в воюющей Чечне?).

Мне казалось, что на предвари­тельном следствии решение по делу будет принято быстрее. До­следование* представлялись поэтому гораздо предпочтительнее судебного разбирательства. Результатом таких рассуждений ста­ло ходатайство о направлении дела на доследование при назна-

чении дела к слушанию. О, как я тогда ошибался! Во-первых, де­ло было уже назначено, и потому мое ходатайство предстояло рассматривать в судебном заседании. Во-вторых, мои надежды на скорое решение вопроса на предварительном расследовании разбились о скалу непрофессионализма следователей и прокуро­рских надзирателей.

В июле 1996 года состоялось первое судебное заседание. Рас­смотрев мое ходатайство на подготовительной стадии (еще до оглашения обвинительного заключения), суд ходатайство удов­летворил. Прокуратура не смогла стерпеть обиды — гособвини- телем был принесен частный протест. Рассмотрев протест в кон­це августа (Фемида непоспешна), Верховный Суд России пози­цию Мосгорсуда подтвердил. Судом (теперь уже и Верховным) было указано, что представленных доказательств недостаточно, а большинство из тех, что есть, процессуально опорочены.

Новое расследование тянулось неимоверно долго. Следова­тели менялись чаще перчаток. Сроки содержания Малышкина под стражей продлевались неоднократно при откровенных на­рушениях процессуальных норм. Допускалось даже продление срока через несколько дней после окончания предыдущего с неоговоренными исправлениями продолжительности сроков в тексте постановления (представьте себе приговор, в резолю­тивной части которого зачеркнуто слово «условно», а поверх неизвестно кем написано: «расстрелять»). На мои возмущения отвечали просто и со вкусом: «Продление срока содержания под стражей Малышкина П.К. произведено в соответствии с за­коном», забыв, естественно, указать тот закон, в соответствии с которым такое возможно. После очередного продления дело месяцами (!) не возвращалось к следователю — находилось «на изучении» в Генеральной прокуратуре. Мои заявления о том, что вообще-то надо сперва изучить дело, а потом продлевать сроки содержания обвиняемого под стражей, а не наоборот, воспринимались как пустые и досадные придирки.

Прокуроры разных уровней, выслушивая меня на личном приеме, сочув­ственно качали головами и говорили: «Надо принимать волевое решение». Под этим подразумевалось, что дело надо прекра­щать. Но никто не хотел брать на себя ответственность.

Добавило новое расследование немного. Допросили двух опознававших ранее Малышкина милиционеров, которые пока­зали, что времени прошло много и они уже не помнят кого и по каким приметам когда-то опознавали. Допросили раненого в пят­ку случайного прохожего — он заявил, что и тогда, в 1993 году, не

видел, кто в него стрелял, и теперь тоже не знает этого. Допроси­ли женщину, бывшую в 1993 году понятой при опознании, — она сказала, что кого-то при ней опознали по фотографии, но кто и кого опознавал, она не помнит. И еще добавилось два письма из МУРа. В одном письме в ответ на запрос следователя сообща­лось, что потерпевших Габиева и Данаури, так же как и свидете­ля Бароева разыскать «не представилось возможным», т.к. чечен­цы они, а на всех глобусах в милиции Чечня более вообще не значится. Во втором письме бравый начальник одного из подраз­делений угрозыка сообщал, что Малышкин является активным членом таганской преступной группировки, доказательств совер­шения преступлений другими членами которой добыть не уда­лось, но зато сам Малышкин имеющимися доказательствами изобличен в убийстве Махалаева, за что и арестован. Перл дос­тойный Вышинского и его соратников! «Преступная» группиров­ка, доказательств совершения преступлений членами которой не существует. Вывод о доказанности вины обвиняемого, который делает не следователь, а оперработник, нимало не смущаясь тем, то Верховный Суд страны признал, что ни в чем Малышкин «име­ющимися доказательствами» не изобличен. Словом: «Ау нас го­сударство правовое?» — «Нет, это у нас экономика рыночная».

Ходатайства, жалобы и заявления по этому делу составили в моем досье толстенный том. В настоящем сборнике приведены лишь некоторые из них.

Генеральному прокурору Российской Федерации

Вынужден обратиться к Вам в третий раз по поводу грубейших нарушений процессуального законодательства, допущенных при расследовании дела П.К. Малышкина, арестованного Таганской межрайпрокуратурой Москвы. На два предыдущих обращения я сперва вместо ответа получил сообщение по телефону о том, что срок содержания П.К. Малышкина под стражей продлен Вашим заместителем еще — на этот раз до 17 июня с. г. Затем (через два с половиной месяца после первого обращения и через полтора месяца после второго) я получил, наконец, и письменный ответ. Несмотря на то, что в моих обращениях шла речь о нарушениях уголовно-процессуального законодательства, допущенных Ва­шим заместителем, ответ мне дан должностным лицом, непо­средственно ему подчиненным — начальником управления по надзору за расследованием преступлений. В моих обращениях

шла речь о том, что вина П.К. Малышкина в инкриминированных ему преступлениях вообще не доказана (единственное, что «под­тверждает» его вину — это опознания по «выражению лица» и по «месту расположения губ», которые у него, как и у всех других людей, находятся между носом и подбородком), о том, что в на­рушение закона срок содержания П.К Малышкина под стражей продлевался через несколько дней после истечения ранее прод­ленного срока, в тексте постановления о продлении срока (в са­мой существенной его части — в резолюции Вашего заместителя) допущена грубая фальсификация. На все эти беззакония закры­вают глаза, мои жалобы и ходатайства вообще игнорируются. Ес­ли Ваши подчиненные не уважают лично меня — это их личное дело, от меня, как говорится, не убудет. Но они находятся на служ­бе и в силу своего служебного положения обязаны рассмотреть мои ходатайства и, если они обоснованны, обязаны эти ходатай­ства удовлетворить. Никто из следователей и надзирающих про­куроров ни разу ни на один из доводов моих ходатайств по суще­ству ничего не возразил: в лучшем случае отвечают, что П.К. Ма­лышкина надо держать под стражей ввиду тяжести содеянного, в худшем — отвечают устно: «Надо принимать волевое решение. Пусть суд скажет свое слово, мы оправданий не боимся». Малыш- кин действительно обвиняется в тяжком преступлении — убий­стве, но, прежде чем сажать в тюрьму, надо доказать, что это тяж­кое преступление «содеяно» именно им. Суд действительно мо­жет Малышкина оправдать (и, скорее всего, так и поступит — Верховный Суд РФ уже один раз признал, что собранные по делу доказательства недостаточны, а те, что есть — опорочены). Но, спрашивается, зачем тогда эта армия следователей и прокурор­ских надзирателей?! При таком подходе к делу достаточно и посто­вого милиционера: задержал, отвел в суд — вот и все «следствие». Все в этом деле сегодня держится на «двух китах» (даже по китам у них нехватка): на нашептываниях милиции, которая, как всегда, «располагает оперативными данными», и на стремлении прокуро­ров и следователей как-нибудь оправдать необоснованный арест и длительное содержание Малышкина под стражей.

На мои многочисленные доводы и подробный анализ доказа­тельств, Генпрокуратура ответила одним предложением: «Ви­на Малышкина...подтверждается материалами уголовного де­ла...» И это по делу, по которому Верховный Суд страны признал все доказательства опороченными! На мои заявления о наруше­нии закона при продлении срока следствия — «...мера пресече­ния избрана в отношении него в соответствии с требованиями

закона». И далее — срок содержания Малышкина под стражей «продлен в Генеральной прокуратуре Российской Федерации в установленном законом порядке». Хорош «установленный зако­ном» порядок, если в том же ответе констатируется, что срок со­держания Малышкина под стражей продлен через несколько дней после истечения ранее продленного (интересно, какой статьей какого закона предусмотрен такой «порядок»? за что тогда строго предупреждены прокурор района и несколько дру­гих работников прокуратуры Москвы?!).

Не воспримите мои возмущения как хорошо оплаченную ад­вокатскую реакцию. Если Вы заставите своих подчиненных по- настоящему проверить дело (я знаю, что, несмотря на кадро­вый кризис, в прокуратуре остались все же грамотные люди), они убедятся, что я прав. Некоторая, весьма слабая и бледная видимость доказанности вины Малышкина в деле может быть усмотрена. Но я вспоминаю дело Кравченко, который был не­винно расстрелян в Ростовской области за одно из убийств, на самом деле совершенное небезызвестным Чикатило. В деле Кравченко доказательств было гораздо больше, чем в деле Ма­лышкина, а обвинение Малышкина столь же тяжкое.

Еще раз прошу Вас дать указание о проверке законности ве­дения следствия по делу Малышкина и принятии соответству­ющих мер прокурорского реагирования. Убедительнейшим об­разом прошу не поручать эту проверку тому из Ваших замести­телей, кто уже продлевал срок следствия и содержания под стажей по этому делу, и подчиненным ему сотрудникам. Они связаны ранее принятыми решениями и очень сомнительно, что смогут теперь быть достаточно объективными.

C уважением, Ю.А. Костанов

Это ходатайство, как и многие другие, было отклонено. По это­му делу я пытался воспользоваться правом обжалования арес­та в суд. Обычно я не прибегаю к этому средству защиты, считая его крайне неэффективным. Суды, как говорится, в пятнадцати случаях из десяти, отказываются изменить меру пресечения, подтверждают законность ареста и, тем самым, дают дополни­тельный козырь обвинению. После афронта в суде добиваться освобождения у прокуроров бессмысленно. Но здесь наруше­ния закона были столь вопиющи, что я не удержался, наивно на­деясь, что уж на такие нарушения суд просто не сможет отреа­гировать иначе, чем отменив меру пресечения и освободив Ма­лышкина из-под стражи.

Головинский районный суд г. Москвы адвоката Костанова Ю.А. — защитника обвиняемого Малышкина П.К., содержащегося в следственном изоляторе №5 ГУВД г. Москвы

на продление срока содержания под стражей

ЖАЛОБА

в пор. ст. 2201-2202УПК РСФСР

В производстве следователя Таганской межрайонной проку­ратуры г. Москвы находится уголовное дело по обвинению Ма­лышкина Петра Кирилловича по п.п. «а», «д» «з», «н» ст. 102, ст. 15 и п.п. «а», «д», «з», «н» ст. 102, ч. 1 ст. 218 УК РСФСР. Ma- лышкин обвиняется в умышленном убийстве Махалаева и поку­шении на убийство Габиева, Данаури и Крошкина, совершенных 19 июля 1993 года по предварительному сговору с неустанов­ленным следствием лицом из корыстных и хулиганских побуж­дений, способом, опасным для жизни многих людей. Кроме то­го, Малышкину вменено в вину незаконное приобретение, хра­нение и ношение огнестрельного оружия — пистолета «ТТ».

Малышкин П.К. был взят под стражу 22 августа 1995 года, че­рез четыре с половиной месяца —13 января июля 1996 года дело по его обвинению было направлено для рассмотрения в Москов­ский городской суд, который 13 июня 1996 года направил его на доследование. Верховным Судом Российской Федерации 29 ав­густа 1996 года определение Московского городского суда остав­лено без изменения, а частный протест государственного обвини­теля — без удовлетворения. C сентября 1996 года дело находит­ся в Таганской межрайонной прокуратуре г. Москвы. После возвращения дела судом на доследование заместителем Гене­рального прокурора Российской Федерации срок содержания Ма­лышкина П. К. под стражей продлен до семи месяцев — т.е. до 17 января 1997 года.

Этот срок 20 января 1997 года заместителем Генерального прокурора Российской Федерации незаконно продлен до девя­ти месяцев (т. е. на два месяца дополнительно к ранее продлен­ному). Незаконность «продления срока» состоит в том, что срок содержания Малышкина П.К под стражей «продлен» через три дня после истечения ранее продленного.

Вопреки недвусмысленным требованиям ст. 97 УПК РСФСР, п. 2 ст. 33 Закона «О Прокуратуре Российской Федерации», замес­титель Генерального прокурора РФ, получив постановление о продлении срока содержания под стражей обвиняемого Малыш- кина П.К., не освободил его из-под стражи, хотя Малышкин П.К. к этому времени трое суток содержался под стражей незаконно.

Следственным изолятором № 5 ГУВД г. Москвы, где содер­жится Малышкин П.К., последний не был освобожден из-за то­го, что 17 января 1997 года Таганской межрайонной прокура­турой г. Москвы туда было представлено сообщение о продле­нии срока, чего на тот момент не было.

Содержание под стражей Малышкина П.К. является не толь­ко незаконным, но и необоснованным, поскольку никакими до­казательствами вины Малышкина П.К. в инкриминируемом ему преступлении следствие не располагает. Такой вывод — не част­ное мнение адвоката, а позиция Московского городского суда и Верховного суда России, возвративших дело по обвинению Ма­лышкина П.К. для дополнительного расследования.

В процессе дополнительного расследования, которое дли­лось пять месяцев (с сентября 1996 г. по январь 1997 г), также не добыто никаких доказательств вины Малышкина П.К. За этот период допрошено 4 человека, категорически заявивших, что они не помнят, как выглядит преступник и опознать его не мо­гут, а также получено два ответа ГУВД г. Москвы на запросы следователя (из которых следует, что еще двух человек, которых следовало допросить и которые проживают в Чеченской Рес­публике, милиция разыскать не в состоянии).

Судебное признание недостаточности доказательств вины Малышкина П.К., добытых в ходе первоначального следствия, и невозможность получения новых доказательств в силу п. 2

ч. 1 ст. 208 УПК РСФСР является основанием не для продления срока содержания под стражей обвиняемого, а для прекраще­ния дела.

Малышкин П.К. с учетом времени, когда дело находилось в Московском городском суде и Верховном суде РФ, содержится под стражей полтора года.

На основании изложенного прошу избранную в отношении Малышкина Петра Кирилловича меру пресечения в виде содер­жания под стражей отменить, Малышкина П.К. из-под стражи освободить.

Защитник Малышкина П.К. Ю.А. Костанов — адвокат.

Надо ли говорить, что нам отказали!? Мало того, что суд, воп­реки прямому указанию закона, несколько раз откладывал рас­смотрение жалобы ввиду того, что прокуратура не представ­ляла в суд материалы дела*, я в определении суда вычитал множество процессуальных новаций: здесь и утверждение о том, что срок содержания под стражей продлевается якобы сле­дователем, а не прокурором; и остроумная ссылка на то, что срок вообще-то вроде бы и не нарушен, т. к. окончание его пришлось на выходной день, а продлен он был в первый ра­бочий день — понедельник; и признание выходным днем пят­ницы, ибо срок этот истекал именно в пятницу. Пришлось обжа­ловать определение в Московский городской суд.

Московский городской суд адвоката Костанова Ю.А. — защитника обвиняемого Малышкина П.К., содержащегося в следственном изоляторе № 5 ГУВД г. Москвы

ЧАСТНАЯ ЖАЛОБА

Постановлением Головинского районного суда г. Москвы (по­именованного в самом постановлении «межмуниципальным (районным) судом Северного административного округа г. Москвы») от 20 марта 1997 года жалобы обвиняемого Малыш­кина Петра Кирилловича и его защитника на продление срока содержания под стражей оставлены без удовлетворения.

Малышкин П. К. обвиняется в умышленном убийстве Maxa- лаева и покушении на убийство Габиева, Данаури и Крошки- на, якобы совершенных им 19 июля 1993 года по предваритель­ному сговору с неустановленным следствием лицом из корыст­ных и хулиганских побуждений, способом, опасным для жизни многих людей. Кроме того, Малышкину П. К. вменено в вину незаконное приобретение, хранение и ношение огнестрельно­го оружия — пистолета «ТТ».

Малышкин П. К. был взят под стражу 22 августа 1995 года, че­рез четыре с половиной месяца — 13 января июля 1996 года де-

ло по его обвинению было направлено для рассмотрения в Московский городской суд, который 13 июня 1996 года напра­вил его на доследование. Верховным Судом Российской Феде­рации 29 августа 1996 года определение Московского городско­го суда оставлено без изменения, а частный протест государ­ственного обвинителя — без удовлетворения. C сентября 1996 года дело находится в Таганской межрайонной прокуратуре г. Москвы. После возвращения дела судом на доследование за­местителем Генерального прокурора Российской Федерации срок содержания Малышкина П.К. под стражей продлен до се­ми месяцев — т.е. до 17 января 1997 года. Этот срок 20 января 1997 года заместителем Генерального прокурора Российской Федерации продлен до девяти месяцев (т.е. на два месяца до­полнительно к ранее продленному).

Постановление Головинского районного суда г. Москвы от 20 марта 1997 года является незаконным и подлежит отмене по следующим основаниям

В соответствии с Постановлением Пленума Верховного Су­да Российской Федерации от 27 апреля 1993 г. № 3 (в редакции Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 21.12.93 N° 11) «О практике судебной проверки законности и обоснованности ареста или продления срока содержания под стражей» под за­конностью ареста, равно как и продления срока содержания об­виняемого под стражей следует понимать соблюдение всех норм уголовно-процессуального законодательства, регламен­тирующих порядок применения указанной меры пресечения и продления срока ее действия». При продлении срока содержа­ния Малышкина П.К. под стражей до девяти месяцев нормы действующего уголовно-процессуального законодательства на­рушены грубейшим образом.

Заместителем Генерального прокурора РФ срок содержания Малышкина П.К. под стражей до 9 месяцев «продлен» через три дня после истечения ранее продленного.

Вопреки недвусмысленным требованиям ст. 97 УПК РСФСР, п. 2 ст. 33 Закона «О Прокуратуре Российской Федерации», по­лучив постановление о продлении срока содержания под стра­жей обвиняемого Малышкина П.К., не освободил его из-под стражи, хотя Малышкин П.К. к этому времени трое суток содер­жался под стражей незаконно.

Суд в обжалуемом постановлении указал по этому поводу, что «постановление о продлении срока содержания под стражей следователем было вынесено в установленный срок, т.е. 16 ян­

варя 1997 года, утверждение постановления имело место 20 ян­варя 1997 года, поскольку эта дата являлась первым рабочим днем после 17 января 1997 года, т.е. после истечения срока со­держания под стражей». Это утверждение суда противоречит действующему уголовно-процессуальному законодательству и не может быть положено в обоснование принятого судом решения.

В силу ст. 97 УПК РСФСР продление срока содержания обви­няемого под стражей не входит в компетенцию следователя, а производится надзирающим прокурором (в данном случае — заместителем Генерального прокурора РФ). В соответствии с этим, своим постановлением следователь не продлевает срок содержания обвиняемого под стражей, а лишь возбуждает пе­ред соответствующим прокурором ходатайство о продлении этого срока, и прокурор не «утверждает» постановление следо­вателя, а продлевает срок. Поэтому датой продления срока со­держания под стражей следует считать не дату вынесения по­становления следователя, а дату учинения на этом постановле­нии резолюции прокурора о продлении срока.

Положение ст. 103 УПК РСФСР в соответствии с которым «ес­ли окончание срока приходится на нерабочий день, то послед­ним днем срока считается первый следующий за тем рабочий день», на определение истечения сроков содержания по стра­жей не распространяются, поскольку арестованные подозрева­емые и обвиняемые находятся под стражей и в нерабочие (для следователей и прокуроров) дни. Кроме того, день окончания ранее продленного срока содержания Малышкина П.К. под стражей — 17 января 1997 года — был рабочим днем (пятницей).

Таким образом, продление срока содержания Малышкина П.К. под стражей до девяти месяцев состоялось 20 января 1997 года, т. е. через трое суток после того, как истек ранее продленный срок, в день, когда Малышкин П.К. уже три дня должен был находиться на свободе и для его дальнейшего со­держания под стражей следовало при наличии к тому закон­ных оснований вновь избирать такую меру пресечения.

Судом не дано оценки тому обстоятельству, что резолюция заместителя Генерального прокурора РФ о продлении срока со­держания под стражей Малышкина П. К. до девяти месяцев со­держит не оговоренное исправление в самой существенной части: слово «девяти» отпечатано на пишущей машинке с дру­гим шрифтом поверх забеленного другого слова (что видно и на ксерокопии постановления). На это обстоятельство обраща­

лось внимание суда защитой, для его проверки рассмотрение жалобы дважды откладывалось. Суд истребовал и осмотрел подлинник постановления, при осмотре которого на просвет оказалось, что первоначально в резолюции заместителя Гене­рального прокурора РФ было напечатано слово «восьми». Счи­тая заместителя Генерального прокурора РФ добросовестным и квалифицированным юристом, не способным допустить в подписываемых им документах столь грубые нарушения, пола­гаю, что поправка в его резолюцию была внесена после того, как он поставил там свою подпись. Из этого следует, что срок со­держания Малышкина П.К. под стражей до девяти месяцев фак­тически продлен не заместителем Генерального прокурора РФ, а кем-то другим, не имеющим на это законных полномочий.

В соответствии со ст. ст. 2201-2202УПК РСФСР суд обязан про­верить не только законность, но и обоснованность продления срока содержания обвиняемого под стражей. Как указано в Постановлении Пленума Верховного Суда Российской Федера­ции от 27 апреля 1993 г. № 3 (в редакции Постановления Пле­нума Верховного Суда РФ от 21.12.93 № 11) «О практике судеб­ной проверки законности и обоснованности ареста или продле­ния срока содержания под стражей» под обоснованностью ареста либо продления срока содержания обвиняемого под стражей следует понимать «наличие в представленных матери­алах сведений, в том числе о личности содержащегося под стра­жей, которые подтверждают необходимость применения за­ключения под стражу в качестве меры пресечения или продле­ния ее срока».

В данном случае судом эта обязанность не выполнена, нес­мотря на то, что в жалобах и обвиняемого и его защитника воп­рос о необоснованности продления срока содержания Малыш­кина П. К. под стражей ставился. В обжалуемом постановлении вообще не приведено мотивов, по которым продление срока содержания Малышкина П. К. под стражей признано обосно­ванным.

Между тем, содержание под стражей Малышкина П.К. явля­ется не только незаконным, но и необоснованным, поскольку никакими доказательствами вины Малышкина П.К. в инкрими­нируемом ему преступлении следствие не располагает. Такой вывод — не частное мнение адвоката, а позиция Московского городского суда и Верховного суда России, возвративших де­ло по обвинению Малышкина П.К. для дополнительного рас­следования.

В процессе дополнительного расследования, которое длилось в течение 5-ти месяцев (с сентября 1996 г. по январь 1997 г.), так­же не добыто никаких доказательств вины Малышкина П.К. За этот период допрошено 4 человека, категорически заявивших, что они не помнят, как выглядит преступник и опознать его не могут, а также получено два ответа ГУВД г. Москвы на запросы следователя (из которых следует, что еще двух человек, которых следовало допросить и которые проживают в Чеченской респуб­лике, милиция разыскать не в состоянии).

Судебное признание недостаточности доказательств вины Ма­лышкина П.К., добытых в ходе первоначального следствия, и не­возможность получения новых доказательств в силу п. 2 ч. 1 ст. 208 УПК РСФСР является основанием не для продления срока содержания под стражей обвиняемого, а для прекращения дела.

Вместо принятия законного решения по делу органы пред­варительного следствия и прокуратура неоднократно продле­вают сроки содержания Малышкина П.К. под стражей, факти­чески не производя расследования. C момента «продления» срока содержания Малышкина П.К. под стражей 20 января 1997 года активность следствия не возросла, по устному и не­уверенному заявлению очередного (уже третьего после возв­ращения дела на доследование) следователя срок содержа­ния Малышкина П.К. под стражей вновь продлен — еще на один месяц, но официальных уведомлений об этом защита не имеет.

Малышкин П.К. с учетом времени, когда дело находилось в Московском городском суде и Верховном суде РФ, содержится под стражей более полутора лет.

Уклоняясь от принятия законного решения, прокуратура, бесконечно продлевая срок содержания Малышкина П.К. под стражей, пытается тем самым придать видимость законности ранее принятым решениям о его аресте.

C учетом изложенного и на основании ст. 331 УПК РСФСР

ПРОШУ:

1) Постановление Головинского районного суда г. Москвы (пои­менованного в самом постановлении «межмуниципальным (районным) судом Северного административного округа г. Москвы») от 20 марта 1997 года об оставлении без удовлетво­рения жалобы обвиняемого Малышкина Петра Кирилловича и его защитника на продление срока содержания под стражей от­менить.

2) Продление срока содержания под стражей Малышкина Пет­ра Кирилловича до девяти месяцев признать незаконным и не­обоснованным, избранную в отношении Малышкина П.К. меру пресечения в виде содержания под стражей отменить, и его из-под стражи освободить.

Защитник Малышкина П.К. Ю.А. Костанов — адвокат.

Увы! Мосгорсуд не воспользовался своим правом восстановить нарушенный закон и не счел это своей обязанностью. Я продол­жал бомбардировать прокуратуру жалобами. Мне все также от­вечали устно, что нужно принимать волевое решение, и письмен­но — что все в деле законно и правильно. В конце концов, из всех возможных «волевых решений» прокуратура приняла одно: де­ло вновь было направлено в суд. Судом оно вновь было возвра­щено на доследование. Вновь определение о доследовании бы­ло опротестовано и вновь протест был отклонен Верховным Су­дом. Дело вновь в прокуратуре и снова я ходатайствую о его прекращении. Мотивировка ходатайства, на мой взгляд, представ­ляет определенный интерес — особенно оценка доказательств.

Прокурору Центрального округа г. Москвы

по делу Малышкина П.К.

ХОДАТАЙСТВО

о прекращении уголовного дела

В производстве следователя прокуратуры Центрального адми­нистративного округа г. Москвы находится уголовное дело по об­винению Малышкина Петра Кирилловича по п.п. «а», «б», «д» «з», «н» ст. 102, ст. 15 и п.п. «а», «б», «д», «з», «н» ст. 102, ч. 1 ст. 218 УК РСФСР. Малышкин обвиняется в умышленном убийстве Махала- ева и покушении на убийство Габиева, Данаури и Крошкина, со­вершенных 19 июля 1993 года по предварительному сговору с не­установленным следствием лицом из корыстных и хулиганских побуждений, способом, опасным для жизни многих людей. Кро­ме того, Малышкину вменено в вину незаконное приобретение, хранение и ношение огнестрельного оружия — пистолета «ТТ».

Малышкин с августа 1995 года находится под стражей. В ян­варе 1996 года дело по его обвинению было направлено для рассмотрения в Московский городской суд. Определением Мос­ковского городского суда от 13 июня 1996 дело было направ­лено прокурору г. Москвы для дополнительного расследования. Участвовавшим в судебном заседании государственным обви­нителем на это определение был принесен частный протест, ко­торый Верховным Судом Российской Федерации 29 августа 1996 года оставлен без удовлетворения.

Основанием для направления дела на дополнительное рас­следование послужили множественные недостатки предвари­тельного расследования заведомо невосполнимые в судебном заседании.

Доказательства виновности Малышкина в инкриминирован­ных ему деяниях фактически сводятся к опознаниям его по фо­тографиям потерпевшим Габиевым, свидетелями Бароевым, Кармашовым и Палкиным. Однако эти опознания произведены с нарушениями требований ст. ст. 165 и 166 УПК РСФСР, исклю­чающими возможность использовать их в качестве доказа­тельств. Опознающими не были названы приметы якобы опоз­нанного ими лица, а протоколы опознаний не содержат подроб­ного изложения показаний опознающих, данных ими при опознаниях; показания, данные ими при производстве опозна­ний, не соответствует их же показаниям о приметах преступни­ка на произведенных ранее допросах.

Так, Габиев и Бароев на допросах описали человека, повре­дившего автомобиль Габиева 18.07.93 и стрелявшего в Махала- ева, Габиева и Данаури 19.07.93, как мужчину 25-30 лет, ростом 180-185 см, плотного телосложения, светловолосого, со шра­мом на лице. Опознали они Малышкина по фотографии фор­мата 4x6 см, на которой изображено только лицо Малышкина, причем Малышкин на этой фотографии — брюнет, шрамов на лице у него не видно. В обоих протоколах вместо описания при­мет, по которым Габиев и Бароев якобы опознали Малышкина, приведена одна и та же фраза о том, что Малышкин опознан ими «по внешнему виду, форме и выражению лица».

Кармашов на допросе в качестве свидетеля показал, что во­дитель автомобиля, столкнувшегося 18.07.93 с автомобилем Га­биева, был высоким, полным и с короткой стрижкой. Опознание им Малышкина произведено по той же фотографии паспортно­го формата по другим приметам: «по внешности лица, подбо­родку, расположению губ».

Палкин на допросе, описывая приметы этого же лица, указал, что тот был ростом примерно 180 см, с короткими светлыми во­лосами. Опознал Малышкина все по той же фотографии — по подбородку, губам, овалу лица и шраму на лице — на фотогра­фии шрама не видно, волосы у Малышкина на ней черные.

Во всех четырех протоколах опознания приметы опознавае­мого лица указаны неконкретно, в формулировках, не отражаю­щих особенностей внешности: «выражение лица» — понятие си­туативное, не содержащее характеризующих опознаваемого особенностей; «расположение губ» не позволяет понять почему именно Малышкин опознан по этому признаку: у Малышкина на фотографии губы расположены там же, где и у всех остальных людей — в нижней части лица между носом и подбородком; чем отличаются «внешний вид и форма лица» или «внешность лица» Малышкина от внешнего вида и формы лица других людей (т.е. примет Малышкина) в протоколах не указано.

На предварительном следствии были опрошены и допроше­ны и другие лица, сообщавшие приметы виновного: Петров, Федюкова, Холодова, Воронин, Силькин, Маловеров, Аплом- бов, Кидалов. Однако никому из них Малышкин на опознание вообще (в том числе и по фотографии) предъявлен не был.

Описания очевидцами внешности стрелявшего совпадают только в части указания на цвет волос и телосложение: все упомя­нутые лица (как те, которым фотографии Малышкина предъявля­лись на опознание, так и те, кому ни сам Малышкин ни его фото­графии на опознание не предъявлялись) заявили, что стрелявший светловолос и плотного телосложения. Между тем Малышкин этим признакам не отвечает — он темноволос и узкоплеч.

Рост стрелявшего очевидцы определяли по-разному: Малове­ров и Кидалов назвали его высоким, Данаури и Крошкин пока­зали, что его рост был 190 см, Габиев — 185 см, Бароев —180 см, Петров — 175-180 см, Холодова —170-175 см, а Федюкова и An- ломбов назвали его рост средним. Сотрудники милиции Карма- шов и Палкин, описывая внешность водителя, управлявшего ав­томобилем «Ниссан патрол», столкнувшегося 18 июля 1993 года с автомобилем Габиева, определили его рост в 180 см (Палкин) и как высокий (Кармашов). Различия в показаниях слишком ве­лики для того, чтобы ими можно было бы пренебречь.

По-разному описывают очевидцы и одежду стрелявшего: Га­биев показал, что стрелявший был в джинсовом костюме, Баро­ев — что он был в джинсах и светлой рубашке, Крошкин — в куртке с длинными рукавами и теннисных брюках, Кидалов — в

рубашке без рукавов и теннисных брюках, Петров и Федюкова — в светлой ветровке, Холодова — в рубашке светло-серого цвета, Силькин показал, что на преступнике были зеленовато-коричне­вая рубашка и зеленоватые брюки-слаксы.

Также отличаются в показаниях очевидцев и описания писто­лета: Габиев и Бароев считают, что пистолет был похож на пис­толет TT, при этом Габиев пояснил, что пистолет был зачищен и блестел; Кидалов, не назвав марку пистолета, заявил, что пис­толет был длинный и блестящий; Крошкин и Силькин увидели черный пистолет, причем Силькин еще и умудрился увидеть, что накладки на пистолете были коричневыми.

Эти противоречия следствием не устранены и в настоящее время, а ввиду того, что с момента преступления прошло поч­ти четыре года, уже устранены быть не могут.

По мнению следствия, Малышкин 19 июля 1993 года пример­но в 12 часов прибыл к дому № 2 по ул. В. Таганский тупик в гор. Москве, имея при себе пистолет TT и 8 патронов к нему, совместно с неустановленным лицом, вооруженным пистоле­том ПМ и 8 патронами к нему. Итого, у обоих было на двоих всего 16 патронов и, таким образом, они могли произвести со­ответственно не более 16 выстрелов.

Между тем на одежде Махалаева, Габиева и Данаури, соглас­но заключению судебно-баллистической экспертизы имеется 40 огнестрельных повреждений. C учетом того, что одним выстре­лом может быть причинено несколько отверстий в одежде, из указанного числа повреждений должны быть исключены отве­рстия, квалифицированные экспертами как выходные, а также совпадающие по расположению повреждения на верхней и не верхней одежде. В результате только на одежде Габиева, Да­наури и Махалаева обнаружено 28 повреждений, которые мо­гут свидетельствовать о производстве в них соответствующего количества выстрелов. Кроме того, еще, как минимум, один выстрел был произведен в Крошкина.

C места происшествия изъято 10 гильз от пистолетных патро­нов: 6 — от пистолета TT, и 4 — от пистолета ПМ. И потерпев­шие, и свидетели в своих показаниях упоминают о нескольких выстрелах и никто из них — о нескольких десятках выстрелов.

Согласно заключению судебно-медицинской экспертизы (л.д. 206-219) раневые каналы в трупе Махалаева направлены снизу вверх налево (для стрелявшего — снизу вверх направо), причем входные отверстия расположены в нижней части груди и на бедре, а сами выстрелы производились с расстояния не

ближе полутора метров. Как видно из заключения судебно-бал­листической экспертизы на брюках Махалаева имеются вход­ные огнестрельные отверстия как спереди, так и сзади, из чего следует, что выстрелы в него производились с разных сторон. Указанные обстоятельства исключают возможность причинения Махалаеву огнестрельных повреждений при обстоятельствах, описанных свидетелями и потерпевшими: т.е. с близкого рассто­яния стоящим напротив него человеком высокого роста.

О том, что выстрелы в потерпевших производились с разных сторон, свидетельствует также заключение судебно-баллисти­ческой экспертизы, исследовавшей одежду Габиева и обнару­жившей на его брюках выходные отверстия как спереди, так и сзади.

Если (как это следует из показаний потерпевших и свидетелей, а также из протокола осмотра места происшествия) на месте про­исшествия было произведено всего несколько выстрелов при обс­тоятельствах, описанных в показаниях допрошенных по делу лиц, то кто, где и при каких обстоятельствах произвел остальные выст­релы? Из объективных данных (количество ранений и повреж­дений на одежде, направление раневых каналов) следует несо­стоятельность версии о совершении этого преступления Малыш- киным (даже вдвоем с неустановленным следствием лицом).

Противоречия в показаниях очевидцев по вопросам внеш­ности преступника, невыясненность вопросов о количестве выстрелов и взаиморасположении стрелявшего и потерпевших, усугубляются противоречиями в показаниях очевидцев при описании ими других обстоятельств происшедшего. Так, Баро- ев показал, что преступник сперва ударил Габиева, а затем выстрелил в него. Крошкин также показал, что стрельбе пред­шествовала драка. В показаниях Габиева, однако, отсутствует упоминание о драке и, в частности, о том, что стрелявший в не­го человек сперва ударил его. Габиев показал также, что 19 ию­ля 1993 года разговор с ним по поводу происшедшего накану­не столкновения автомобилей начал человек, назвавшийся на­кануне Петром, затем к «Петру» подошло еще трое мужчин, а когда началась стрельба с «Петром» было уже 10-12 человек. Описывая в своих показаниях ту же ситуацию, Данаури утверж­дал, что первым в него и его друзей начал стрелять не «Петр», а другой человек, подошедший к «Петру» (л.д. 101-103). Имея в виду, что Крошкин, судя по его показаниям, был ранен после то­го, как получили ранения Махалаев, Габиев и Данаури, из при­веденных показаний Данаури может следовать, что из пистоле­

та TT стрелял, и значит убил Махалаева, ранил Габиева и Дана- ури не «Петр» (по версии органов предварительного следствия им был Малышкин), а другое лицо.

Указанные противоречия органами предварительного след­ствия устранены не были и в настоящее время также устранены быть не могут.

Таким образом, в деле фактически нет доказательств, изоб­личающих Малышкина в инкриминированных ему действиях — все обвинение основано на четырех опознаниях Малышкина по фотографиям, доказательственное значение которых Вер­ховным Судом РФ признано ничтожным. Все остальные доказа­тельства (протоколы осмотров, вещественные доказательства, показания очевидцев, заключения экспертиз и т.п.) подтверж­дая сам факт убийства, никакой информации об участии в нем Малышкина не содержат.

Кроме убийства и покушения на убийство Малышкин обви­няется в незаконном приобретении, хранении и ношении пис­толета «ТТ». Пистолета этого никто не обнаружил — в деле его нет. Никаких доказательств того, что у Малышкина когда-либо был такой пистолет, нет (именно потому в обвинительном за­ключении при первоначальном направлении дела в суд не бы­ло приведено вообще ни одного доказательства этого обвинения). Более того, судя по заключениям экспертиз, на месте преступ­ления производилась стрельба из двух пистолетов — «ТТ» и «ПМ». По каким соображениям Малышкину вменили в вину приобретение, хранение и ношение именно «ТТ» остается глу­бокой тайной следствия.

C сентября 1996 года дело находится в прокуратуре. Никаких новых доказательств подтверждающих виновность Малышкина как в убийстве и покушении на убийство, так и в приобретении, хранении и ношении пистолета за это время не добыто. Допро­шенные в ходе доследования лица не только не сообщили но­вых подробностей происшествия, но и заявили, что сейчас, поч­ти через четыре года после случившегося, узнать человека, стре­лявшего в Махалаева, Габиева и Данаури, не смогут. Каких либо следов, оставленных виновным на месте преступления, не обна­руженных непосредственно после совершения преступления, в настоящее время обнаружить тем более невозможно. Ввиду отсутствия самого пистолета ТТ, приобретение, хранение и но­шение которого вменено в вину Малышкину, объективных дока­зательств принадлежности этого пистолета Малышкину в деле нет и обнаружить их также невозможно. Доказательств того, что

у Малышкина когда либо вообще был пистолет (следов метал­лизации на одежде, на предметах мебели по месту его прожива­ния, свидетельских показаний и т. п.) в деле нет и в настоящее время такие доказательства также получены быть не могут.

Таким образом, доказательства, как имеющиеся в деле к мо­менту направления его судом на доследование, так и получен­ные в ходе доследования, не изобличают Малышкина в совер­шении инкриминированных ему деяний, а возможности соби­рания новых доказательств исчерпаны.

Дело Малышкина — яркий пример зацикленности следствия и оперативно-розыскных служб на одной версии. Печальная прокурорско-следственная практика свидетельствует о пагуб­ности подобного подхода. Это нередко приводило к осуждению невиновных и безнаказанности действительных преступников, продолжавших совершать преступления. Такие ситуации, в частности, имели место по большинству дел о так называемых «серийных убийствах».

В Ростове за убийство, совершенное в действительности не­безызвестным Чикатило, был осужден и расстрелян Кравченко. После его ареста Чикатило совершил еще почти полсотни убийств на сексуальной почве.

В Смоленске за убийства, совершенные в действительности впоследствии осужденным за них Стороженко, были привлече­ны к уголовной ответственности Гончаров и Поляков. Гончаров длительное время находился под стражей и был осужден за другое преступление. Поляков был осужден к длительному сро­ку лишения свободы и впоследствии реабилитирован.

В Свердловске за ряд убийств, совершенных разоблаченным впоследствии Фефиловым, были арестованы, длительное вре­мя содержались под стражей 9 человек: Хабаров, Титов, двое братьев Яшкиных и их отец, Водянкин, Галиев, Карасев и Ан­тропов, некоторые их них были осуждены, причем Хабаров — к смертной казни (приговор исполнен), а Титов убит в след­ственном изоляторе. Это далеко неполный перечень невинов­но пострадавших только по трем уголовным делам. Главней­шая причина осуждения невиновных — односторонность след­ствия. Такая же односторонность проявляется следствием и по делу Малышкина. Нельзя не отметить, что в каждом из приве­денных дел доказательств виновности несправедливо осужден­ных и впоследствии реабилитированных людей было несрав­ненно больше, чем доказательств виновности Малышкина в настоящем деле.

Малышкин почти два года (в общей сложности) находится под стражей. Следствие по его делу длится уже четвертый год. За все это время никаких доказательств его виновности не до­быто и вероятность того, что эти доказательства появятся, нич­тожна.

В связи с изложенным

ПРОШУ

Уголовное дело по обвинению Малышкина П.К. за недока­занностью предъявленного ему обвинения производством прекратить, соответственно отменив избранную в отношении него меру пресечения и освободив его из-под стражи.

Защитник Малышкина П.К.

Ю.А. Костанов — адвокат.

К этому времени сменился прокурор Центрального округа Москвы. Новый прокурор округа — прокурорский работник с большим опытом, не боящийся «волевых решений», на которо­го не давил груз допущенных ранее по делу беззаконий (преж­де всего многомесячного необоснованного содержания обви­няемого под стражей). Ходатайство мое о прекращении дела было наконец удовлетворено. Дело прекращено и Малышкин, просидевший более двух лет в следственном изоляторе, ока­зался на свободе

Сотрудник муниципальной милиции Андреенков был осужден одним из районных судов Москвы за убийство при превыше­нии пределов необходимой обороны, которого не было. То есть, убийство-то было. Не было превышения пределов необ­ходимой обороны.

Обстоятельства дела достаточно ясны из публикуемых здесь текстов. Приговор, состоявшийся по делу, иного мог бы и удов­летворить. В нашем обществе, уж так сложилось, большинство убеждено, что ежели человека не посадили в тюрьму, то значит, и вовсе не наказали (а многие думают, что и не осудили). Анд­реенков, во-первых, считал себя невиновным и потому неспра­ведливо обиженным, во-вторых, мог из-за приговора испыты­вать некоторые сложности во взаимоотношениях с управлени­ем кадров: хотя и считается по приговору несудимым, хотя отсутствие судимости аннулирует все последствия осуждения, но все же, но все же...

Справедливость требовала признания Андреенкова невинов­ным, ибо пределов необходимой обороны он не нарушил, а на­оборот, действовал так, как велел ему служебный долг, как ве­лел ему закон — в данном случае Закон Российской Федерации «О милиции».

Прокурор Москвы Г.С. Пономарев, у которого я побывал на личном приеме с соответствующим ходатайством, внял моим доводам, истребовал дело и поручил его проверить. В отделе по надзору за законностью судебных постановлений по уголов­ным делам Мосгорпрокуратуры дело изучили, убедились в мо­ей правоте, подготовили проект протеста, но не успели доло­жить его Г.С. Пономареву. Бывший тогда и.о. Генерального про­курора России Алексей Ильюшенко, освободил Г.С. Пономарева от должности, воспользовавшись как поводом для этого, убийством Влада Листьева[**].

Итак, Москва временно осталась без прокурора города и по­тому протест по делу Андреенкова прокурором города прине­сен не был. И начались мои долгие походы в Генпрокуратуру. Эпопея эта длилась много месяцев. Ниже помещено первое (но далеко не последнее) ходатайство по делу Андреенкова, адре­сованное в Генеральную прокуратуру:

Заместителю Генерального прокурора Российской Федерации от адвоката Костанова Ю.А.

по делу Андреенкова А.В.

ХОДАТАЙСТВО

о принесении протеста в порядке надзора

Приговором Симоновского межмуниципального[††] (районно­го) суда г. Москвы от 15 июня 1994 года, оставленным без из­менения определением судебной коллегии по уголовным де­лам Московского городского суда о 23 августа 1994 года

Андреенков Андрей Викторович

— осужден по ст. 105 УК РСФСР к 2 годам исправительных работ по указанию органов, ведающих исполнением этого вида нака­зания, с удержанием в доход государства 20% его заработка.

В соответствии с п. 4 Постановления Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации от 23 февра­ля 1994 года «Об объявлении амнистии в связи с принятием Конституции Российской Федерации» Андреенков А.В. от нака­зания освобожден.

Согласно приговору Андреенков осужден за то, что он, явля­ясь сотрудником ОГАИ и ДН 2-го POMM ЦАО[‡‡] г. Москвы,

21 февраля 1994 года, превысив пределы необходимой оборо­ны, совершил убийство гр-на Рыбальникова при следующих обстоятельствах.

Примерно в 20 часов 21 февраля 1994 года у дома № 17 по ул. Володарского в г. Москве у пересечения этой улицы с 1-м Ко­тельническим переулком Андреенков, совместно с инспектором того же отдела Щукиным, по подозрению в совершении дорож­но-транспортного происшествия задержал автомашину «Моск­вич — 2141» гос. № 88 — 98 MMX, которой управлял находив­шийся в нетрезвом состоянии Рыбальников. По требованию ра­ботников милиции водитель и двое пассажиров — Шиханов и Каблуков — вышли из автомашины и легли на землю. После этого Щукин отошел в сторону, чтобы вызвать помощь, а Анд­реенков остался один на один с задержанными. Как указано да­лее в приговоре: «Внезапно Рыбальников встал с земли и в тот момент, когда он находился в положении полуприседа спиной Андреенкову, последний, полагая, что Рыбальниковым пред­принимается нападение на него с целью расправы и завладе­ния оружием, приняв, таким образом, его действия за реальное посягательство и имея умысел на лишение жизни, выстрелил в него из табельного оружие, причинив ему огнестрельное ра­нение, от которого Рыбальников скончался».

Приговор и кассационное определение в отношении Андре­енкова являются незаконными и подлежат отмене, а дело по его обвинению — прекращению за отсутствием в действиях Андреенкова состава преступления.

При оценке действий Андреенкова судом не приняты во вни­мание имеющие существенное значение для правильного раз­решения дела обстоятельства, непосредственно предшество­вавшие задержанию Рыбальникова.

Рыбальников, находившийся в сильной степени алкогольно­го опьянения (по заключению судмедэкспертизы у него в крови было 3,3 %0 этилового спирта), в районе Таганской площади не справился с управлением автомобиля и столкнулся последова­тельно одна за другой с двумя автомашинами, после чего не ос­тановился, как того требуют Правила дорожного движения, а стал удаляться с места происшествия, проехав на запрещаю­щий красный сигнал светофора через пешеходный переход, чем создал опасность для переходивших улицу людей. Нахо­дившиеся неподалеку в патрульном автомобиле Андреенков и Щукин стали преследовать нарушителя. На требования по громкоговорящей установке остановиться Рыбальников не ре­

агировал, что вынудило Андреенкова произвести предупреди­тельные выстрелы вверх, на которые Рыбальников также не ре­агировал, и остановился лишь после того, как работники мили­ции догнали их на улице Володарского.

Не оспаривая этих обстоятельств в приговоре, суд признал действия Андреенкова при преследовании автомашины Рыбаль- никова не соответствовавшими характеру и опасности совершен­ных Рыбальниковым действий, поскольку, как указано в пригово­ре, «какими либо данными, свидетельствующими о совершении находившимися в преследуемой автомашине лицами тяжких преступлений ни Андреенков, ни Щукин не располагали». Между тем, действующее законодательство (п. 1 ч. 2 ст. 15 Закона РФ «О милиции») предусматривает возможность применения работники милиции огнестрельного оружия для остановки транспортного средства не при наличии сведений о совершении находящимися в останавливаемом транспортном средстве лицами тяжких прес­туплений, а в тех случаях, когда водитель своими действиями соз­дает реальную опасность жизни или здоровью людей и отказыва­ется остановиться, несмотря на неоднократные требования работ­ников милиции. Андреенков и Щукин еще до начала погони по характеру движения автомобиля поняли, что водитель его не­трезв. Попытки остановить этот автомобиль и последующее его преследование они предприняли лишь после действий Рыбальни- кова, создавших непосредственную опасность для находивших­ся на улице людей, и, тем самым, действовали правомерно.

Неверная оценка судом обстоятельств, предшествовавших задержанию, предопределила и неправильную оценку обстоя­тельств самого задержания.

Из материалов дела следует, что, не имея в патрульном авто­мобиле средств связи, Андреенков вынужден был направить своего напарника Щукина за помощью, а сам остался с тремя пьяными, физически здоровыми мужчинами, которые перед этим, совершили правонарушение и не подчинились неоднократ­ным требованиям работников милиции остановиться (продубли­рованным выстрелами вверх из пистолета). При этом у Андреен­кова, непосредственно перед этим правомерно применившего огнестрельное оружие для остановки автомобиля, пистолет все еще оставался в левой руке (находясь в автомобиле, Андреенков стрелял левой рукой, т. к. правой он продолжал управлять авто­мобилем; выскочив из автомобиля с пистолетом в левой руке, Андреенков не перекладывал его в правую руку). Рыбальников, Шиханов и Кулаков, как утверждают Андреенков и Щукин, вели

себя при задержании агрессивно, угрожали отнять оружие и расправиться с работниками милиции. (В силу конституционных требований презумпции невиновности суд обязан был принять за основу своих выводов показания Андреенкова и Щукина, а не показания свидетеля Шиханова, утверждавшего, что никаких уг­роз ни он, ни Рыбальников с Кулаковым не произносили. Тем бо­лее, что Шиханов в момент задержания, так же, как и Рыбальни­ков, был пьян). Для того, чтобы по возможности обезопасить се­бя, Андреенков со Щукиным и заставили задержанных лечь на землю. Когда Щукин отошел, Рыбальников вскочил на ноги, уда­рил Андреенкова по ноге и пытался ударить кулаком в лицо. Это подтверждается не только показаниями Андреенкова, но и зак­лючением судебно-медицинской экспертизы, обнаружившей сле­ды удара на ноге Андреенкова (л. д. 101). Не отрицая этого обсто­ятельства, суд дал ему по меньшей мере странную оценку, указав в приговоре, что «нанесение Рыбальниковым удара по ноге Анд­реенкова и попытка приподняться с земли не свидетельствова­ли о нежелании потерпевшего быть задержанным и совершении посягательства на Андреенкова». Действия Рыбальникова объяс­няются в приговоре тем, что он «лежал на снегу в легком трени­ровочном костюме и тапочках». Даже если не принимать во вни­мание, что находившийся в сильной степени опьянения Рыбаль­ников ввиду быстротечности событий не мог еще почувствовать холода, выводы суда в этой части опровергаются самими действи­ями Рыбальникова, выбравшего в качестве способа «согреться» нанесение удара вооруженному сотруднику милиции.

Не соглашаясь с доводами подсудимого и защиты о том, что Андреенков действовал в состоянии необходимой обороны и не превысил ее пределов, суд указал в приговоре, что «вынуж­денный характер применения огнестрельного оружия должен исходить из отсутствия иных способов, могущих обеспечить за­держание, и причиненный вред не должен был быть более зна­чительным, чем требовалось для достижения этой цели».

Приведенное положение приговора противоречит ст. 13 УК РСФСР (в редакции Закона РФ от 01.07.94)*, которая не предус-

матривает каких-либо пределов необходимой обороны в случа­ях, когда посягательство было связано с угрозой жизни и здо­ровью. В данном случае нападение пьяного Рыбальникова, поддержанного Шихановым и Кулаковым, создавало реальную угрозу жизни и здоровью самого Андреенкова, могло повлечь завладение Рыбальниковым оружием, что представляло опас­ность (с учетом нетрезвого состояния Рыбальникова и его аг­рессивного поведения) для жизни и здоровья не только Андре­енкова, но и других лиц.

Андреенков не только не превысил пределов необходимой обороны, но и действовал в соответствии с ч. 2 ст. 16 Закона Российской Федерации «О милиции», разрешающей сотрудни­ку милиции применять огнестрельное оружие в случаях, когда оружие обнажено, а находящиеся поблизости граждане пыта­ются приблизиться к работнику милиции на расстояние, мень­шее им указанного, либо пытаются завладеть оружием. В дан­ном случае Рыбальников не только приблизился к Андреенко- ву на расстояние, меньше им указанного, но и ударил его. Это давало Андреенкову основания полагать, что Рыбальников пы­тается завладеть его оружием.

Судебная коллегия Московского городского суда вслед за су­дом первой инстанции сослалась на то, что Рыбальников, якобы, поднимался с земли спиной к Андреенкову и, следовательно, его действия не представляли опасности для последнего. Этот вывод суда и судебной коллегии ошибочен. Судом и судебной коллегией не принято во внимание, что пистолет Андреенков держал в левой руке, в тот момент, когда Рыбальников находил­ся к Андреенкову правым боком в непосредственной близости от него при обстоятельствах, указанных Андренковым, из-за че­го выстрел и произошел в спину Рыбальникова. Показания Анд­реенкова в этой части подтверждены результатами следственно­го эксперимента и медико-криминалистической экспертизы. Противоречия между показаниями и заключением экспертизы о направлении выстрела по вертикали носят частный характер и на вывод о взаиморасположении Андреенкова и Рыбальнико­ва в момент выстрела не влияют.

Наряду с неправильным применением уголовного закона ор­ганами предварительного следствия допущено нарушение пра­ва Андреенкова на защиту, исключавшее возможность выне­сения обвинительного приговора по делу.

Ни в постановлении о привлечении Андреенкова в качестве обвиняемого, ни в обвинительном заключении вообще не ука­

зано, в чем состоит превышение пределов необходимой оборо­ны, якобы допущенное Андреенковым, в результате чего Анд- реенков фактически был лишен предоставленного ему ст. 46 УПК РСФСР права знать, в чем он обвиняется. Поскольку суд в приговоре также не указал, какие именно действия Андреен­кова выходят за пределы необходимой обороны, он оказался лишенным возможности знать не только за что обвинялся, но и за что осужден. Кассационная коллегия, не усмотрев в этом на­рушения процессуального закона, не приняла во внимание осо­бенностей состава преступления, предусмотренного ст. 105 УК РСФСР, требующих не только описания в постановлении о привлечении в качестве обвиняемого и в обвинительном при­говоре инкриминированных обвиняемому действий, но и спе­циального указания на то, какие из этих действий нарушают пределы необходимой обороны.

Ни суд, ни судебная коллегия, фактически признав действия Андреенкова не соответствующими ст. ст. 15 и 16 Закона Россий­ской Федерации «О милиции», не мотивировали вывода об этом.

И. о. прокурора г. Москвы ходатайство об опротестовании состоявшихся по делу Андреенкова судебных решений оставил без удовлетворения.

Полагая, что, лишив жизни Рыбальникова, осужденный Анд- реенков действовал в состоянии необходимой обороны и не превысил ее пределов,

ПРОШУ: истребовать из Симоновского межмуниципального (районного) суда г. Москвы уголовное дело по обвинению Андреенкова Анд­рея Викторовича по ст. 105 УК РСФСР и опротестовать состояв­шиеся по делу приговор и кассационное определение на пред­мет их отмены и прекращения дела производством за отсут­ствием в действиях Андреенкова состава преступления.

Приложение:

1. Копия ответа и. о. прокурора г. Москвы на 1 листе;

2. Ордер юридической консультации.

Защитник Андреенкова А.В. Ю.А. Костанов — адвокат.

Ходатайство это было отклонено. Далее последовали новые хо­датайства и новые отказы. Наконец, после личного приема у Ге­

нерального прокурора, я вновь попадаю к его заместителю с новым ходатайством.

Заместителю Генерального прокурора Российской Федерации по делу Андреенкова А.В.

ХОДАТАЙСТВО о проверке уголовного дела в порядке надзора (повторное)

Мною получен ответ за Вашей подписью на ходатайство о надзорном опротестовании приговора Симоновского межмуни­ципального (районного) суда г. Москвы от 15 июня 1994 года по делу Андреенкова. К сожалению и этот ответ, как и все преды­дущие,— всего лишь формальная отписка. Работники Генераль­ной прокуратуры, которые Вам докладывали материалы дела, мягко говоря, ввели Вас в заблуждение, по крайней мере, дваж­ды: когда утверждали, что дело Андреенкова разрешено верно, и когда утверждали, что в подготовленном ими письме содержат­ся ответы на хотя бы важнейшие доводы моего ходатайства (ли­бо умолчали о том, что не на все мои доводы ответили — раз­ница эта в данном случае никакого значения не имеет).

Во-первых, вопреки содержащемуся в ответе утверждению, вина Андреенкова подтверждается только показаниями свидете­ля Шиханова, а все другие доказательства вины Андреенкова как раз не подтверждают. Из экспертных заключений, материалов следственного эксперимента, результатов медицинского освиде­тельствования самого Андреенкова с непреложностью следует, в частности, что выстрел в потерпевшего Рыбальникова он про­извел в тот момент, когда Рыбальников, правомерно им задер­жанный и вместе с двумя своими приятелями уложенный на зем­лю, самовольно поднявшись, набросился на Андреенкова и на­нес ему удар ногой по ноге. Почему показания свидетеля Шиханова, который был, как зафиксировано в деле, сильно пьян, оказались весомее всех остальных доказательств — в ответе Ге­неральной прокуратуры от 28 ноября 1995 года, увы, не сказано.

Во-вторых, не даны ответы на следующие доводы моего хо­датайства:

1. Я утверждал и утверждаю, что Андреенков, обнажив оружие при задержании Рыбальникова и произведя в него выстрел, действовал правомерно, в соответствии с требованиями ст. 15

и 16 Закона РФ «О милиции», и потому в его действиях нет пре­вышения пределов необходимой обороны. Ни следователь, ни суд, ни прокуратура (в том числе и Генеральная) так и не объ­яснили, почему Закон РФ «О милиции» не применим в данном случае. Любая попытка обосновать отказ в этой части привела бы к выводу о невиновности Андреенкова.

2. Я утверждал в предыдущих ходатайствах и утверждаю сегодня, что следователем, надзирающим прокурором и судом нарушено право Андреенкова на защиту — ни в постановлении о привлече­нии его в качестве обвиняемого, ни в обвинительном заключении, ни в приговоре не указано, в чем именно состоит превышение пределов необходимой обороны, якобы допущенное Андреенко- вым — из-за чего, в силу специфики состава преступления, пре­дусмотренного ст. 105 УК РФСР, обвинение не может считаться предъявленным. В ранее полученном мною из Генеральной про­куратуры ответе (от 10 августа 1995 года) утверждалось, что я в этом пункте не прав. В последнем ответе такого утверждения нет, по-видимому, из-за того, что в очередном ходатайстве я просил привести цитаты из процессуальных документов. Один из работ­ников, готовивших подписанный Вами ответ, г-н NN, любезно при­нял меня и в беседе со мной признал, что я в этой части прав, но, по мнению г-на NN, это нарушение права на защиту не сущест­венно. Г-н NN обещал в подготавливаемом им ответе указать, в чем же, как он считает, состоит в данном случае явное несоотве­тствие защиты характеру и опасности посягательства — ведь именно так сформулировано понятие превышения пределов не­обходимой обороны в законе. Г-н NN разъяснил мне также в чем, по его мнению, состоит допущенное Андреенковым превышение пределов необходимой обороны: во-первых, Андреенков был во­оружен, а Рыбальников со товарищи — нет; во-вторых, Андреен­ков не надел на Рыбальникова и его приятелей наручники (дес­кать, если бы он это сделал, Рыбальников не мог бы на него на­пасть); в-третьих, Андреенков слишком близко стоял от Рыбальникова (имеется в виду, что иначе Андреенков сумел бы прицелиться и попасть Рыбальникову в менее значимую часть те­ла, в результате чего тот бы остался жив). Здесь действительно налицо «явное несоответствие», но явное несоответствие предложенных формулировок закону. А ведь это единствен­ный случай, когда Андреенкову и мне, как его защитнику, от официального органа стало известно в чем же его, Андреен­кова, обвиняют! Это именно тот случай, когда попытка сфор­мулировать обвинение приводит к непреложному выводу об

отсутствии состава преступления в действиях моего подза- щитного.

Учитывая изложенное, я убедительно прошу о следующем:

1. Поручить еще раз проверить дело Адреенкова в порядке над­зора сотруднику Генеральной прокуратуры, ранее мои ходатай­ства по этому делу не рассматривавшему.

2. Если Ваши сотрудники вновь принесут Вам на подпись пись­мо об отсутствии оснований для опротестования, — вызовите меня к себе на прием и в присутствии этих сотрудников поз­вольте изложить мои доводы. Может быть вы в результате и не согласитесь со своими подчиненными.

Приложение:

1. Копия ответа Генеральной прокуратуры от 28.11.95;

2. Ордер юрконсультации.

C уважением, Ю.А. Костанов — адвокат.

Затем я добился приема у Генерального прокурора Российской Федерации, которого попросил только об одном — чтоб его со­трудники в соответствии с законом и его собственными прика­зами и инструкциями ответили на мою жалобу с приведением мотивов по каждому ее доводу. Юрий Ильич Скуратов, который был тогда Генеральным прокурором, удивился и спросил, поче­му я не прошу сразу принести протест. Я ответил, что это я уже просил — и без всякого результата. А ежели его подчиненные попытаются ответить мне по доводам жалобы, то они эту жало­бу не удовлетворить не смогут. После моего визита к Генераль­ному прокурору его заместитель был сама любезность, полча­са рассказывал мне, как важно защищать работников милиции, и подписал уже подготовленный протест. Однако протест пре­зидиумом Московского городского суда был отклонен. Тогда за­меститель Генерального прокурора перенес вопрос в Верхов­ный Суд Российской Федерации, который протест удовлетво­рил, приговор и кассационное определение отменил, а дело прекратил за отсутствием в действиях Андреенкова состава преступления.

Весной 2001 года я возвращался в Москву из Йошкар-Олы пос­ле участия в Верховном Суде республики Марий Эл в судебном заседании, закончившемся оправданием подсудимых, и, «глядя в окошко вагонное», с грустью думал о том, что в маленькой Йошкар-Оле законности и справедливости оказалось зримо больше, чем в столице демократии, законности и справедливос­ти — Москве. Вспомнил и о том, что уже несколько месяцев как лежит безответно в Мособлсуде жалоба по делу Марины Жигу­линой — а пора бы и ответ получить. Будучи абсолютно убеж­ден в отказе, стал обдумывать жалобу в Верховный Суд России.

Но тут самое время сказать, кто такая Марина Жигулина и почему я обратился в Московский областной суд по ее делу.

О деле этом я узнал, когда меня за месяцев восемь до Йошкар- олинского процесса пригласили участвовать в одной из телепе­редач программы, название которой к стыду своему я сейчас уже и не упомню — не то «Суд идет», не то «Слушается дело». В ос­нову программы были положены конкретные судебные дела, для участия в передачах приглашались потерпевшие, свидетели и осужденные (если к моменту передачи они были на свободе, ес­ли нет — то в передачу включались интервью с ними в местах ли­шения свободы). Замысел состоял в том, чтоб на телеэкране по всем правилам судебной процедуры заслушивалось конкретное дело. Приглашались не имевшие отношения к делу люди — «присяжные», которые по результатам рассмотрения дела долж­ны были вынести свой вердикт. Для ведения дела приглашались профессиональные юристы — судьи, прокуроры и адвокаты. Ме­ня, к этому времени уж несколько лет расставшемуся с прокура­турой, как ни странно просили выступить в роли прокурора. Я согласился. О сути дела не догадывался даже, пока не пришел на запись. Председательствовала в «судебном заседании» действующий судья областного суда, защиту вел известнейший адвокат Генрих Павлович Падва. На скамье обвинителей оказа­лось нас трое — кроме меня в числе «обвинителей» оказался за­меститель одного из московских районных прокуроров и женщи­на — адвокат, с которой я тогда знаком не был.

Марина Жигулина — молодая женщина, даже ко времени на­шего «процесса» не достигшая еще и тридцати, мать шестилет­него мальчика, воспитывавшая его без отца, осуждена была за умышленное причинение тяжкого вреда здоровью своему мо­лодому мужу — она ударила его ножом в спину, причинив про­

никающее ранение грудной клетки. Дело это случилось поздно ночью, он вернулся домой с работы пьяным (что было, видимо, делом привычным — работал он грузчиком в продовольствен­ном магазине). Когда Марина стала говорить ему то, что в такой ситуации говорит своим мужьям большинство жен, он ударил ее и заявил, что она вообще его не устраивает и что он на улице найдет женщин в сто раз лучше ее. Марина выскочила на кухню, схватила кухонный нож и, вернувшись в прихожую, где он обу­вался, сидя на скамеечке и нагнувшись, ударила его ножом в спину. Ранение оказалось проникающим. Вызвали «скорую», по­явилась милиция. Муж не стал скрывать кто его поранил. В ре­зультате — суд, приговор и колония.

Ситуация отягощалась тем, что ранее Марина уже была суди­ма — по той же самой статье 108 УК РСФСР — за нанесение приникающего ножевого ранения в полость живота своему от­чиму. Осудили ее тогда условно, срок условного лишения сво­боды к моменту вынесения нового приговора еще не истек, и к новому наказанию присоединили шесть месяцев от этого ус­ловно срока. Итого семь лет лишения свободы.

«Допросили» мы в нашем телевизионном суде и отчима, и мужа Марины.

Муж осужденной —этакий Илья Муромец районного масшта­ба — никаких претензий к Марине не имел, здоровье его не по­шатнулось от рокового удара. В эпикризе было записано: «На­ходился на стац. лечении в хирургическом отделении с 27.12.97 по 9.01.98г. Из отделения ушел домой самовольно». В отделение он уже не вернулся, так как больным себя вовсе не чувствовал.

Отчим рассказал нам, что почти сразу у него с Мариной не заладились отношения. Очень она была своенравная. На мой вопрос, сколько же ей «своенравной» было лет, когда он поя­вился в семье, ответил: «Четыре года», — и было видно, что, по его мнению, виновата в том, что отношения у них не залади­лись, была сама Марина. В своих «показаниях» на телестудии он сказал, что почти не помнит, как и почему Марина его удари­ла ножом — был пьян. Но пояснил, все же, что дело было на кухне, он подошел к ней схватил за шею, она обернулась (с но­жом в руке) и он «наткнулся» на этот нож.

Оба «рыцаря», правда, Марине сочувствовали, но своей ви­ны не ощущали.

Выслушали мнение эксперта-психолога. Эксперт, высказав це­лый ряд весьма полезных наблюдений, заявил, что Марина не находилась в состоянии аффекта. Смысл его рассуждений сво­

дился к тому, что не впервые муж ЯВИЛСЯ ДОМОЙ ПОЗДНО И ПЬЯ­НЫМ, пора бы и привыкнуть. А раз ситуация привычная —то ка­кой уж тут аффект. Соображения эти были сдобрены наукообраз­ной аргументацией и на первый взгляд выглядели убедительно.

На самом деле выводы эксперта были неверными. Не вдава­ясь в подробности его заключения, замечу только, что и при­вычная ситуация может породить аффективные состояния, ког­да очередное оскорбление оказывается той самой каплей, кото­рая переполнила чашу. Да и вряд ли правомерно к категории «привычных» относить переживания, вызванные оскорбления­ми (причем не только словесными).

Короче, когда настал мой черед выступать в «судебных прени­ях», я в своей «обвинительной речи» с экспертом не согласился и просил присяжных признать Марину Жигулину виновной в причинении мужу тяжких телесных повреждений в состоянии аффекта.

Не успел я закончить, как судья, с возгласом: «Так не бы­вает!!» — выбежала в отведенную ей комнату. Всеобщее заме­шательство и, естественно запись была прервана. Во время это­го вынужденного перерыва ассистент режиссера сказала мне, что мое выступление в «судебных прениях» надо переписать, ибо вся «изюминка» передачи состояла в том, чтоб показать, как необъективная прокуратура отказывает Жигулиной в пра­ве на человеческие чувства и переживания, добиваясь осужде­ния ее за действия, якобы совершенные хладнокровно и про­думанно, без всяких там аффектов. До начала передачи о такой режиссерской задумке мне никто не говорил. Мне эта «творче­ская идея» активно не понравилась. Честно говоря, я и сейчас думаю, что другие участники нашего «судебного заседания» то­же были не в курсе. Так или иначе, я, по вполне, думаю, понят­ным соображениям, отказался.

«Обвинительную речь» — теперь уже такую, какая требова­лась — записали в исполнении другого участника скамьи об­винителей. Затем с блестящей, как всегда, защитительной речью выступил Генрих Павлович Падва. Затем... затем при­сяжные сказали свое слово, и слово это — в их вердикте оно было главным — аффект.

После записи я подошел к матери Марины Жигулиной и предложил ей свою помощь в решении Марининых проблем, поскольку усомнился в справедливости приговора (не нашего, телевизионного, а настоящего, на основании которого Марина Жигулина отбывала свой семилетний срок).

Будучи уверен в том, что она ударила мужа ножом в состоя­нии аффекта, я понимал, в то же время, что никто этот приговор из одних только этих соображений изменять не будет. Главным препятствием к этому я видел в ее прежней судимости. Мне бы, скорее всего, ответили, что никакого аффекта здесь и быть не может хотя бы потому, что для нее такой способ разрешения конфликтов с родственниками вошел в привычку.

Поэтому я начал с изучения первого дела. Еще слушая теле­визионные «показания» отчима Марины, я понял, что, по-види­мому, она неправильно была осуждена за умышленное причи­нение ему телесных повреждений. Его рассказ о том, как он «наткнулся» на нож, наводили на ту простую мысль, что удари­ла она ножом не умышленно, а по неосторожности. Изучение дела эту мысль подтвердило. C соответствующим ходатайством я обратился к председателю Московского областного суда*.

Председателю Московского областного суда г-же С.В. Марасановой адвоката Костанова Ю.А. по делу Жигулиной М.В. Ходатайство

о принесении протеста в порядке надзора

Приговором Орехово-зуевского городского суда Московской области от 09 декабря 1996 года Жигулина Марина Владими­ровна осуждена по ст. 108 УК РСФСР к 3 годам лишения свобо­ды условно с отсрочкой приговора на два года.

Приговор в кассационном порядке не обжаловался и не оп­ротестовывался.

Указанный приговор подлежит изменению в связи с непра­вильной квалификацией совершённого Жигулиной деяния.

Судом установлено, что 01 июля 1996 года Жигулина М.В. «В ходе ссоры с отчимом Метелевым В.В. взяла кухонный нож и умышленно нанесла им удар Метелеву В.В. в область живота, причинив по заключению судебно-медицинской экспертизы проникающее ранение живота с повреждением печени».

Этот вывод суда противоречит фактическим обстоятельствам дела, поскольку в приговоре не указаны и в материалах дела от­сутствуют доказательства, подтверждающие наличие у Жигули­ной умысла на причинение Метелеву В.В. тяжких телесных по-

вреждений. Сам Метелев В.В. обстоятельств причинения ему удара ножом, в виду того, что был сильно пьян, не помнит. Жи­гулина М.В. в судебном заседании показала, что 01 июля 1996 го­да около 22 часов её отчим пришёл домой пьяный и устроил скандал. Жигулина ушла в ванную стирать, а мать ушла в дру­гую комнату к её ребёнку. У Жигулиной закончился стиральный порошок и чтобы открыть новую пачку она вышла в кухню за ножом. Нож лежал в раковине, и в тот момент, когда она взяла нож, Метелёв В.В. внезапно подошёл к ней сзади и схватил ру­ками за шею, она резко повернулась к нему, держа нож в правой руке. Нанесение ножевого ранения Метелёву В.В. для неё самой было неожиданностью.

Мать Жигулиной М.В. — Метелёва Т.С. — показала, что вече­ром 01 июля 1996 года «муж пришёл домой пьяный, оскорблял её и дочь. Она старалась его успокоить, но безрезультатно; на­ходясь в другой комнате, она услышала шум на кухне. Придя на кухню, увидела, что у мужа течёт кровь, дочь оказывает ему по­мощь. Со слов дочери она поняла, что дочь нечаянно ударила потерпевшего ножом в бок».

Из приведённых доказательств вывод об умысле Жигули­ной М.В. на причинение Метелёву В.В. телесных повреждений любой тяжести не вытекает.

Фактические обстоятельства совершённого Жигулиной М.В. де­яния, представляющие собой последовательность осознанных конкретных действий, не свидетельствуют об умышленном харак­тере нанесения Метелеву В. В. ножевого удара. Жигулина М.В. пошла на кухню за ножом не затем, чтобы ударить им Метелёва В.В., а затем, чтобы открыть коробку стирального порошка.

Иных доказательств, характеризующих обстоятельства при­чинения Жигулиной Метелёву В.В. телесных повреждений — в том числе субъективную сторону деяния — в деле нет.

Таким образом, обвинение Жигулиной М.В. в умышленном причинении Метелёву В.В. тяжких телесных повреждений осно­вано на предположении. В то же время из материалов дела ус­матривается, что Жигулина не проявила должной предусмот­рительности в обращении с опасным предметом — ножом.

По делу не установлено, что она предвидела и желала либо сознательно допускала наступление таких последствий, что исключает возможность квалификации этих действий как умышленные. В то же время, держа нож в руке и резко повер­нувшись к Метелеву, она должна была и могла предвидеть, что может причинить ему телесные повреждения, В СВЯЗИ C

чем ее действия следовало квалифицировать как причинение Метелеву телесных повреждений по неосторожности. Пос­кольку санкция ст. 114 УК РСФСР, предусматривавшей ответ­ственность за причинение тяжких телесных повреждений по неосторожности в момент совершения преступления, строже чем санкция ст. 118 УК РФ, предусматривающей ответствен­ность за аналогичные действия в настоящее время, с учётом требований ст. 10 УК РФ об обратной силе уголовного зако­на, смягчающего ответственность, действия Жигулиной, за ко­торые она осуждена по настоящему делу, должны быть квали­фицированны по ст. 118 УК РФ.

На основании изложенного и руководствуясь ст. 342 УПК РСФСР,

ПРОШУ:

Принести в президиум Московского областного суда протест в порядке надзора с постановкой вопроса об изменении приго­вора в части квалификации деяния Жигулиной со ст. 108 УК РСФСР на ст. 118 УК РФ.

Приложение:

1. Копия приговора на 1 листе;

2. Ордер юрконсультации на 1 листе.

Защитник Жигулиной М.В. адвокат Костанов Ю.А.

О судьбе этого ходатайства я и думал, возвращаясь в Москву из Йошкар-Олы. На работе меня ждал пакет из областного суда. «Ну, вот отказ — сейчас сяду писать жалобу в Верховный Суд». Судьба, однако, распорядилась иначе — председателем Моско­вского областного суда С. В. Марасановой жалоба была удов­летворена. В пакете, который я открывал с тяжелым чувством заведомого неудовлетворения, было постановление Президи­ума Московского областного суда о переквалификации действий Жигулиной на статью УК о неосторожном причине­нии телесных повреждений.

Дальше все выглядело проще — даже если не согласятся с необходимостью квалифицировать действия Жигулиной как со­вершенные «в состоянии внезапно возникшего сильного ду­шевного волнения, вызванного неправомерными действиями потерпевшего» (то есть в состоянии аффекта), все равно приго­вор надо изменять: осуждена Жигулина была за повторное умышленное причинение тяжких телесных повреждений, а раз

первое преступление признано совершенным по неосторож­ности, то признак повторности надо исключить. А это, в свою очередь, повод для смягчения наказания.

Об этом и было ходатайство на имя председателя Верховно­го Суда Российской Федерации.

Председателю Верховного суда Российской Федерации В.М. Лебедеву адвоката Костанова Ю.А. по делу Жигулиной М.В.

ХОДАТАЙСТВО

о принесении протеста в порядке надзора Жигулина М.В. осуждена по п. «в» ч. 3 ст. 111 УК РФ с приме­нением ст. 64 УК РФ к наказанию в виде лишения свободы сроком на шесть лет и шесть месяцев. В соответствии с ч. 5 ст. 74 УК РФ условное осуждение по приговору Орехово-Зуев­ского городского суда от 09 декабря 1996 года отменено и на ос­новании ст. 70 УК РФ к назначенному наказанию частично при­соединено неотбытое наказание по приговору суда от 09 декаб­ря 1996 года в виде шести месяцев лишения свободы. Окончательное наказание по совокупности приговоров назначе­но в виде лишения свободы сроком семь лет с отбыванием в исправительной колонии строгого режима.

Постановлением Президиума Московского областного суда от 06 декабря 2000 года приговор Орехово-Зуевского городско­го суда Московской области от 14 декабря 1999 года и опреде­ление судебной коллегии по уголовным делам Московского об­ластного суда от 17 февраля 2000 года изменены. Назначенное Жигулиной М.В. по п. «в» ч. 3 ст. 111 УК РФ наказание смягчено до пяти лет шести месяцев лишения свободы и на основании ст. 70 УК РФ окончательное наказание по совокупности приго­воров назначено в виде лишения свободы сроком на шесть лет с отбыванием в исправительной колонии строгого режима.

Жигулина М.В. осуждена за преступление совершенное, со­гласно приговору, при следующих обстоятельствах.

21 декабря 1997 года около двух часов Жигулина М.В., нахо­дясь в квартире № 98 дома № 5 во втором микрорайоне д. Да­выдово Орехово-Зуевского района, в ходе ссоры с сожителем Лукиным Р.В. на почве внезапно возникших неприязненных от­ношений нанесла ему удар ножом в грудную клетку сзади, при­чинив тяжкий вред здоровью.

Как установлено приговором, 20 декабря 1997 года около 23 часов Лукин Р.В. вернулся с работы пьяным и между ним и Жигулиной М.В. произошла ссора, перешедшая в драку. Лукин Р.В. ударил Жигулину М.В. по лицу рукой, в ответ на это она по­царапала ему шею и грудь. Жигулина М.В. собралась уйти к ма­тери, однако Лукин Р.В. ее не пустил и сам собрался уйти из квартиры. Жигулина М.В. не хотела его отпускать, потому что он был пьян. Лукин Р.В. не стал ее слушать и продолжал оде­ваться. Тогда Жигулина М.В. пошла на кухню и взяла столовый нож. Когда Жигулина М.В. вышла в прихожую, Лукин Р.В., на­гнувшись, надевал ботинки, и она ударила его ножом в спину.

Настоящий приговор считаю незаконным, подлежащим изме­нению по следующим обстоятельствам.

В нарушение требований ст. 20 УПК РСФСР ни судом, ни ор­ганами предварительного следствия не исследовалось психо­логическое состояние Жигулиной М.В. в момент причинения телесных повреждений потерпевшему.

Не отрицая факта нанесения ножевого удара потерпевшему, Жигулина М.В. пояснила в судебном заседании, что нанесла удар Лукину Р.В. в ответ на его оскорбительные действия, находясь в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения.

Как утверждала Жигулина М.В. в судебном заседании, с нею «просто произошел какой-то срыв, я не хотела его отпускать» (л.д.116). Аналогичные показания Жигулина М.В. давала на предварительном следствии: «Лукин неожиданно оттолкнул ме­ня, и я больно ударилась обо что-то в прихожей. Это обстоя­тельство окончательно вывело меня из равновесия. Испытывая внезапно возникшую неприязнь к Лукину, я вышла из прихожей на кухню, взяла кухонный нож, и, вернувшись к Лукину в при­хожую, нанесла ему один удар ножом в область спины. Я не мо­гу вспомнить, как мы находились друг к другу в момент нанесе­ния удара, но я помню, что это случилось в прихожей и удар я нанесла сзади в область спины. Что произошло потом, я помню не очень отчетливо» (л.д. 82-82 об.).

То обстоятельство, что Жигулина М.В. нанесла удар потерпев­шему в ответ на его оскорбительное поведение подтвердил в своих показаниях в судебном заседании и на предварительном следствии сам потерпевший: «за две недели до этого я сильно пить стал. Деньги домой не приносил. 20 декабря я приехал в состоянии подпития домой. Произошел скандал. Я стал обзывать и оскорблять подсудимую. Драться стали» (л.д. 54 об.). Суд в при­говоре счел установленным, что Жигулина М. В. нанесла удар но-

жом потерпевшему на почве внезапно возникших неприязнен­ных отношений, однако не учел этого обстоятельства при ква­лификации действий осужденной. Между тем, при таких обсто­ятельствах, поскольку по делу не установлено иное, действия Жигулиной М.В. следовало квалифицировать по ст. 113 УК РФ.

Кроме того, судом квалифицированы действия Жигулиной М.В. по п. «в» ч. 3 ст. 111 УК РСФ на том основании, что приго­вором от 09 декабря 1996 года она была осуждена за умышлен­ное причинение тяжких телесных повреждений по ч. 1 ст. 108 УК РСФСР. Однако, постановлением Президиума Московского областного суда от 04 мая 2001 года указанный приговор изме­нен, действия Жигулиной М.В. признаны совершенными по не­осторожности и переквалифицированы на ст. 118 УК РФ, что исключает возможность квалификации ее действий в отноше­нии потерпевшего Лукина Р.В. по п. «в» ч. 3 ст. 111 УК РФ.

На основании изложенного

ПРОШУ:

Приговор Орехово-зуевского городского суда от 14 декабря 1999 года, Определение судебной коллегии по уголовным де­лам Московского областного суда от 17 февраля 2000 года и Постановление Президиума Московского областного суда от 06 декабря 2000 года изменить, действия Жигулиной М.В. квали­фицировать по ст. 113 УК РФ, по которой назначить наказание, не связанное с лишением свободы и освободить от наказания на основании Постановления Государственной Думы № 2038- ГД от 24 декабря 1997 года «Об объявлении амнистии».

Приложение:

1. Копия приговора от 14.12.99 на 4 листах;

2. Копия определения Мособлсуда от 17 02.00 на 3 листах;

3. Копия постановления президиума Мособлсуда от 06.12.00 на 2 л.;

4. Копия постановления президиума Мособлсуда от 04.05.01 на 3 л.;

5. Ордер юрконсультации на 1 листе.

Защитник Жигулиной М.В. адвокат Костанов Ю.А.

Как я и предполагал, жалоба удовлетворена частично — пункт «в» ч. 3 ст. 111 УК РФ из обвинения исключен, наказание ввиду изменения объема обвинения смягчено, Жигулина вернулась домой к сыну и матери.

226

<< | >>
Источник: Костанов Ю.А.. Слово и «Дело» M.: Р.Валент,2006. — 328 с.. 2006

Еще по теме «Опознание» по выражению лица:

  1. 2. Лица, участвующие в производстве по делам об административных правонарушениях.
  2. 3. Органы и должностные лица, применяющие меры административного принуждения
  3. §3.1 Результаты исследования уровней выраженности проявлений профессиональной деформации личности менеджера коммерческих организаций
  4. Текст как результат взаимодействия плана выражения и плана содержания
  5. 1. Субъекты административного права
  6. 5. Административно-правовой статус иностранцев и лиц без гражданства
  7. 2.15 Выбор аппроксимирующей функции для пластинок с жестко защемленным и шарнирно опертым контуром
  8. Коэффициент формы области с выпуклым контуром
  9. 4. Понятие и виды административных наказаний. Основные правила их назначения
  10. ВЫВОДЫ ПО ГЛАВЕ 3.
  11. 4. Формы управленческой деятельности, их классификация