<<

Казнить нельзя помиловать — где поставить запятую?

Предлагаемое читателю эссе об уголовных наказаниях было из­дано в 2002 году небольшим тиражом и предназначалось для де­путатов Государственной Думы. Мной руководила наивная вера в то, что изложенные здесь доводы разума (как я самоуверенно считал) могут оказаться полезны при обсуждении вопросов об из­менениях и дополнениях уголовного законодательства.

Однако попытки заинтересовать депутатов (за мизерным исключением) оказались тщетными — «чукча не читатель, чукча писатель»[‡‡‡].

Между тем мысли эти (я не боюсь упреков в нескромности — основа не моя, идеи восходят к французским просветителям, к «Персидским письмам» Монтескье) — как мне кажется, не поте­ряли своей актуальности и сегодня. Какие-то изменения в УК бы­ли внесены, последние по времени поправки называли даже ли­берализацией уголовного законодательства, но в целом тенден­ции сохранились те же. А теперь и вовсе — пришли другие времена и зазвучали другие песни. Страна переживает ужас тер­рористических атак, кажется, что мы живем в условиях пермане­нтного теракта, не ограниченного в пространстве и времени. Но, как ни странно, основные нравственные и идеологические цен­ности (я имею в виду идеологию права прежде всего) самым мощным атакам подвергаются со стороны власти. Мне довелось услышать из уст прокурора (!) выступавшего в кассационной коллегии Верховного Суда России знаменательную фразу: «Ад­вокат пытается доказать, что у террористов и государства — рав­ные права. Но разве у террористов могут быть права!?»[§§§] Мо­жет быть, на то и был расчет террористов — вызвать паниче-

скую реакцию, заставить нас отступиться от того, чему поклоня­лись, обратить нас в свою веру? Ведь уничтожение всех без раз­бора («мочение в сортире») это признак как раз их «отморозоч- ного» сознания.

В результате таких размышлений я и решил поместить это непрочитанное депутатами эссе в настоящем сборнике — авось кому-нибудь будет интересно, а кому-то и полезно.

Закончилось полугодие* активной законодательной работы, и депутаты Госдумы отправились на заслуженный отдых — на­чались думские каникулы. Это полугодие знаменательно не только ускоренным принятием Уголовно-процессуального ко­декса, но и в целом активизацией законотворческой деятель­ности, направленной на усиление борьбы с преступностью — по крайней мере, так казалось самим депутатам.

О качестве законотворчества ярче всего говорит то, что еще до вступления УПК в силу принято два закона о внесении в не­го изменений и дополнений — всего «поправлено» больше пя­тидесяти статей УПК. Создана специальная рабочая группа по «мониторингу введения УПК в действие» — читай: по исправ­лению недостатков. Ситуация легко объяснима — законы нель­зя печь как блины. Технология другая.

Впрочем, о «достоинствах» нового УПК говорено уже много. На этом фоне остались почти незамеченными усилия законода­телей, направленные на улучшение Уголовного кодекса. А ведь первого января 2002 года исполнилось пять лет со дня вступле­ния в силу УК РФ! Юбилей прошел почти не замеченным. А зря. Когда решался вопрос о принятии УК, даже его разработчики откровенно признавали, что Кодекс плох, но надо, мол, торо­питься с его принятием —УК принимали накануне президен­тских выборов**. Боже мой, знали бы мы тогда, каким будет УПК, нам бы УК показался бы верхом совершенства!

За истекшие пять лет — с марта 1997 по март 2002 года в Ду­му было внесено более 160 законопроектов о дополнениях и изменениях УК, касающихся около двухсот статей Кодекса. Из этих законопроектов отклонено в первом чтении тридцать, сня­то с рассмотрения — сорок, принято — двадцать. Принятыми законами УК дополнен семью новыми статьями, в пятьдесят од­ну статью (пятнадцать — Общей части, тридцать шесть — Oco-

бенной) внесены изменения и дополнения. Многовато для пя­тилетия. Учитывая торопливость при подготовке и принятии Кодекса, удивляться не будем — исправление ошибок должно идти на пользу.

Настораживает, однако, четко выявившаяся тенденция ужес­точения наказаний.

Многие законодатели полагают, что жесто­костью наказания можно исправить криминогенную ситуацию в стране. Начнем с того, что УК РФ значительно репрессивнее ранее действовавшего УК РСФСР — Уголовный кодекс свобод­ной и демократической России репрессивнее Уголовного ко­декса тоталитарного советского государства. Достаточно отме­тить, что верхний предел лишения свободы поднят до двадца­ти лет, появилось неизвестное УК РСФСР пожизненное лишение свободы (вспомните каменный мешок замка Иф, ку­да был заключен Эдмон Дантес — граф Монте Кристо). Ужесто­чены санкции ряда статей Особенной части УК. Этого показа­лось мало — едва ли не половина законопроектов о дополне­ниях и изменениях УК состоит в предложениях об ужесточении санкций. Кажется, забыты все достижения уголовно-правовой мысли начиная с эпохи Возрождения. Кажется, что положение о том, что эффективность уголовного наказания определяется не столько его суровостью, сколько неотвратимостью выброше­но на свалку — уж не потому ли, что десятилетиями оно припи­сывалась В.И. Ленину — дескать, все, исходящее от развенчан­ного вождя подлежит развенчанию? Но ведь мысль эта вовсе не ленинская. Сам Ленин никогда и не пытался приписать себе этой идеи и высказался об этом так: «Не нами еще сказано, что эффективность наказания определяется не столько его суро­востью, сколько его неотвратимостью»*. Ленинское «не нами еще сказано» относилось к просветителям XVIII века. Мысль эта была впервые высказана еще Монтескье в «Персидских пись­мах», а затем и в «Духе законов»: «Вникните в причины всякой распущенности, и Вы увидите, что она происходит от безнака­занности преступлений, а не от слабости наказаний»**. Но, в отличие от В.И. Ленина, его критики, по-видимому, Монтескье не читали, да и труды Ленина познавали, скорее всего, по цита­там из учебников. Монтескье же очевидно не виноват в том, что его идеи были использованы впоследствии большевиками. Да и сами эти идеи не стали от этого ошибочными.

Стоит ли говорить, как обстоит дело с неотвратимостью на­казания в нашей стране сегодня? И суды ли виноваты в бесчис­ленных оправданиях людей, привлекаемых к уголовной ответ­ственности? Что же касается суровости —то здесь мы если еще и не впереди планеты всей, то явно стремимся к мировому пер­венству.

Сейчас стало модным числить нашу историю с доок­тябрьских времен. Вот и прокуратура отпраздновала свой 275- летний юбилей, Минюст отметил свое двухсотлетие. Может быть и систему наказаний — со времен допетровских? Может вообще восстановить монастырские подвалы, пыточный при­каз, дыбу и колесование? К чему нам эти интеллигентские хлю­пики Монтескье и Беккариа? Если в экономике мы стремимся вперед к капитализму, то, может быть, в уголовном праве пора призывать «вперед к средневековью»!?

Сейчас в наших колониях и тюрьмах находится осужденных чуть ли не в два раза больше, чем в СССР к моменту его разва­ла. А ведь отошли 14 республик — Украина, Белоруссия, Закав­казье, Казахстан и вся Средняя Азия. Поверьте, там осуждалось к лишению свободы не меньше, чем в РСФСР. Но — в начале 80-х годов в СССР был принят ряд законов, направленных на упоря­дочивание практики применения мер уголовного наказания, сокращение применения лишения свободы. За короткий срок показатель применения судами лишения свободы сократился с 69-70% до примерно 29-30%. Слава Богу, этот показатель, по крайней мере пока, превышен незначительно*. Мы же сегодня вернулись к прежнему уровню репрессии.

Нет спора, преступники, совершившие опасные преступле­ния, прежде всего насильственные, скорее всего, должны быть изолированы для того, чтоб мы были защищены от пов­торения ими таких же (а может быть и более тяжких) преступ­лений. Но сколь продолжительной должна быть эта изоля­ция? Сколь жестоки должны быть условия в местах лишения свободы?

Вопрос не так прост. Наказание чрезмерно суровое — это не наказание, а расправа. Наказание чрезмерно мягкое — это не наказание, а попустительство преступлению. В некоторых слу­чаях санкции статей Особенной части УК, может быть, и нужда­ются в ужесточении.

Неоправданно мягкой представляется, например, санкция части первой статьи 256 УК РФ, предусматривающей за неза­конную добычу рыбы, морского зверя и иных водных животных или промысловых морских растений при отягчающих обстоя­тельствах штраф в размере от двухсот до пятисот минималь­ных размеров оплаты труда или в размере заработной платы осужденного за период от двух до пяти месяцев, либо исправи­тельные работы на срок до двух лет, либо арест на срок от че­тырех до шести месяцев. Арестные дома у нас еще не созданы, исправительные работы ввиду отсутствия рабочих мест отбы­вать негде, поэтому фактически самое строгое наказание за это преступление — штраф. Отягчающие обстоятельства, перечис­ленные в части первой статьи 256 УК — это причинение крупно­го ущерба либо применение самоходного транспортного пла­вающего средства или взрывчатых и химических веществ, электротока любо иных способов массового истребления ука­занных водных животных и растений, это лов указанных живот­ных и рыб в местах нереста или на миграционных путях к ним либо на территории заповедника, заказника или в зоне чрезвы­чайной экологической ситуации. Это преступное ремесло чрез­вычайно доходно, а люди, им занимающиеся, чрезвычайно опасны. Достаточно вспомнить, как они борются с теми, кто пы­тается пресекать их преступный бизнес: взрыв жилого дома пограничников в Каспийске, убийство генерала Гамова на Кам­чатке, многочисленные расправы с инспекторами рыбнадзора. Доходы от реализации рыбы ценных пород и осетровой икры столь велики по сравнению с грозящим преступникам наказа­нием, что делают преступный бизнес выгодным.

Но Уголовный кодекс — это система норм и править его надо тоже системно. Законопроект об усилении санкции части пер­вой статьи 256 УК РФ был внесен на рассмотрение Госдумы На­родным собранием Республики Дагестан, и, по-видимому, обос­нованно. Но этот законопроект не затрагивал других частей той же статьи 256 и других статей главы УК об экологических прес­туплениях.

Предлагая усилить наказание за незаконную добычу рыбы, морского зверя и иных водных животных или промысловых растений, авторы законопроекта упустили вопросы ответствен­ности за незаконную добычу других видов животных. Это осо­бенно проявилось в случае с незаконной добычей котиков, морских бобров или иных морских млекопитающих. Уголовная ответственность за незаконную добычу этих животных предус­

мотрена часть второй той же статьи 256. Однако эту часть статьи 256 законопроект не затрагивал. В то же время в зако­нопроекте предлагалось усилить наказание за деяния, предус­мотренные частью третьей статьи 256. Но часть третья статьи 256 — об ответственности за совершенные при отягчающих обстоятельствах деяния, предусмотренные частями первой и второй статьи 256, т.е. не только за совершенную при отягчаю­щих обстоятельствах незаконную добычу водных животных и растений, но и незаконную добычу котиков, морских бобров или иных морских млекопитающих. В результате получился слишком резкий разрыв в санкциях частей второй и третьей стать 256, что не желательно.

По-видимому, необходимо дополнительное изучение вопро­са о системе санкций всех статей главы 26 УК РФ (Экологиче­ские преступления). Вряд ли уссурийские тигры, например, нуж­даются в меньшей уголовно-правовой охране, чем водные жи­вотные или растения, о которых обоснованно пекутся дагеста­нские законодатели. В последнее время, судя по сообщениям печати, получил распространение незаконный экспорт ловчих птиц (беркутов, соколов), приносящих значительный доход бра­коньерам и не меньший ущерб природе России. Комплекс проблем здесь возникает тот же. Вряд ли можно считать эффек­тивными действующие нормы об ответственности за посяга­тельства на окружающую среду, особенно с учетом явно кри­зисной экологической ситуации в стране.

Но и в этих случаях все же к вопросу об усилении санкций на­до подходить очень осмотрительно. Повышение уровня риска в результате ужесточения санкций может в определенной мере стимулировать совершение более опасных преступлений. Карл Маркс, критикуя прусский ландтаг в связи с введением смерт­ной казни за кражу валежника, отмечал, что эта мера может подтолкнуть к убийству лесных сторожей: если до этого чело­век, застигнутый лесным сторожем с вязанкой валежника, по крайней мере не боялся за свою жизнь, то после введения смертной казни уже не только за убийство лесного сторожа, но и за кражу валежника, он мог избежать смертной казни только еще и убив лесного сторожа. — все равно хуже не будет: двум смертям не бывать, а так, может быть, вовсе удастся скрыться.

Несмотря на резкий рост преступности в последнее десяти­летие, было бы неверным считать, что вся система санкций в УК нуждается в глобальном реформировании в сторону ужесточе­ния и, тем более, что большинству осужденных место именно

за решеткой. По различным оценкам от одной трети до полови­ны, а то и более, «населения» наших исправительных колоний составляют люди, которых вполне можно было бы исправить и без лишения свободы.

Мне как-то попало в руки уголовное дело, по которому жен­щина за кражу двух гусей была осуждена к двум годам лише­ния свободы. Такая вот цена человеческой судьбы: один год че­ловеческой жизни стоит столько же, сколько один гусь. Когда я пытался добиться смягчения наказания, мне стали говорить: и поделом, дескать, ей, пускай не ворует.

Но хоть кто-нибудь верит в то, что эти два года тюрем, пере­сылок и колоний произведут на осужденную такое впечатление, что она на веки вечные отучится воровать? Бросит пить и ста­нет трудолюбивой и законопослушной?

Увлечение лишением свободы в сталинские времена объяс­нялось надобностью обеспечить дешевой рабочей силой эко­номику страны. Что двигает законодателем сейчас?

Какой смысл было, например, верхний предел санкции части второй статьи 136 (Нарушение равенства прав и свобод чело­века и гражданина) повышать с трех до пяти, а в санкциях части первой статьи 222 (Незаконные приобретение, передача, сбыт, хранение, перевозка или ношение оружия, его основных частей, боеприпасов, взрывчатых веществ и взрывных устройств) и час­ти первой статьи 223 (Незаконное изготовление оружия) — с трех до четырех лет лишения свободы? Кто доказал, что три го­да лишения свободы за эти преступления — мало, а четыре — уже в самый раз?

На каких аптекарских весах было определено, что в санкции части первой статьи 198 (Уклонение физического лица от упла­ты налога или страхового взноса в государственные внебюджет­ные фонды) лишение свободы на срок до одного года надо за­менить лишением свободы на срок до двух лет, а в санкции час­ти второй той же статьи лишение свободы на срок до трех лет — заменить лишением свободы на срок до пяти лет? Какой прак­тический смысл в повышении верхнего предела санкции части первой статьи 199 (Уклонение от уплаты налогов или страховых взносов в государственные внебюджетные фонды с организа­ций) с трех до четырех лет? При этом обе статьи стали «безраз­мерными»: если раньше в диспозициях этих статей были четко определены способы уклонения от уплаты налогов, которые де­лали это деяние преступным, то теперь в уголовном порядке преследуются эти действия, совершенные любым способом.

Будет ли способствовать уплате таможенных платежей вклю­чение в санкцию части первой статьи 194 (Уклонение от уплаты таможенных платежей, взимаемых с организации или физиче­ского лица) лишение свободы на срок до двух лет? Неужели невдомек законодателям, что применение наказания в виде имущественных взысканий за экономические преступления бо­лее эффективно?

Никто не хочет думать о том, что лишение свободы (как, впро­чем, и другие наказания) применяется именно для этого: чтобы человек стал законопослушным и не совершал более преступ­лений. Рассуждения об искупительном значении наказания, о возмещении морального вреда потерпевшим — от лукавого. Ни­чего наказание не искупает и не возмещает. Не почитающие Ле­нина и не читавшие Монтескье наивные (только ли наивные?) законотворцы (а и мы все тоже — какие мы, такие и выбранные нами депутаты, а какие депутаты —такие и законы) по крайней мере, большинство из них — полагают, видимо, что чем строже наказание, тем оно эффективнее. Стремление к ужесточению наказаний основано не только на «святой» вере в то, что сурово наказанный не совершит нового преступления, но и на убежде­нии в том, что, узнав о суровом наказании, окружающие изна­чально будут запуганы и побоятся воровать, грабить и убивать. Между тем, как писал Карл Маркс (не успевший к моменту напи­сания этих строк стать основателем марксизма — тогда он счи­тал себя поклонником Гегеля) «Жестокость, не считающаяся ни с какими различиями, делает наказание совершенно безрезуль­татным, ибо она уничтожает наказание как результат права»*.

Здесь действуют непростые законы, вполне объективные, о существовании которых мало кто и догадывается. Если в стакан с водой сыпать соль, то по достижении какого-то уровня соль перестанет растворяться — наступит насыщение. Точно также и с наказанием: оно должно соответствовать тяжести содеянно­го, а в случае превышения этого уровня соответствия наступа­ет насыщение и прекращается его (наказания) позитивная роль. Человек, наказанный строже, чем надо для его исправления, бу­дет либо озлоблен несправедливостью приговора, либо запу­ган. Озлобление, направленное против приговора, суда и зако­на, против общества в целом, — бесспорно плодотворнейшая почва для любых новых преступлений. Запуганность, страх, ло-

мают личностный хребет, делают человека легко подвластным чужой воле (увы, зачастую злой); в лучшем случае он не совер­шает преступлений, пока на него смотрит милиционер, но ког­да тот повернется к нему спиной...

От женщины, чью жизнь общество оценило из расчета один год судьбы — один гусь, трудно ожидать уважения к «общече­ловеческим ценностям», равно как и от тех, кому стало об этом приговоре известно. Если человека все время называть свинь­ей, он, в конце концов, захрюкает. Фразу эту приписывают древ­ним китайцам. Не знаю, как там насчет китайцев, но люди, кото­рым общество отказывает в человеческом к ним отношении, не станут относиться к обществу по-человечески.

Легко любить человека «вообще», красиво выступать с три­бун (в том числе и парламентских) с проповедями о защите прав абстрактного человека. А как согласуется с этими пропо­ведями отношение к осужденным как к средству для запугива­ния других людей, еще не совершивших, но, может быть, за­думавших совершить преступление? Какое право мы имеем на­казывать человека ради того, чтобы запугать других?

Законодателям не грех узнать и о главном противоречии лише­ния свободы: для того, чтобы приспособить человека к жизни сре­ди законопослушных людей и сделать его самого законопослуш­ным, его изолируют от этих самых законопослушных и помеща­ют среди таких же, как он преступников. Очевидно, что чем дольше срок лишения свободы, тем сильнее могут проявиться не­гативные стороны этого наказания, тем сильнее влияние «тюрем­ных университетов». Выход — в такой организации исполнения наказания, которая будет направлена на пробуждение в осужден­ном самых высоких человеческих качеств — прежде всего уваже­ния к обществу, к окружающим его людям и к себе самому. Могут ли наши тюрьмы и колонии справиться с этой задачей? Да и ста­вится ли обществом перед ними такая задача? Можно ли вообще говорить об уважении к человеческой личности в условиях мно­гократного переполнения тюрем и колоний, в условиях нищен­ских сумм, отпускаемых на питание и лечение осужденных? И — что еще важнее — можно ли упоминать об уважении к челове­ческой личности там, где человеческую судьбу оценивают в гусях?

Преступник — тоже человек и законодатель обязан об этом помнить. Чтобы человек сохранил свои человеческие качества после отбытия наказания оно должно быть таким, чтоб после его отбытия у него оставались маломальские жизненные перс­пективы. Если в конце туннеля света нет, если ситуация тупико­

ва и беспросветна, то — как реакция на ситуацию — может по­явиться (и часто это так и бывает — тем более, что биография отягощена прошлым преступным опытом) глобальная нена­висть, неприятие общества и его законов. Происходит взаимо- отчуждение человека и государства, человека и общества. И первично тут отношение общества к человеку. Когда человек понимает, что он обществу не нужен, что общество в лучшем случае, готово использовать его как инструмент, сырье, матери­ал, но не собирается думать о его нуждах, о его потребностях, тогда и он относится к обществу в лучшем случае как потреби­тель. По-видимому, закон, известный по школьному курсу фи­зики как третий закон Ньютона — действие равно противодей­ствию — носит всеобщий характер. Как общество относится к человеку, так и человек относится к обществу. Если общество не заботится о детях, если детская беспризорность по масштабам догоняет двадцатые годы прошлого века, то чего ждать потом от этих подростков, когда они вырастут?

Эта проблема имеет и четко выраженный процессуальный аспект. Неуважение к человеку, его правам начинается еще до назначения наказания — на предварительном следствии и да­же до возбуждения уголовного дела. Во-первых, к подозревае­мому (особенно если он задержан или, тем более арестован), обвиняемому зачастую относятся как к виновному, хотя надо ли объяснять, что это далеко не всегда так?! Во-вторых, права его, зафиксированные в законе, нередко нарушаются самым бес­пардонным образом.

Избиение задержанных («приглашенные» в милицию для «бе­седы», но не попавшие еще в ранг задержанных привилегиями не пользуются), применение к ним самых изощренных пыток (пресловутых «слоников», например, когда на человека надева­ют противогаз и перекрывают шланг подачи воздуха, или натя­гивают на голову полиэтиленовый пакет и тоже не дают дышать) распространены самым широким образом. Прокуратура и даже суды настолько вяло реагируют на это, что возникает мысль: а нет ли негласного позволения высших властей применять пыт­ки? А как еще прикажете это понимать? Женщину из ресторана доставленную в УЭП по подозрению в совершении незаконных сделок с драгоценными камнями, трое здоровых мужчин в слу­жебном кабинете избивают и терзают электрошоком. Явные сле­ды этого через два дня в следственном изоляторе видят на ее ли­це и теле следователь (не принимавший участия в избиении), ад­вокат и посторонний человек — свидетель, доставленный в

следственный изолятор для проведения очной ставки. Всем по­нятно, что до задержания никаких синяков и отметок электрошо­кера на лице и теле у нее не было: женщины не ходят в ресторан с кровоподтеком во всю левую сторону лица. Все попытки до­биться возбуждения уголовного дела по факту применения пы­ток кончились ничем: в нарушение всех законов заявления за­щитника «проверялись» прокуратурой по несколько месяцев. На возмущенное недоумение отвечали просто: «Мы продлили срок», хотя никакого продления срока свыше десяти дней УПК не предусматривал. Затем отказывали в возбуждении дела за... от­сутствием состава преступления в действиях работников мили­ции! Вышестоящей прокуратурой постановление было отмене­но, и — все опять повторилось сначала: вновь двухмесячная «проверка» и отказ в возбуждении уголовного дела за отсутстви­ем состава преступления; значит, признают, что событие было, что избивали эту женщину, но делали это правомерно! Каким за­коном это позволено?! Нельзя же думать, что она сама набро­силась на трех отважных сыщиков в их служебном кабинете, а они действовали в состоянии необходимой обороны!

Другой случай. Арестованный в следственном изоляторе те­ряет зрение. Администрацией следственного изолятора он на­правляется на освидетельствование в Институт глазных болез­ней имени Гельмгольца. Диагноз: травматическая атрофия обо­их зрительных нервов. Проверка его заявления об избиении ра­ботниками милиции ограничивается опросом самих работни­ков милиции (причем даже не тех, о которых он заявлял), естественно, все отрицающих. Требование защиты назначить судебно-медицинскую экспертизу отвергается как следовате­лем, так и судом по тем мотивам, что обстоятельства его ослеп­ления не имеют отношения к делу. Это при том, что на выбитых из него показаниях основано обвинение[****]! Неоднократные об-

ращения в прокуратуру, вплоть до Генеральной, и в Верховный Суд успеха не имели. Из Верховного Суда вообще ответили: «От этого заболевания осужденный лечился и ранее, еще до прив­лечения к уголовной ответственности», — это от травм, после­дствия которых проявились в следственном изоляторе! Проку­ратура обязана была возбудить уголовное дело в данном слу­чае: в изоляторе арестованному причинили травму, в результате которой он ослеп. Если не милиционеры, то надзи­ратели, сокамерники, кто-то же причинил тяжкий вред здо­ровью этого человека! Причинение тяжкого вреда здоровью влечет уголовную ответственность по статье 111 УК РФ, прес­тупление это относится к категории тяжких, и уголовные дела о них не являются делами частного обвинения.

В обоих случаях добиться возбуждения уголовного дела по признакам части второй статьи 302 УК РФ (Принуждение к даче показаний, соединенное с применением насилия, издева­тельств или пытки) так и не удалось.

Правосознание правоприменителей часто находится на сред­невеково-бытовом уровне. В ответ на мои «домогательства» соблюдения закона и возмущения по поводу нарушений прав обвиняемых нередко (впрочем «нередко» не то слово — почти всегда) отвечали: «Ах, его нельзя бить, а ему можно было... — и далее в зависимости от обстоятельств — ...убивать, воровать, торговать алмазами» и т. д. И не только следователи и прокуро­ры — судьи, на которых мы возлагаем столько надежд в связи с усилением судебного контроля за предварительным следстви­ем. Мне довелось услышать от судьи при рассмотрении ею хо­датайства следователя об аресте обвиняемого: «Вот вы тут сто­ите, а он (потерпевший) не смог сюда прийти!» Обвиняемый уверял, что действовал обороняясь, поскольку был сильно из­бит потерпевшими, получил черепно-мозговую травму, ком­прессионный перелом позвонка, ушиб почки и другие повреж­дения, из-за чего был нетрудоспособен с апреля и по рассмот­рения судьей вопроса о его аресте в августе. Тот, кому он при­чинил телесные повреждения, не смог явиться в суд исключи­тельно потому, что его в суд никто не вызывал: два неизгладимых шрамика на правой щеке длиной три и полтора сантиметра не повлекли утраты трудоспособности и никак не ограничили его способности ходить*. Но даже если обвиняе-

мый действительно виноват в том, в чем его обвиняют, разве это повод для ограничения его прав, не говоря уже о примене­нии пыток? Если государство приняло определенные правила, то эти правила должны быть обязательны для всех участников, ведь по нашим законам гражданин и государство перед судом равны. Если же правила обязательны только для гражданина, а государство играет без правил, то это уже очевидно не право­вое государство.

Небрежение интересами человека характерно не только для уголовной юстиции, но для наших властей всех ветвей, уровней и направлений. Недавно молодая адвокатесса поделилась со мной, так сказать, «профессиональной радостью»: она выигра­ла дело — страшно подумать! — у Министерства имущест­венных отношений Российской Федерации. Порадовавшись вместе с коллегой ее успеху, я приуныл, однако. Предметом спо­ра была тринадцати метровая комната в бревенчатом доме районной ветлечебницы. В здании ветлечебницы испокон ве­ку помещалась двухкомнатная квартира «с удобствами во дво­ре» (слава Богу, хоть с отдельным входом). В одной из комнат жили две женщины — клиентки моей коллеги. Вторая комната была занята кем-то другим, но около десяти лет тому назад ос­вободилась. Женщины эти заняли ее, и все это десятилетие проживали уже в двух комнатах, исправно внося квартплату. Наконец, попытались оформить свое проживание. Здание вет­лечебницы оказалось имуществом федеральным. И федераль­ное министерство оказалось строжайшим блюстителем всена­родной собственности. Несмотря на законность просьб, оно гордо отказалось расставаться с тринадцатью метрами бревен­чатого жилья без удобств. Понадобился небыстрый у нас судеб­ный процесс, чтобы отвоевать законное право людей жить под этой крышей. И стало мне, как сказал поэт, «и грустно и смеш­но». Неужели наше могучее народолюбивое государство, без всяких к тому оснований раздавшее и раздарившее Бог знает сколько заводов, пароходов, дворцов, вокзалов, целых отрас­лей промышленности и кто его знает чего еще, не могло сразу отдать эту халупу? Неужели из-за этого надо было судиться?

Стремление к ужесточению наказаний, естественно, привело к обращению группы депутатов к Президенту с просьбой отме­нить мораторий на смертную казнь. Невмоготу стало. Кажется им (некоторым вполне искренне), что вот станут расстреливать — и преступность резко пойдет на убыль.

Вопрос не так прост.

Как известно, по призыву зарубежных демократий в нашей стране принимаются меры к полной отмене смертной казни, как наказания жестокого и необратимого. На нынешнем этапе объ­явлен пока на нее мораторий. В обоснование этого много гово­рят и пишут о гуманизме. Приводят обширную статистику, сви­детельствующую о том, что преступность в периоды примене­ния смертной казни не снижается, а в периоды ее отмены не растет, что якобы свидетельствует о бессмысленности смертной казни, как наказания, не способного предупредить новые прес­тупления. Наконец, ссылаются на то, что общество не давало человеку жизни и потому не вправе его жизни лишать. Пусть меня не заподозрят в мизантропии и кровожадности, однако же, эти доводы неверны и потому не убедительны. Гуманизм по отношению к преступнику не должен иметь своей обратной стороной попустительство убийцам.

Рассуждения об отсутствии предупредительного воздействия смертной казни и вовсе лукавы —любое уголовное наказание характеризуется предупредительным воздействием двух видов: общим (т. е. способностью предупредить совершение преступ­лений другими лицами) и частным (т. е. способностью предотв­ратить совершение новых преступлений самим осужденным). Говорят, и, видимо, не без основания, что применение смерт­ной казни не способно запугать потенциальных убийц — и вер­но, почти никто из убийц, приступая к своему черному делу, не думает быть пойманным, и потому казнь других людей его от убийства, как правило, не отвратит. Так вот, даже если с этим согласиться, то ведь остается еще частнопредупредительное воздействие. Здесь без всякой статистики все ясно — расстре­лянный из могилы не встанет и новых убийств не совершит.

Наконец об отсутствии у общества права лишать человека жизни, т. к. оно ему, человеку, жизни якобы не давало. Позволю себе с этим не согласиться. Во-первых, человек не появляется на свет в результате самозарождения, как протоамеба из океа­на. Для того, чтобы зародилась жизнь каждого конкретного че­ловека, необходимы усилия двух других. Для того, чтоб только что вылезший на свет комочек кричащей материи стал челове­ком, нужны усилия многих — его надо вскормить, вспоить и воспитать. Гуманисты этого сорта намекают (а многие и не на­мекают, а говорят об этом достаточно открыто), что жизнь чело­веческая — порождение Творца, душу в человека вдохнул Бог и ему — не человеку — решать оставаться кому-то в живых или нет. И здесь лукавство. О том, что и как считает Бог по тому или

иному поводу трудно судить человеку, ибо неисповедимы пути Господни. И смертный грех гордыни — приписывать своим собственным воззрениям силу Божественного предначертания. Есть, правда, один источник, притом письменный, из которого говорят можно почерпнуть божественный промысел: Ветхий завет. Так вот, если верить Ветхому завету (а истинно верующий и усомниться в букве священного писания не должен!), то, ока­зывается, всепрощенчество как идеологическое основание для отмены смертной казни, оттуда вовсе не следует. Обратимся к первоисточнику. «Кто ударит человека так, что он умрет, да бу­дет предан смерти» (Исх. 21:12). «Если кто с намерением умертвит ближнего коварно [и прибежит к жертвеннику], то и от жертвенника Моего бери его на смерть». (Исх. 21:14). «Кто ук­радет человека и продаст его, или найдется он в руках его, то должно предать его смерти» (Исх. 21:16). «Кто ударит отца сво­его или свою мать, того должно предать смерти» (Исх. 21:15). «Кто украдет человека и, «Кто злословит отца своего или свою мать, того должно предать смерти» (Исх. 21:17). «Но если кто бу­дет врагом ближнему своему и будет подстерегать его, и вос­станет на него и убьет его до смерти, и убежит в один из горо­дов тех, то старейшины города его должны послать, чтобы взять его оттуда и предать его в руки мстителя за кровь, чтоб он умер; да не пощадит его глаз твой» (Втор. 19:11-12, 13). И этот перечень не полный — всего деяний, за которые предписано казнить смертию, не меньше, наверное, чем в нашем УК соста­вов с такими санкциями.

Общество применяет уголовное наказание как средство са­мозащиты. Если у общества нет других способов сделать че­ловека не опасным (путем убеждения или иным способом), то оно должно иметь право уничтожить того, кто опасен для жиз­ни окружающих. Не из мести (публицисты ее красиво называют возмездием), а из прагматических соображений безопаснос­ти. Иное абсурдно, ибо означает отрицание права общества на самозащиту адекватными средствами, отрицание права обще­ства на уничтожение убийц при сохранении права убийц на су­ществование (с возможными повторными убийствами) несмот­ря ни на что. Когда я работал в прокуратуре и выступал в судах в качестве государственного обвинителя, мне иногда приходи­лось по самым одиозным делам настаивать перед судом на рас­стреле подсудимых, и суд со мной почти всегда соглашался. Но я требовал расстрела убийцам не для того, чтобы отомстить за убитых ими людей, а из тех соображений, что они в любой

тюрьме и любой колонии не стали бы мирно отсиживать срок, а стали бы активно искать возможности освободиться и продол­жать вести захребетный образ жизни — в том числе ценой жиз­ни других. Они доказали это самим образом жизни, который и состоял у них в грабительской добыче денег, ублажении самых низменных своих страстей и убийствах — как привычном спо­собе удовлетворения страстей и страстишек.

Однако же все это не дает оснований для отмены моратория на смертную казнь. Все рассуждения о праве общества на нака­зание касаются только права наказывать виновных, права нака­зывать невиновных ни у какого общества быть не должно. Когда это происходит, то говорить приходиться уже не о праве, а о про­изволе. Именно поэтому сегодня я категорически против смерт­ной казни, ибо при нынешнем уровне предварительного след­ствия, прокурорского надзора и правосудия мы никогда не мо­жем быть уверены в том, что наказан действительный виновник.

Сегодня процессуальная культура предварительного (да и су­дебного) следствия упала до недопустимо низкого уровня, а презумпция невиновности, несмотря на широковещательные заявления руководителей страны о строительстве правового го­сударства и судебной реформе, вновь становится «факультетом ненужных вещей».

И раньше было беззаконие, и теперь есть. Однако раньше, в тоталитарные времена, руководители правоохранительных ор­ганов всех рангов и всех ведомств, ратуя за усиление борьбы с преступностью, не забывали все же о законности. Не всегда они были искренни при этом, но даже самые жесткие борцы с преступностью не забывали хотя бы говорить о том, что эта борьба должна вестись в рамках закона. Грустно от того, что те­перь — даже на парламентских слушаниях по вопросу об ук­реплении законности и правопорядка слова автора о законнос­ти вызвали гневные выкрики милицейских генералов из зала*. Сегодня, во времена демократические, даже самые высшие ие­рархи тех же ведомств откровенно призывают: «Хватит бороть­ся за права преступника, пора отстаивать права потерпевшего». На деле это означает, что ущемляются права не преступников, а обвиняемых, что далеко не одно и то же. По каждому, напри­мер, делу о серийных убийствах, прежде чем разоблачат действительного преступника, привлекают к ответственности (и осуждают, и наказывают) невиновных людей, а преступники

тем временем продолжают вершить свои кровавые дела. Дос­таточно здесь вспомнить о широко известном деле Чикатило. Напомню: за первое совершенное Чикатило убийство был привлечен к уголовной ответственности, осужден и по пригово­ру расстрелян не совершавший этого убийства Кравченко; Чи­катило же, пользуясь тем, что оперработники и следователи ув­леклись «разоблачением» Кравченко, совершил еще полсотни убийств. Нужно ли приводить другие примеры?

В нормальном, цивилизованном обществе эта информация должна была бы вызвать бурю негодования — невиновные осуждены, невиновные расстреляны! Я огласил этот нехитрый тезис на парламентских слушаниях в Совете Федерации. Увы! «Парламентские слушатели» встретили мои слова полнейшим безразличием. Я, впрочем, и не ожидал от них бурной реакции, но чтобы полное безразличие чтобы вообще никакой реакции?! Мысль эта, вообще-то, впервые высказана была не мной, а, го­раздо раньше меня, Ольгой Чайковской в книжке об И.М. Косто­еве — старшем следователе по особо важным делам прокурату­ры России (к сожалению, бывшем — сегодня он является членом Совета Федерации)* — и тоже никакого, по сути, резонанса.

Несть числа нападкам на суд: дескать, отважные сотрудники УОПов, УЭПов и УГРО денно и нощно излавливают главарей преступного мира, но продажные адвокаты разваливают дела, а сердобольные (во многих публикациях намекают на то, что и подкупленные) судьи отпускают разных «авторитетов» и «воров в законе» на свободу. Будучи достаточно близко знаком с си­туацией, готов утверждать, что «разваливают» дела не адвока­ты, а сами следователи — своей безграмотностью, увлечени­ем только одной (простейшей) обвинительной версией, небре­жением к процессуальным нормам. Результат процессуальной безграмотности оперработников и следователей, прокуроров и судей — осуждение невиновных и оправдание виновных. Боль­шинство следователей, прокуроров и, как ни странно, судей настроено скептически по отношению к суду присяжных: «На­ши следователи, — мол, — не готовы к такому суду. Всех прес­тупников присяжные будут оправдывать. Надо сперва научить следователей собирать и закреплять доказательства, а потом

уже думать о присяжных». Неясно только, а необоснованно осужденные, они что? — должны в тюрьмах гнить, пока следо­ватели научатся работать, пока они дорастут до уровня требо­ваний суда присяжных? Опять, как и в годы сталинских репрес­сий, интересы борьбы с преступностью поставлены выше инте­ресов отдельного человека. Как будто борьба с преступностью выиграет от осуждения невиновных (и, естественно, от безна­казанности действительных преступников, за которых будут от­бывать наказание невиновные люди)!

Недавно на мой вопрос о том, не смущает ли его низкое ка­чество следствия и судопроизводства, из-за чего осужденными нередко оказываются невиновные люди, один из сторонников отмены моратория на смертную казнь — видный гуманист, де­путат и кинодеятель — ответил: «Нет, не смущает». Вот так-то; нет, не случайно в фильме этого депутата слова об эре милосер­дия (напомню — выведенные авторами экранизированного ро­мана в заголовок) прозвучали весьма приглушенно, на втором плане, под сурдинку. Давайте назовем вещи своими именами: государство руками своих оперов, следователей, прокуроров и судей убивает невиновных, законодатели (принявшие УПК не дающий гарантий от необоснованных осуждений, но зато удоб­ный для нерадивых «раскрывателей» преступлений) попусти­тельствуют этим убийствам, а деятели, требующие отмены мо­ратория на смертную казнь, — подстрекают к убийствам. До эры милосердия еще, по видимому, еще очень и очень далеко, но это не повод, чтобы возрождать эру произвола и массовых казней невиновных.

Здесь я должен привести слова моего коллеги адвоката Су­ворова:

Им плевать, что в России-Матушке За один только прошлый век Все лимиты на смертные казнюшки Исчерпали на тысячу лет.

Наивно ждать цивилизованного человеколюбивого взгляда на проблему уголовного наказания от законодателей, «пода­ривших» нам в УПК РФ возможность применения судьей еди­нолично любого наказания вплоть до двадцатилетнего лише­ния свободы — только смертную казнь судья единолично на­значить не вправе (может и позволили бы законодатели, да Конституция не дает). Однако же именно это обстоятельство, то есть что теперь судья может приговаривать к столь длительным

Казнить нельзя помиловать - где поставить запятую?

срокам лишения свободы, и требует от законодателя особой ос­мотрительности при включении этого вида наказания в санкции статей Уголовного кодекса.

«Разве каждый из граждан не связан с государством тысячью жизненных нервов, и разве оно вправе разрезать все эти нер­вы только потому, что этот гражданин самовольно разрезал ка­кой-нибудь один нерв? Государство должно видеть и в наруши­теле... человека, живую частицу государства, в которой бьется кровь его сердца, солдата, который должен защищать Родину, свидетеля, к голосу которого должен прислушиваться суд, чле­на общины, исполняющего общественные функции, главу семьи, существование которого священно, и, наконец, самое главное — гражданина государства. Государство не может лег­комысленно отстранить одного из своих членов от всех этих функций, ибо государство отсекает от себя свои живые части всякий раз, когда оно делает из гражданина преступника»[††††].

Увы, государство слишком часто этого не хочет видеть и по­нимать. Так надо ли удивляться, что граждане нередко платят этому государству той же монетой?

Власть должна существовать для людей. А люди бывают раз­ные— это и пропивший свой бывший колхоз «Путь Ильича» (ныне ЗАО «Россия»), пахнущий навозом скотник, и гениальный виолончелист, и нобелевский лауреат во фраке с галстуком-ба­бочкой, и грязный бомж на вокзале, давно не бритый, не мы­тый и не помышляющий о галстуках. И преступник — из этого же человеческого ряда. Время от времени раздаются стенания на тему о том, что народ наш не так хорош, как его лакировоч­но изображали раньше, — и вороват, и ленив, и пьет чрезмер­но. Что ж делать, господа, другого, запасного народа Бог Вам не дал. И у этого именно народа вы на службе, а не наоборот. Не худо бы подумать о том, что у народа нашего (то есть у нас самих, ибо мы и есть народ, от бомжа до академика) власть не столь хороша, как нам бы хотелось, но вот тут как раз замена возможна (как минимум раз в четыре года).

* Это было абсолютно незаконное решение. По закону прокурор назначается на пятилетний срок и нельзя освободить его от должности раньше этого срока по такому поводу, как совершение в его регионе како­го-либо, пусть даже и самого тяжкого, преступления. Ильюшенко, как мне представляется, не мог посту­пить иначе. До его назначения исполняющим обязанности Генерального прокурора он, будучи в составе Комиссии по борьбе с коррупцией среди высших должностных лиц, «разоблачая» вице-президента Руцко­го, предъявил тогда еще Верховному Совету Российской Федерации ряд компрометирующих Руцкого до­кументов. Документы эти были направлены в Генпрокуратуру, а оттуда в прокуратуру Москвы для рас­следования. В ходе расследования было установлено, что подпись Руцкого в упомянутых документах

<< |
Источник: Костанов Ю.А.. Слово и «Дело» M.: Р.Валент,2006. — 328 с.. 2006

Еще по теме Казнить нельзя помиловать — где поставить запятую?:

  1. Определение секущих модулей и коэффициентов поперечных деформаций при отсутствии трещин
  2. Генезис теоретических представлений о персональных финансах[3]
  3. ГЛАВА 1. ПЕРЕВОД КАК МЕТОД ОСВОЕНИЯ СМЫСЛОВОЙ СИСТЕМЫ ТЕКСТА
  4. 1.4.1 Интегральная геометрическая характеристика формы области (коэффициент формы)
  5. Связь между дефектами структуры и оптическими неоднородностями в кристаллах.
  6. Описание мембранных деформаций
  7. Нахождение пределов прочности в направлениях главных напряжений в бетоне
  8. Рассмотрение деформаций арматуры
  9. Описание деформаций бетона при заданных секущих параметрах упругости
  10. 2.7 Вычисление трехмерных координат сопоставленных точек
  11. 2.6 Модель синтеза множества характерных точек и обобщения сегментов и контуров объектов полученных с разных оптико­электронных датчиков